Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 12.

Глава 12.

Вечером пришла крайне встревоженная донья Лупе, искавшая Максимилиано; ей казалось, что он может быть здесь. Она согласилась пройти в гостиную, однако видеть Фортунату не пожелала, решительно заявив, что она, конечно, весьма сожалеет, однако не хочет больше иметь с ней ничего общего. Пройдя в гостиную, эта министерша местного значения поведала Сегисмундо о том, что произошло в ее доме: ни много ни мало, Максимилиано купил револьвер...

Но где, черт побери, он взял деньги? Сеньора узнала совершенно случайно... Хотя она еще прежде почуяла неладное, когда увидела, как он прячет что-то тяжелое, завернутое в бумагу. Самое скверное, что им так и не удалось забрать у него оружие. Он убежал из дома, а вскоре пришел подручный кузнеца и сообщил, что его видели на площади Ронды, где он стрелял в стену газовой фабрики, словно хотел прострелить ее насквозь... Ах, сеньора де лос Павос просто в ужасе!.. Вся эта хваленая логика, что поселилась в голове бедного мальчика, несомненно, развеялась, как дым. А всего хуже то, что он не пришел к обеду, и никто до сих пор не знает, где он...

- Мы должны сообщить в полицию, пока он не совершил чего-нибудь поистине ужасного, - сказала она. - Я подумала, что он может быть здесь, и прибежала сюда, сама не своя... Так где же, черт побери, он может быть? Бальестер, ради Бога, найдите его, избавьте меня наконец от этого кошмара!.. Вы - единственный человек, который может с ним справиться, когда он в таком состоянии... Умоляю вас, найдите его... И немедленно сообщите мне, если он придет сюда...
Добрый фармацевт ответил, что не может в одно и то же время караулить здесь и бегать по всему городу в поисках Макси. Безутешная вдова Хауреги удалилась, решив обратиться за помощью к сеньору Торквемаде - своему неизменному маяку, всю жизнь освещавшему ей путь среди рифов и бурь.

Фортуната услышала голос доньи Лупе и, едва та удалилась, попросила Бальестера рассказать, зачем она приходила.

-Ничего особенного, просто наша министерша обожает совать свой нос в чужие дела. - Думаю, она хотела посмотреть на тебя и поговорить о некоторых вещах, которые, вне всяких сомнений, ее не касаются.

-Ах, пусть она не приходит... Я не могу ее видеть. Мне становится дурно, когда я вижу ее. А мой муж - как он?

-Она ничего не говорила.

-Макси я тоже не хочу видеть... Вы не представляете, как худо мне становится, когда мне приходится видеть его и говорить с ним. Я так расстраиваюсь... Прошу вас, не пускайте их сюда. Пусть убираются в преисподнюю! Мне так спокойно здесь, с моим сыночком и моими друзьями, которые не дадут меня в обиду... Ради всего святого, пусть они не приходят! Вы обещаете, что больше они не придут?

Она умоляюще взглянула на него; глаза ее были полны ужаса. Бальестер, на которого враз нахлынули охваченный рыцарские и братские чувства, принялся ее клятвенно заверять, что ни старшие, ни младшие Рубины, равно как их ближние и дальние родственники, смогут войти в эту комнату не иначе, как через его труп.

Весь вечер девушка не уставала повторять, как ненавистны ей Рубины, и как она не желает их видеть. Добрый Сегисмундо старался ее успокоить, предлагая поговорить о других людях, более ей приятных - например, о Гильермине и ее праведной жизни.
- Вы знаете, что она мне сказала перед тем, как уйти? Она просила, если вам что-то понадобится, сообщить дону Пласидо, и он немедленно доставит вам все, что нужно.

-Понятно, - изрекла Фортуната, преисполненная праведной гордости. - Я с детства знаю дона Пласидо, он всегда жил в этом доме. Он так нянчится с моим малышом - причем, от чистого сердца, а не потому, что сеньоры велели... Он - хороший человек, и я его очень люблю... А что вы скажете о донье Барбаре? Вы с ней знакомы? Я - нет... Но когда мы с Хасинтой подружимся, я, конечно, познакомлюсь и с доньей Барбарой... Сказать по правде, я восхищалась ею, иногда я готова была на нее молиться... А иногда мне становилось дурно при одной мысли о ней... Признаюсь, я не переставала ее ненавидеть; то есть, я хочу сказать, что я ее ненавидела - и при этом обожала... Редкое сочетание, не правда ли? И теперь мы станем подругами - так хочется верить, что мы станем подругами... А вы как думаете: это возможно?

-Почему вы считаете, что это невозможно, счастье мое?

-Вы как-то странно улыбаетесь, когда смотрите на меня.

-Вам показалось. Поверьте, все будет хорошо...

- Ну, даже если вы и сомневаетесь, мы все равно станем подругами... и тогда никто не посмеет сказать, что это не так, чтобы вы знали... Потому что я буду вести себя... О, Боже, как же достойно я теперь буду себя вести! Для меня теперь существует только мой сын... мой сын - и никого больше! Я вижу, вы по-прежнему улыбаетесь?

- Да, улыбаюсь; но это лишь потому, что я рад видеть, что вы поправляетесь... Если кто посмеет чихнуть в вашу сторону - тут же отправится на суд Божий!..

- Да, и ничего больше... - повторила она. - Только мой сын. Ну, что вы на это скажете?

