Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Часть III. Disolución. Глава 1.

Часть III.

Разрыв

Глава 1.

К середине ноября Фортуната с каждым днем казалась все более удрученной . Наблюдая за ней, Бальестер бормотал себе под нос:
-Вот-вот, о чем я и говорю! Насколько лучше для нее было бы любить меня, чем сводить себя в могилу из-за этого прохвоста! Ох уж эти женщины! Они ничем не лучше тех ослов, которых так и тянет на край пропасти, и приходится бить их палками, чтобы согнать на безопасную дорогу.

Наблюдая из окна задней комнатке, где он всегда готовил лекарства, как она удаляется вниз по улице, Сегисмундо удрученно качал головой:
"Да уж, хороша подобралась команда, ничего не скажешь! Донья Лупе вне себя, бедняга Рубин совсем помешался, а эту голубку все тянет в чужую голубятню. И ведь она даже не подозревает, что я давно раскрыл ее тайну! Нет, я не собираюсь ее выдавать, это было бы недостойно благородного кабальеро. Да, конечно, она дала мне от ворот поворот, но я все равно ее не выдам... Я проследил за ней просто так, для себя; просто чтобы знать, куда ходит небезразличная мне особа... И теперь я не сомневаюсь, что она заходит сюда на обратном пути из своего любовного гнездышка, то есть моя аптека - всего лишь повод... Ах, Сегисмундо, ну что у тебя за память! - вдруг спохватился он. - Ты же обещал приготовить успокоительные таблетки для бедного Макси. Будем надеяться, эти таблетки хоть немного ее утешат, а то она прямо-таки с лица спала! - подумал он, вынимая из шкафа бутылку индийского бальзама. - Дай Бог, чтобы они принесли радость и успокоение моему несчастному другу; будем надеяться, что от этого чудесного средства у него хоть немного прояснится в мозгах..."

Спустя два или три часа Фортуната вошла в аптеку. Фармацевт заметил, что у нее весьма удрученный и даже испуганный вид. Вне всяких сомнений, ее терзала глубокая тоска, ужасная и необъяснимая, которую можно сравнить разве что с мечом, пронзившим грудь.
- Друг мой, - сказал Бальестер, - не бойтесь, я не полезу к вам с вульгарными утешениями. Хотя я вижу, что вы чем-то сильно расстроены; это, конечно, не мое дело, но я-то вижу, какая печаль у вас на сердце. Только не спорьте, пожалуйста . Ваше лицо для меня - словно открытая книга, самая прекрасная книга на свете. Я читаю в ней все, что происходит у вас в душе. Так что не отпирайтесь. Нет, я вовсе не претендую, чтобы вы изливали мне душу и рассказывали обо всех ваших горестях - во всяком случае, пока вы сами не поймете, что я - лучший врач, который сможет исцелить вас от них.

-Ах, бросьте, Бальестер, - хмуро ответила Фортуната. - Мне теперь не до шуток.

-Охотно верю... Должно быть, вам кажется, будто ваше сердце сдавили железным обручем...

-О... да!.. - воскликнула молодая женщина, еле сдерживаясь, чтобы не разрыдаться.

-Вы плакали; ваши глаза выдают вас.

- Ах, оставьте ваши глупости и не лезьте не в свое дело, - ответила она. - Слишком уж вы сегодня любопытны.

- Я всегда был проницателен, как дон Гарсиа. Возможно, кого-то другого вы и сумели бы обмануть, но только не меня. Я знаю, где вы только что были. Знаю, на какую улицу вы ходили, в какой дом, на какой этаж поднимались... Короче говоря, мне известно, что у вас произошло. Все та же история: "Ты меня разлюбил?" - "Нет, не разлюбил". - "Ты лжешь! " - "Вовсе нет. Как я могу тебе лгать?" - "Но ведь ты разлюбил меня?" - "Не разлюбил, потому что нельзя разлюбить то, что не любил никогда". - "Ты меня бросаешь?" - "Да, между нами все кончено". Одним словом, прости, прощай, и снова слезы в три ручья!

Сеньора де Рубин опустила голову, погружаясь в озеро глубокой черной тоски. Бальестер смотрел на нее, не смея ничего сказать, и лишь горько вздыхал, стараясь скрыть свою боль. Наконец, Фортуната, словно очнувшись, медленно поднялась со стула.

- Вы приготовили таблетки? - спросила она.

-Вот они, - ответил он, вручая ей коробочку. - Кстати говоря, вам бы они тоже не повредили.

-Мне? - удивилась она. - Мне не нужны никакие таблетки... И отстаньте, ради Бога; я пойду домой.

