Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 5.

Глава 5.

Кажется, это случилось в день Благовещения, когда Рубин с ножом в руке выскочил из комнаты и принялся гоняться за Папитос, крича, что сегодня-то он уж точно ее зарежет. Тетя и Фортуната перепугались ни на шутку; с большим трудом им удалось отобрать у него орудие убийства, хотя это всего-то был столовый нож, которым весьма затруднительно было бы лишить кого-то жизни. но скандал вышел ужасный, и визги Папитос были слышны по всей округе. Словно ошпаренная, она выскочила из комнаты сеньорито, который преследовал ее по пятам с выражением холодной решимости на лице; маленькая мартышка спряталась за юбкой хозяйки, истошно крича:
-Он меня убьет, он хочет меня убить!

Фортуната бросилась его усмирять, однако, несмотря на то, что была гораздо сильнее, не смогла бы с ним справиться, если бы на помощь не подоспела донья Лупе. Он сопротивлялся настолько яростно, что им стоило невероятных усилий скрутить его и вырвать у него нож.
-Я убью ее! - хрипел Макси. - Я выпущу ей кишки!.. Я ей...
Чуть позже выяснилась, что Папитос неосторожно попыталась с ним спорить, и именно этим его разозлила. Надо сказать, что донья Лупе с самого начала что-то такое и заподозрила, а потому, едва Фортуната увела Макси обратно в спальню, надеясь его успокоить, хозяйка потребовала от маленькой мартышки полного и правдивого отчета. В конце концов, после нескольких щипков, ей удалось-таки вытянуть из девчонки правду о том, что произошло между нею и Максимилиано.

-Поверьте, сеньора, - повторяла она, глотая слезы. - Я не виновата, он сам первый начал, я ни слова не сказала... Я собирала посуду со стола, и тут он бросился на меня, и стал спрашивать, что я предпочитаю: верх или низ... Я не поняла, о чем он говорит, и мне вдруг стало смешно... А потом он вдруг начал говорить разные глупости, которые уж совсем ни в какие ворота не лезут... Вы знаете, сеньора, что он сказал? Что у сеньориты Фортунаты был ребенок, и что скоро будет другой. Я чуть со смеху не покатилась, и тогда он схватил нож и бросился на меня. Если бы я не отскочила, он бы точно порезал меня на кусочки...

-Ну, хорошо; ступай пока на кухню, и запомни на будущее: что бы он ни сказал, какую бы глупость ни сморозил - ты на все послушно киваешь и говоришь "Аминь".

Этот случай, несомненно, указывал на то, что бедняга окончательно помешался, и обе сеньоры не находили себе места от страха и беспокойства.
Не прошло и недели, как все повторилось. Макси опять удалось раздобыть нож, и он пошел с ним на свою тетю, заявляя при этом, что собирается освободить ее душу. Хорошо еще, рядом оказался сеньор Торквемада, которому без труда удалось его обезоружить; но бедная донья Лупе чуть не умерла со страху, и ей пришлось даже выпить рюмочку настойки. Можно ли удивляться, что эта достойная сеньора чувствовала себя несчастнейшей среди всех сеньор и дам на Земле, отягощенной всеми земными печалями, какие только можно вообразить. И не одна только жалость к самому любимому своему племяннику бередила ей душу; были и другие думы, что сокрушали ее великий дух.
Хорошо, что она хотя бы выяснила отношения с Фортунатой, и все между ними было решено к обоюдному удовольствию.

-Послушай, - сказала донья Лупе однажды вечером. - кончай свои фокусы! Давай уж поговорим начистоту, без всяких уверток и отговорок. Кого ты надеешься обмануть? Ну, хорошо, допустим, Макси сумасшедший, но ведь я-то в своем уме? К чему все эти твои тайны?

После долгого молчания Фортуната наконец-то решилась ответить, хоть это и стоило ей неимоверных усилий:
-Я ничего ему не говорила. Он сам догадался. Я никому бы не сказала об этом, а уж ему - и подавно...

-Ну, конечно, ему - и подавно! - повторила донья Лупе, сверля несчастную грешницу буравами своих зрачков.

