Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 2.

Глава 2.

Проснувшись однажды утром, она увидела, что ночью выпал снег. Картина, представшая ее глазам, была необычайно красива: крыши, террасы, перила балконов - все очерчено пухлой каймой чистейшего снега; деревья словно окутаны белоснежными одеялами, а на плечах короля Филиппа III вдруг выросла горностаевая шуба. В скором времени она снова взглянула на площадь, чтобы полюбоваться, как тает снег и его волшебное очарование исчезает под солнечными лучами; как в белом снежном покрове крыш появляются черные проплешины; как белые одеяния, покрывавшие сосны, превращаются в тающие хлопья; как, наконец, горностаевая шуба короля Филиппа потоками влаги устремляется вниз по его бронзовому телу.

Снег, такой белый и чистый с утра, к полудню превратился в грязную кашу, которую дворники поливали из шлангов, смешивая с грязью, чтобы потом все вместе сбросить в сточную канаву. Смотреть на это было весело, особенно, когда грязный снег под напором струй воды разлетался вокруг тяжелыми мокрыми хлопьями, а мальчишки с метлами дружно принимались раскидывать очередную снежную кучу. Фортуната беззаботно наблюдала за этой картиной, как вдруг...

О, Боже, она увидела своего мужа!
Да, это был он, Максимилиано, выходивший на площадь из-под арки 7 Июля. Правда, ему тут же пришлось отступить назад; более того, смешно подпрыгнуть, потому что дорогу ему преградила бьющая из шланга струя воды.
В испуге молодая женщина бросилась прочь от окна; но вскоре снова решилась выглянуть, подумав при этом:
"Он все равно меня не увидит... Ему даже в голову не придет, что я так близко... Ну, давай! Ну, поворачивай скорее... Зайди в какой-нибудь подъезд... Хотя нет, он, конечно же, держит путь в кафе "Петух", чтобы встретиться там со своим братцем. Два сапога - пара! И как только они отпускают его одного? Ох, боюсь, добром это не кончится! Бедный парень..."

Но потом Макси вылетел у нее из головы, и она вспомнила о нем лишь вечером, перед тем, как лечь спать. Тетя еще не вернулась домой, и она была в квартире одна.

"Право, что за дикость - выпустить его одного на улицу! Он же может заблудиться или, того хуже, влипнуть в какую-нибудь историю... Сама не знаю, что со мной происходит, но сейчас, увидев его одного, я стала за него бояться... Мне страшно подумать, что с ним может случиться... Просто счастье, что он не знает, где я; ведь я сделала все, чтобы он меня не нашел. Но есть ли на свете тайна, которую можно сохранить в наши дни? Не дай Бог, какой доброхот ему проболтается, и тогда для меня начнется новая головная боль...

Как бы он не надумал убить меня! Но это мы еще посмотрим! Не так-то просто ему будет со мной справиться: я одним ударом вышибу из него дух! Но что, если он проберется сюда, когда меня не будет дома, спрячется где-нибудь за шторой, дождется меня и - пиф-паф! - выстрелит из револьвера? Нет, мне следует быть очень осторожной. И никому не открывать дверь, пусть даже придет сам Иисус Христос. А еще я скажу моей тете, что нам нужно нанять прислугу - какую-нибудь скромную и услужливую девочку, вроде Папитос, которая не станет доставлять особых хлопот. А то сижу целый день одна в этой клетке!.. Ах, ну, слава Богу, вот уже заскрежетал ключ в замке: должно быть, тетя вернулась. Но точно ли это она? Может быть, кто-то подобрал ключ, чтобы проникнуть в дом и убить меня?.."
- Тетя, тетя, это вы? в испуге закричала она.

-Да, это я, - ответила Сегунда. - Что с тобой случилось? На тебе лица нет!

-Ничего, все в порядке. Просто я боюсь оставаться одна: мне все время кажется, заберутся воры, убийцы и Бог знает кто еще...

По ночам она не могла уснуть, пока не услышит, как часы на Каса-Панадериа бьют полночь. Она явственно слышала, как бьет колокол; потом его звук стихал, словно растворялся в воздухе, отзываясь дрожью оконных стекол. Фортунате в ее душевном смятении в эти минуты казалось, будто бы сам ветер явился на площадь, чтобы поиграть со временем. Когда часы начинали бить, ей казалось, что вот сейчас ветер возьмет время на руки и унесет далеко-далеко...