- Не отчаивайтесь, - посоветовал Сегисмундо, провожая ее до дверей. - Что поделаешь, такова наша жизнь: сегодня - горе, а завтра, глядишь, будет радость. Так что успокойтесь и принимайте вещи такими, как они есть, не привязываясь всем своим существом к одному человеку. Когда свеча догорает, надо зажигать другую... Вам надо набраться мужества и научиться презирать... Кто не умеет презирать, тот недостоин радостей любви. И, наконец, помните, милый мой друг, что я всегда с вами, и что вы всегда можете на меня рассчитывать как на верного друга, надежную гавань и просто доброго человека. До свидания!

Распрощавшись с аптекарем, девушка отправилась к себе домой. Доньи Лупе не было дома: как раз начался сезон аукционов и распродаж на Монте-де-Пьедад, где она пропадала целыми днями. Максимилиано долгие часы просиживал у себя в кабинете или в спальне, не высовывая носа даже в прихожую, погруженный в свои бесконечные раздумья, больше похожие на летаргический сон; обычно он лежал на диване, неотрывно разглядывая какую-нибудь трещину на потолке. Он никому не доставлял хлопот; не отказывался от еды, послушно принимал лекарства, безропотно выполнял все распоряжения и команды. Казалось, у него намертво отключилась воля, и он согласился быть ничем, чтобы со временем стать всем.

Оставшись в одиночестве, Фортуната хваталась за разные дела, пытаясь отвлечься от гнетущих мыслей. Увы, безуспешно: чем усерднее она работала, тем неотвязнее вставала перед ее глазами утренняя сцена.
"Я схожу с ума, - думала она, замачивая белье перед стиркой. - Я еще безумнее, чем бедный Макси. Это конец..."

"Каких же глупостей я наговорила... - думала она. - А он посмотрел на меня с таким холодным безразличием и сказал, что нам нужно расстаться. А я так устала - о, как же я устала! Тогда, в июне - я точно помню, что это было в июне, потому что тогда как раз устанавливали шатер для процессии выноса Тела Христова - тогда он мне сказал, что больше никогда меня не покинет, и как ему стыдно, что он уже дважды бросал меня, и я поверила, хотя в душе знала, что он снова лжет... Он уже давно искал предлог, чтобы избавиться от меня... О, Боже!.. Какое у него было лицо, когда он сказал мне это!..

"Не будь дураком, - сказала я тогда. - И не верь ангельскому облику своей женушки. Или ты и впрямь считаешь, что она не такая, как все остальные? Так вот, знай: твоя жена водила шашни с сеньором де Морено, тем самым, что внезапно умер той ночью. Тебе повезло, что это случилось: у него разорвалось сердце от безумной любви... И можешь мне поверить, что эта твоя праведница тоже его любила, и что они встречались - уж не знаю, где именно, но точно встречались, это уж как пить дать... Ты же умный человек и сам видишь, что здесь дело нечисто..." О, Боже благословенный, какое у него было лицо, когда он это услышал! Каким потоком ругательств он разразился..."

Эти его роковые слова до сих пор звенели у нее в ушах, и все ее тело охватывала дрожь. Снова и снова звучали они у нее в ушах, подобно мелодии из сломанной музыкальной шкатулки, которая, едва отзвучав, тут же начинает играть снова.
"С чего это ты решила, будто бы ты - такая же, как моя жена? - бросил он с холодной злостью в голосе. - Как тебе вообще в голову пришла подобная мысль? Да будет тебе известно, моя жена - святая женщина! Она - настоящее совершенство. Я не заслуживаю такой женщины, как она, но это не мешает мне уважать ее и восхищаться ею. Я достаточно знаю свою жену, чтобы не поверить столь гнусной клевете. Я доверяю ей абсолютно и безоговорочно, и ничто на свете не сможет поколебать моей веры, а теми более, ты, лживая сучка!

Она так совершенна, так добродетельна, так безупречно верна мне. Никогда не скрывала она от меня своих мыслей и чувств, они всегда были передо мной, как на ладони! О, как бы я хотел, с такой же искренностью поверять ей собственные мысли и чувства! И вот являешься ты и начинаешь нести гнусную ложь! И теперь я вижу, насколько она выше и чище тебя - вижу и удивляюсь, как я не замечал этого раньше? Ты сама оттолкнула меня от себя, посмев сказать о моей жене, будто бы она - такая же, как и ты, или что там ты еще себе напридумывала... И скажу тебе, ты меня разочаровала, показав мне ту бездонную пропасть, что отделяет тебя от нее. Я сравниваю тебя с ней, и если это сравнение оказалось не в твою пользу, то это только твоя вина. В заключение позволь сказать, что буду тебе очень признателен, если ты перестанешь говорить гадости о моей жене. А если снова посмеешь открыть рот, то не попадайся больше мне на глаза до конца жизни".