-Да, потому что он никогда не должен был об этом узнать, - продолжала она, буквально выдавливая из себя каждое слово. - Я хотела сказать вам, но мне было так стыдно, что я так и не решилась. И теперь, когда вы все знаете, мне остается только попросить у вас прощения, собрать мои вещи и уйти из этого дома. И теперь уже - навсегда.

Вдова Хауреги хорошенько призадумалась, прежде чем ответить, ведь вопрос был действительно очень серьезный. В голове у нее вертилось множество самых разных, несовместимых между собой, решений, и она не знала, какое из них должна выбрать. Более всего терзала ее мысль о том, что капиталы Фортунаты навсегда уплывают у нее из рук, и сердце ее кровью обливалось, стоило об этом подумать. Сколь гибкой ни была ее совесть, но все же она не допускала даже мысли о том, чтобы присвоить чужие деньги. Понятие чужого было для нее священно, и, хотя она никогда не упускала случая обогатиться за счет других, она никогда не решилась бы покуситься на чужое достояние, доверенное ей на хранение. Нет, она должна вернуть Фортунате все ее деньги - все то, что было вручено ей на хранение, вместе с набежавшими процентами - а там, надо сказать, натекла уже изрядная сумма. Конечно, расставание с деньгами причинит ей столь же безмерную боль, как если бы она провожала на войну единственного сына. Ведь как сын может погибнуть в бою, так и эти деньги, тут же вернувшись к прежнему своему владельцу (в чем она нисколько не сомневалась), тоже непременно погибнут, канув в пучину кутежей и пороков.

Однако, ничуть не менее мучительной оказалась для нее мысль о том, чтобы пойти на компромисс, все ее существо охватывала безумная ярость при одной мысли о том, что эта бесстыдница принесет в их семью своего младенца, нагулянного на стороне. Самое главное, это никак не удастся скрыть, правда очень вылезет наружу; а уж этого донья Лупе никак не могла допустить, пусть даже ей пришлось бы лишиться не только чужих денег, но и своих собственных... Хотя нет, своих собственных - это уже чересчур сильно сказано; но, в любом случае, гнев ее не имел границ.

А что скажут люди?.. Что скажут подруги, в глазах которых донья Лупе всегда была столпом благопристойности и добродетели? Ведь никто не поверит в законность ребенка сеньоры де Рубин: ведь в то время, когда он был зачат, Макси был болен и находился в больнице. Одурачить все равно никого не получится; а тут еще к позору добавилась бы попытка обмана. И пошло бы повсюду мытье костей, будто бы донья Лупе - укрывательница и потаковщица. Казалось, она уже слышит все эти перешептывания за спиной:
"Вы только посмотрите на нее: такая гордая, такая несгибаемая - и теперь вытирает сопли этому отродью, которое ее шлюха-племянница принесла в подоле. Не иначе, ей хорошо заплатили. Папаша - человек богатый; верно, дал хорошие отступные".
От одной только мысли о том, что о ней могут сказать подобные вещи, со лба достойной вдовы потекли капли холодного пота размером с горошину.

"К тому же, с нее станется, - думала вдова, - сообщить всем, что бедный Макси столь же непричастен к рождению этого младенца, как я. Уж она-то разнесет об этом по всему свету, ведь всем известно, что язык у нее за зубами не держится. Хотя, если уж выбирать между двух зол, то я предпочитаю, чтобы люди узнали правду; тогда, по крайней мере, никто не станет шушукаться за моей спиной, его это ребенок или не его..."