Для компании и услуг она взяла в дом девочку, дочку одной торговки, подруги Сегунды. Маленькую служанку звали Энкарнасьон, и она казалась очень смышленой. Первым делом хозяйка дала ей указание:
-Смотри, если ты встретишь на улице незнакомого человека - скажем, этакого тощего бледного типа с жидкими всклокоченными волосами, и он станет у тебя спрашивать, живу ли я здесь, - отвечай, что не живу. И никому не открывай дверь, когда меня нет дома. А если я дома, то сначала посмотри, кто звонит, а потом скажи мне: так, мол, и так, сеньорита, пришел такой-то сеньор (или такая-то сеньора), и опиши, как они выглядят. Смотри, хорошенько запомни, что я тебе сказала. И моя тетя скажет тебе то же самое. А если ты нас не послушаешь, знаешь, что мы с тобой сделаем? Мы тебя схватим и отправим в тюрьму. И не думай, что скоро оттуда выберешься: ты там проведешь по меньшей мере три года.

Перепуганная девочка очень старалась выполнять ее приказы от первого до последнего слова. И когда однажды в воскресенье раздался звонок, она тут же прибежала к хозяйке:
-Сеньорита, там пришел один сеньор с большими бакенбардами, очень важный... и у него еще такой голос, что невозможно ослушаться.
Фортуната выглянула в дверное окошко.
Это и в самом деле был Бальестер.
-Скажи ему, пусть войдет, - сказала Фортуната.
Она и в самом деле была рада видеть его: ведь он должен был знать, что происходит у них в семье, и мог бы рассказать, какого дьявола Макси пускают свободно гулять по улицам.

Видя такую ее радость, добрый фармацевт даже смутился.
Он был одет в костюм из (?) и тщательно причесан в парикмахерской; волосы его были гладко зачесаны со лба на затылок и так густо напомажены, что пахучие черные капли стекали с волос на воротник. На ногах у него были новые ботинки, а на голове - модная шляпа-котелок.
-Я так хотел увидеться с вами... - сказал он. - Но я не смел прийти к вам... В конце концов донья Лупе велела мне навестить вас, и тогда я наконец-то решился. Нет-нет, не бойтесь, Максимилиано не узнает, где вы живете. Я сделаю все, чтобы он ничего не узнал. Кстати, хотите верьте, хотите нет, но он пришел в себя; теперь он производит впечатление разумного человека; по крайней мере, разговаривает нормально, никакой чепухи не городит.

Фортуната казалась несколько смущенной, поскольку, несмотря на то, что формально она по-прежнему оставалась сеньорой де Рубин, но все же она несколько стыдилась двусмысленности своего нынешнего положения. Она даже покраснела, когда Сегисмундо соощил ей о цели своего прихода.
- Донья Лупе просила вам кое-что передать. То есть, она сказала, что, если вы хотите, то можете обратиться за помощью к дону Франсиско де Кеведо... Этот человек знает свой долг, он очень опытный врач, и очень ответственный...

-Не знаю, посмотрим... - пробормотала она в растерянности, опустив глаза. - Я подумаю... Может быть, потом...

-Когда потом? Донья Лупе сказала, что это ожидается в марте. Сегодня у нас 20 февраля. Так что отнеситесь к этому серьезно. К тому же, это может случиться и раньше... Так что все должно быть готово заранее.

И тут, призвав на помощь всю свою галантность, добавил:
-Поймите, я это говорю потому, что беспокоюсь о вас. Помните, что бы ни случилось - я все тот же Сегисмундо, ваш друг, и, если вам понадобится моя помощь, вспомните обо мне... И молчать я умею...

Фортуната была весьма удивлена, если не сказать - потрясена, когда аптекарь сказал ей, что ее делами весьма интересуется вдова Хауреги.

-Не знаю, что с ней приключилось, друг мой, - рассказывал Бальестер, - но наша министерша за эти дни прямо-таки извела меня вопросами, не собираюсь ли я вас навестить. "Сама-то я к ней не пойду, - сказала она. - Но кто-то ведь должен за ней присматривать, нельзя же бросить ее на улице, как собаку". Вот после этого я решился прийти, и я счастлив, что вы рады меня видеть, что мы остались добрыми друзьями. Мы договорились с Кеведо, он скоро придет. Да, мы должны быть готовы ко всему: неизвестно, к добру это или к худу. Нет, что за черт! Только этого вам и не хватало! Как будто мало вы уже натерпелись... О, Боже, что за дурная голова, чуть не забыл! - с этими словами он вложил ей в руку увесистый кошелек.

