Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Часть V. La razón de la sinrazón. Глава 1.

Часть V.

Логика безумца

Глава 1.

Состояние Максимилиано продолжало улучшаться, из чего его тетя и брат сделали вывод, что разлука с женой оказалась ему весьма на пользу, поскольку именно присутствие жены, по их мнению, провоцировало приступы его бешенства. Всю зиму его продолжали лечить циркулярным и шотландским душем, а также бромидом натрия. Поначалу, если Хуан-Пабло по каким-то причинам не мог вытащить его на вечернюю прогулку, это делала тетя, которая пребывала в добром расположении духа, поскольку все аукционы и тяжбы завершились к полному ее удовольствию.

Кафе состояло из двух помещений, разделенных толстой каменной стеной и соединенные аркой; несмотря на эту странность архитектуры, из-за которой здание казалось похожей на масонскую ложу, оно вовсе не выглядело мрачным. В дальнем помещении, где обосновалась Рефухио, всегда хватало простого люда, а поскольку места там было мало, то все посетители собирались за одним столиком общей компанией. Рефухио это льстило: здесь она чувствовала себя звездой светского салона, блестящей законодательницей мод. Она ощущала себя настоящей королевой этого маленького кружка, с достоинством принимала комплименты и отпускала шутки, над которыми все присутствующие были вынуждены смеяться. Садилась она всегда в одном и том же месте: в углу, где ей было удобнее всего играть роль хозяйки вечера и принимать знаки внимания. Стоило Макси появиться в кафе, как эта его, с позволения сказать, невестка усаживала его рядом с собой и принималась всячески оглаживать и ухаживать с поистине материнской заботой, давать всевозможные советы самого интимного свойства, обращаясь при этом к нему на "ты" и называя "мой дружочек".

Он прямо-таки не знал, как от нее отделаться, а потому едва принимал участие в беседе, что не мешало ему, однако, внимательно слушать. В тот вечер бедный парень, как всегда, в полном молчании пил свой кофе, сидя рядом с Рефухио, когда вдруг заметил двоих мужчин, сидевших за соседним столиком, причем, один из них показался ему знакомым. "Думай, Макси, думай, - велел он себе. - Где ты мог его раньше видеть ?" В конце концов, он вспомнил этого человека: это был Пепе Искьердо, дядя его жены, которого он прежде видел лишь один раз. Они тогда с Фортунатой гуляли по улице Ронды, этот тип как раз попался навстречу, и Фортуната представила его мужу. Атмосфера в кафе царила самая доверительная, и вскоре парочка перебралась за их столик.

Сначала разговор шел о политике, затем - о войне, и, наконец - о власти денег; а поскольку политика и война являются основой Истории, то разговоры вертелись и вокруг Французской революции - той самой зловещей эпохи, когда, как всем известно, многие невинные души лишились головы. Но, позвольте, разве возможно, чтобы Искьердо слушал разговоры об Истории и не вставил бы при этом словечка? Никак невозможно, ибо сей великий натурщик был человеком широко образованным и знал, что, например, Навуходоносор - это был царь, который ел траву; что дон Хайме въехал в Валенсию верхом на лошади, а Эрнан Кортес - это был такой чудак, который развлекался тем, что жег корабли. А потому, думаю, нетрудно представить, каких глупостей наговорил этот человек о Французской революции, и как смеялись над ним все присутствующие, и особенно некий субъект, служивший привратником в Исторической академии. Сам он, впрочем, не сказал ни слова; лишь бросал в сторону конкурента полные презрения взгляды, давая понять, что не намерен метать бисер перед свиньями.

Однако же, спутник Платона был Макси совершенно незнаком, несмотря на то, что, по всей видимости, был в этом кафе завсегдатаем, и все присутствующие хорошо его знали. Стоило ему заговорить, как он тут же завладел вниманием всего маленького кружка. Его лицо и шея были покрыты крупными прыщами, самый большой из которых был размером с грецкий орех, что придавало ему сходство с индюком, а волосы его торчали дыбом. Однако, в отличие от своего друга, чей болтливый язык прямо-таки не знал удержу, этот человек изрекал весьма даже разумные вещи.
- Королб Лбдовику XVI и королеве Марии-Антуанетте, - вещал он, - отрубили головы, несомненно, за то, что они не желали дать народу свободу. По этой же самой причине сие великое событие отменило все, что только можно: крестные имена, названия месяцев и все прочее... Она отменила даже аршин, сеньоры, и заменила ее на метр, отменила также религию. Мессы, конечно, продолжали служить, но теперь ее посвящали некой богине по имени Рассудительность.

- Я тоже, - ответил Макси, искренне поверив спокойным и рассудительным доводам этого человека.

- Вы хотите сказать, что я - сторонник тирании? - продолжал Идо. - Нет, сеньор. Я люблю свободу; но в то же время, я уважаю... уважаю мнение Хуана, Педро или Диего... Думайте, что хотите, но я всегда был противником смуты, всегда был на стороне закона. Многие считают, что быть либералом - значит, кричать на всех углах, оскорблять священников, нигде не работать, требовать отмены власти, утверждая при этом, что она и так отмирает. Нет, сеньор, это вовсе не так. Чего мы этим добьемся? После свержения власти, пусть даже мы получим ту самую вожделенную свободу, все богачи уедут за границу, и мы не увидим ни песеты из их денег. Итак, что мы имеем? Денег нет, торговли нет, земли мало, и тем самым пролетариям, что так громко кричали: "Даешь конституцию!", попросту нечего есть. Короче, я всегда говорю: "Задумайтесь, либералы", но меня никто не желает слушать.

"Какой талантливый человек", - думал Рубин, послушно кивая в ответ на каждое слово этого типа.

Когда же, прощаясь, Идо назвал свое имя, добавив при этом, что служит учителем чистописания в католической школе, Максимилиано решил, что никогда не думал, что в одном и том же человеке могут уживаться смирение труженика и нестандартное мышление истинного диалектика.

Вечером следующего дня Макси отправился в кафе "Петух", однако не встретил там никого из своих знакомых, за исключением постового и Хосе Искьердо. Макси видел, как Искьердо положил на соседнее кресло какой-то сверток. С наигранным безразличием молодой человек принялся его рассматривать и в конце концов решил, что это, видимо, какая-то одежда или обувь, завернутые в большой платок. Завернутые, кстати, весьма небрежно: кто-то из собеседников случайно подвинул стул, и Макси увидел, что из свертка высовывается элегантный башмачок на каблучке, из кожи кофейного цвета. Увидев его, Макси почувствовал, как его сердце внезапно сковал сковал мороз.
"Это ее ботинок... - подумал он. - Ну, конечно, это ее ботинок!.. Я знаю, знаю эти ее башмаки, как свои собственные. Хотя... Этот ботинок совсем новый. Не иначе, он ходил к сапожнику со старыми ее ботинками, чтобы тот по ним сделал новую пару. Она ведь весьма привередлива в отношении обуви; у нее всегда должно быть три или четыре пары одновременно, и чтобы вся обувь в приличном состоянии. Но почему же она сама не пошла к сапожнику? Ясно, почему: потому что она вообще не выходит из дома. Но тогда почему не выходит? Видимо, потому что больна... Ну, конечно, она больна, вот только чем?"

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/244376

Переводчики: passiflora, Iria