Нет уж, хватит с них этой девки! И так уже она стала для них настоящим проклятием, это из-за нее Макси сошел с ума! Все ведь так и случилось, как предрекала донья Лупе: он слишком слаб, чтобы справиться с такой женщиной; она неминуемо довела бы его до могилы или сумасшедшего дома. Ей давно следовало признать то, на что она слишком долго закрывала глаза: между Фортунатой и семьей доньи Лупе легла непреодолимая пропасть. "Эта женщина умерла для меня", - могла бы сказать донья Лупе всем своим друзьям. Казалось, тень старика Хауреги встала у нее за спиной, стремясь поддержать в этом решении свою добродетельную вдову. Казалось, покойник вышел из собственного портрета, покинув пределы позолоченной рамы, чтобы заявить своей половине:

"Если ты не выгонишь из дома эту пташку - тогда уйду я, я вырву эту страницу из книги своей жизни, и ты меня больше не увидишь. Выбирай: или я, или она."
Однако же, когда сама пташка повторила, что уходит из дома, донья Лупе не знала, что и ответить.
-Ну и чего, в таком случае, ты ждешь? - спросила она наконец. - Честно говоря, я рада, что у тебя, по крайней мере, хватает совести, чтобы не задержаться здесь еще немного. Еще одного скандала я не потерплю.
Затем она провела Фортунату в свой кабинет и рассказала ей, какими суммами та располагает. Фортуната спокойно и хладнокровно ответила, что не собирается забирать свои деньги, а будет пользоваться только доходами с них.
-Что я буду делать с этими деньгами? - спросила она. - Пусть останутся у вас; а я буду хранить векселя и каждый квартал приходить к вам за процентами.

Донья Лупе так и застыла на месте, широко разинув рот, куда едва не влетела муха. Первой ее мыслью было с негодованием отказаться от почетной роли хранительницы капиталов этой особы; однако, вскоре эта мысль показалась ей не слишком разумной. Какое-то время они ожесточенно спорили: одна настаивала на том, чтобы вернуть деньги, другая во что бы то ни стало желала оставить их в руках женщины, которая лучше всех знает, как сохранить и приумножить ее капиталы. Каждая твердо стояла на своем. Надо сказать, что донья Лупе весьма опасалась, что если деньги племянницы останутся у нее, то им волей-неволей придется поддерживать отношения, что эти злосчастные деньги станут тем самым мостиком, соединяющим, с одной стороны, безупречную добропорядочность, а с другой - полную безнравственность. Более того, оставить у себя эти деньги - означало бы по-прежнему оставаться родственницей Фортунаты, что в эту минуту казалось для нее совершенно немыслимым... Но в то же время, выпустить из рук эти драгоценные реалы, отдать на милость хозяйки, которой ничего не стоит пустить их по ветру... И опять же, если вспомнить знаменитые слова Иисуса, столь любимые ею: "Как горестно видеть в руинах столь прекрасный город..."

Они долго обсуждали этот вопрос, причем, обе стороны делали все, чтобы решить его как можно деликатнее. В конце концов было решено, что капитал останется в распоряжении доньи Лупе. Сумма его составляла уже тридцать тысяч реалов: двадцать тысяч - те, что дал Фейхоо, а десять с лишним тысяч набежали уже потом, благодаря акциям военного займа (?), в которые Торквемада столь выгодно вложил деньги. В последние дни года, буквально накануне кризиса, Торквемада успел обналичить почти всю сумму, и теперь она лежала в комоде сеньоры, дожидаясь нового вложения, которое дон Франсиско вскоре собирался сделать на паях с сеньором комендантом. Что же касается банковских акций, переведенных на ее имя доном Эваристо, то курс их остался прежним, и Фортуната ничего не потеряла.

Банковские билеты тетушка Макси хранила в ящике своего секретера, вынимая их лишь раз в четыре месяца, когда собиралась ехать в банк, чтобы получить дивиденды. По поводу этих ценных бумаг никаких разногласий между женщинами не возникло. Фортуната была рада их забрать, а донья Лупе не возражала, поскольку ей вовсе не хотелось хранить у себя эти акции, которые, по ее мнению, лишь попусту занимают место, будучи при этом совершенно непригодными для их с доном Франсиско гениальных финансовых комбинаций. Так что хранение в доме этих бумаг приносило ей куда больше хлопот, чем пользы, и она была только рада от них избавиться. Тридцать тысяч реалов остались лежать в дальнем углу комода, по-прежнему тщательно и любовно спрятанные. К деньгам донья Лупе относилась, как к собственным детям, которых она никогда не имела.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/244369

Переводчики: passiflora, Iria