- Госпожа министерша передала мне для вас эти деньги, - пояснил он. - Вот посмотрите, здесь написана сумма: тысяча двести пятьдесят три реала. Должно быть, это проценты с вашего капитала. Так вот: она долго думала, кого бы к вам послать, чтобы передать свои предложения и пожелания, а потом вдруг сообразила: "Ах, знаю! Ну, конечно, Сегисмундо! Пусть сходит к этой сумасбродке и передаст ей мое деньги и сообщение".Но вы знаете, - снова смутился он, - к сожалению, я смогу вас навещать только по воскресеньям или в свободное время, которого у меня теперь не так много: ведь в аптеке со мной теперь остался один Падилья, и времени у меня совсем не остается. Если бы я мог, я бы навещал вас каждый день, утром и вечером - если бы вы, конечно, позволили. Но что делать, если злодейка-судьба вставляет нам палки в колеса, где только может?

Еще раз повторив свои предложения и заверения, он удалился, оставив Фортунату в полной растерянности, что Сегисмундо оказался совсем не таким, каким она его всегда считала. Кто бы мог подумать, что этого нелепого раздолбая такое доброе и верное сердце!
При этом несчастной девушке казалось странным, что Аурора до сих пор так ни разу ее и не навестила; но почему-то она забыла попросить аптекаря, чтобы он спросил об этом у сеньор Саманьего. Ну, ничего, она попросит его, когда он вернется.

Сменив адрес и начав новую жизнь, сеньора де Рубин возобновила отношения кое с кем из прежних знакомых своей семьи, с которыми за последние годы совершенно потеряла связь. Как ни странно, одним из них оказался Хосе Искьердо. Началось с того, что он несколько раз поужинал вместе с сестрой и племянницей, а потом, по своей паразитической привычке, стал проводить у них дома все свободное время. Фортуната отметила, что ее дядя весьма переменился к лучшему: стал таким вежливым и предупредительным, каким Фортуната никогда его не знала, перестал употреблять грязные слова, излечился от своего безумного честолюбия и мрачного пессимизма и больше не ругал без отдыха свою злосчастную судьбу. Одним словом, наш добрый Платон покончил наконец со своей бродячей жизнью и обосновался под уютным раскидистым деревом, отягощенным множеством чудесных плодов, которые никто не собирался у него отнимать.

Во всем Мадриде не было лучшего натурщика, и художники за него чуть ли не дрались. Искьердо выглядел измученным и усталым. У него было столько заказов, что он сетовал, что у него только одно тело, а не три или четыре: тогда он мог бы заработать намного больше. Во всем мире не было для него более подходящей работы, потому что это, черт возьми, вообще была не работа! Здесь не нужно было ничего делать, только позировать, а всю работу делал художник, обостряя все свои пять чувств и глядя на него, как жених на невесту.
В эти дни февраля 1876 года он неустанно рассказывал сестре и племяннице, какая распрекрасная работа свалилась ему в руки. Одному художнику он позировал в виде Предвечного Отца, создающего свет; другому - в виде короля Хайме, въезжающего в Валенсию верхом на коне; третьему - в виде Навуходоносора, стоящего на четвереньках; четвертому - в виде какого-то типа по имени Эней, несущего на плечах отца.

Несколько раз она посылала его в большой магазин Саманьего - купить материй или кружев для приданого, которое готовила для будущего ребенка; но теперь она никогда не ходила туда сама. Несколько раз она заходила в тот магазин, но Аурора ни разу не вышла с ней повидаться. Быть может, она стеснялась знакомства с Фортунатой, которой явно не хватало образования, и она так и не сумела избавиться от своего уличного выговора; а быть может, у Саманьеги были какие-то свои причины избегать встреч с ней, и Фортуната, со своей стороны, не хотела навязывать ей свое общество. "Утонченность - это, конечно, хорошо, но вот спесь - нет", - думала она.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/244375

Переводчики: passiflora, Iria