Иными словами: "Я давно хотел избавиться от тебя, но не знал, как выбраться из этой истории, сохранив при этом лицо, а теперь ты сама дала мне повод!"
Быть может, Аурора что-то напутала? До сих пор я была в ней не сомневалась, но теперь даже не знаю... Быть может, я и ошибаюсь... Быть может, этот кабальеро и в самом деле ни при чем. Но это ещё не значит, что она ни в чем не повинна..."

Снова и снова звучали у нее в ушах его жестокие слава: "Если ты еще хоть раз явишься мне на глаза..."
- Ах, мошенник! - повторяла она, пытаясь заглушить его голос, неотвязно звучавший у нее в голове. - Тогда, в июне, ты не говорил мне подобных слов. Ты говорил совсем другие слова: "Я тебя люблю", " Я тебя обожаю". Я помню, как мы с тобой тогда смеялись над этой твоей праведницей, но при этом и ты и я верили в ее непогрешимость.

Святая, говоришь? Зачем ты меня обманываешь? Святая! Вот и отправляйся к своей святой! А я умываю руки и тоже больше не хочу тебя видеть... Ну почему, почему ты никак не можешь его разлюбить?.. - спросила она у себя. - Почему ты так упорно перебираешь в памяти каждое его слово, словно надеешься найти в них хоть что-то, что могло бы его оправдать?.. "Я сравниваю тебя с ней, и сравнение, уж поверь, не в твою пользу. Так что теперь сама на себя пеняй!" И еще он мне сказал, что я - настоящая шлюха, что я никогда не стану порядочной женщиной, как бы мне этого ни хотелось... Эти слова меня словно огнем обожгли... они и теперь меня жгут... Стоит вспомнить - и у меня сжимается горло, и слезы льются из глаз. Это же надо: сказать мне такой! Мне - той, что ради него готова отдать все на свете!.. Но, Боже, разве я виновата, что эта красивая девушка - настоящий ангел? Все ее добродетели служат лишь для того, чтобы унизить меня. Неблагодарный!"

Чтобы хоть как-то поправить дело, она попыталась убедить его, что, возможно, ошиблась:
"Ну, не сердись, не принимай так близко к сердцу. Возможно, это действительно ложь. Откуда мне это знать? Ты же не думаешь, что я сама все это придумала? Я это сказала лишь для того, чтобы ты знал: мне не нравится, когда тебя обманывают. Если тебя это так беспокоит, то знай, что мне об этом сказала Аурора".

"Если это так, то я ей язык вырву! - вновь разозлился Хуан. - Это не женщина, это - змея, завистливая, лживая интриганка. Неужели ты сама этого не видишь?"

Да, он может все простить, но оскорбленной гордости не простит никогда.
"Ты на меня сердишься?"
"По-твоему, ты этого не заслужила?" - язвительно осведомился он.
"Ну, давай будем считать, что я тебе ничего не говорила?"
"Не могу, - ответил он. - Ты оскорбила меня, ты упала в моих глазах. Тебе, конечно, этого не понять: ты же понятия не имеешь, что такое нравственность". Не стоит рассчитывать на уважение других людей, если не умеешь держать язык за зубами".

"Не говори так".
"Не смей затыкать мне рот! Хватит того, что ты оклеветала мою жену. Мое к ней уважение и любовь настолько безмерны, что затмевают все другие чувства. Зато я вижу, насколько я сам ничтожен и жалок; ты - зеркало моей совести, в котором я вижу себя - и ужасаюсь".

Когда он начинает говорить таким тоном, у меня внутри все сжимается... Он назвал меня непотребной девкой... А когда он пускается в эти свои разглагольствования - это верный признак того, что он собирается меня бросить. Бог мой, я больше не могу так жить! Для меня это хуже смерти..."

"Уже уходишь?" - звучал в ее ушах их утренний диалог.
"Ты считаешь, у меня много времени?"
"Придешь в понедельник?" - спросила она.
"Не могу обещать".
"Опять начинаются эти твои штучки!"
"Никто не заставляет тебя их терпеть".
"Давай не будем ссориться, - мягко ответила она. - Скажи мне, что ты любишь меня".
"Раз уж мы расстаемся, не вини в этом меня, потому что виновата здесь только ты".
"Я?" - удивилась она.
"Да, ты, если оказалась способной на подобные пошлости".
"Ну, что ж, как хочешь... - ответила она. - Ты, как всегда, прав... Прощай".
"До свидания".

И тут она внезапно обнаружила, что так и не положила белье в таз. Рубашки, блузки и прочие вещи лежали перед ней, совершенно сухие, и, должно быть, умирали от смеха, когда она их выжимала, равно, как и стоявший рядом таз с водой.
В эту минуту в столовую вошла Папитос, держа в руках вычищенные ножи, которые собиралась убрать на место. При виде столь странного зрелища она в растерянности замерла на пороге.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/244365

Переводчики: passiflora, Iria