Если донья Каста узнает, что во время этих своих отлучек я навещаю вас, я в ту же минуту окажусь на улице без гроша в кармане. Поэтому я не могу проводить с вами слишком много времени, и сегодня вечером я не приду: я должен дежурить в аптеке. Я бы, конечно, плюнул на все, но вы же знаете, как сейчас трудно найти работу, поэтому я никак не могу себе позволить ее потерять... Сам бы я, конечно, это пережил, но у меня есть мать и сестра, и я никак не могу допустить, чтобы они голодали. А мой пресловутый зять, этот бедолага-философ! Если меня вышвырнут с работы, его стенания и вопли с требованиями хлеба будут слышны аж в Альхесирасе!

- Не говорите глупостей, - ответила Фортуната с пылкостью, столь свойственной ее щедрой душе. - Обо мне есть кому позаботиться. Если вы должны вернуться в аптеку - пожалуйста, возвращайтесь. Не то эти Саманьего сотрут вас в порошок и сожрут живьем, уж я-то их знаю... И даже если вы потеряете работу, я сделаю все, чтобы помочь вашей матушке и этому вашему философу, пока вы не найдете другую аптеку. Можете мне поверить... Мы вместе выживем или вместе пропадем.

Деликатный Бальестер, взволнованный столь страстной речью, рассыпался в благодарностях и вышел из комнаты с пылающим от смущения лицом. В скором времени, он действительно ушел в аптеку, строжайше наказав брату и сестре Искьердо не впускать в дом никаких подозрительных личностей. Если, скажем, придет кто-нибудь из семейки Рубин, кто бы он ни был - Макси, Хуан-Пабло или донья Лупе - ни в коем случае не открывать. После этого он выставил на столике в прихожей целую батарею пузырьков с лекарствами, и наказал Фортунате лежать в постели, после чего удалился с тяжелым сердцем, полным дурных предчувствий.

Искьердо занял своё всегдашнее место в гостиной, в компании большой кружки пива, но, поскольку она все же оказалась недостаточно большой, чтобы хватило на всю ночь, вскоре он позвал девочку-служанку и велел принести ещё.
Сегунда вернулась в десять, после обычных посиделок с подругами в мясной лавке, и, видя, что племянница проснулась, дала волю своему неугомонному языку.

- А ты знаешь, кого я только что видела? - громогласно заявила она с порога. - Нипочем не догадаешься: с этой самой твоей тетушкой, де лос Павос. Она заявилась ко мне в мою каморку, до крайности рассерженная, что сеньор Бальестер не пустил ее к тебе. Сейчас она гоняется за своим племянником, который еще утром удрал из дома и до сих пор не вернулся. И ты знаешь, что она мне сказала? Честное слово, ты будешь смеяться! Она сказала, что эти Саманьего вовсю моют тебе кости, а эта старая кошелка, донья Каста, говорит, что не успокоится, пока собственными глазами не увидит тебя в гробу. Нет, ну что за комедия, право слово! Просто смех, как они тебе завидуют! А уж эта шлюшка Фенелона, француженка недоделанная, прямо-таки кипятком плюется; говорит, будто бы ты родила своего ребенка вовсе не от того сеньора, а от дона Сегисмундо. Да ты не обращай внимания, дурочка моя, это она просто завидует.

Молодая женщина в ответ не издала даже звука, но в душе у нее все похолодело: ведь эти сплетни могли иметь для нее самые катастрофические последствия. Едва она осталась одна, как ее охватил внезапный порыв немедленно встать и отправиться в дом доньи Касты или в мастерскую Ауроры, чтобы высказать этим гнусным сплетницам все, что она о них думает. Ярость переполняла ее душу; сама не понимая, что делает, она села на кровати и потянулась к вешалке, чтобы снять с нее свою одежду.
"Вот прямо сейчас отправлюсь туда, возьму этот самый башмак и надаю ей по ее мерзкой роже, да так, что у нее нос на бок свернется! Нет, ну что за паскуда! Это надо же было: сказать такое! Какая чудовищная ложь! Который сейчас час? Должно быть, уже двенадцать! Ну что ж, часок в запасе у меня есть; я просто ничего не могу с собой поделать, сейчас встану и пойду к ней... Вот сейчас встану, пойду к ней домой, выволоку ее из кровати и двину от всей души по ее наглой роже... Подумать только: сказать такое! Ведь она сама в это не верит, потому что знает, что это неправда. Будет она еще меня позорить этой своей гнусной ложью! Сначала оклеветала Хасинту, а теперь - меня..."

Она сидела на кровати, рассеянно глядя в пространство. Душа ее пребывала в смятении, но силы совсем покинули ее.
"Если я отложу это дело на завтра, я вообще никуда не пойду, потому что успею остыть... А я должна, я просто обязана начистить ей рыло своим башмаком. Если я этого не сделаю - Бог мой, никогда не стать мне ангелом, и святой дух не снизойдет на меня. Если я этого не сделаю, я снова стану скверной женщиной, уж я-то знаю..."

О, Боже мой! - подумала она, в отчаянии падая на кровать. - Если они расскажут эту гнусную ложь Гильермине и Хасинте, неужели они поверят? Может быть, и поверят... Люди всегда верят в самое плохое, а если это плохое говорят обо мне - то поверят еще скорее... А впрочем, -нет, возможно, и не поверят... Слишком отвратительна эта ложь. В нее просто нельзя, невозможно поверить; скорее они поверят, что мир перевернулся с ног на голову, что день стал ночью, солнце - луной, а огонь - водой. А если кто-то все же поверит - он разоблачит эту ложь; я знаю, я твердо уверена, что разоблачит.
- Я не допущу этого, просто не могу допустить! - произнесла она вслух. Тому, кто говорит подобные вещи, нужно язык вырвать раскаленными клещами... Они хотят погубить меня, эта свора шавок, но им это не удастся... О, Боже мой, ведь я - ангел, такой же, как и те, в небе... Пусть они все лопнут со злости, потому что я стану ангелом, непременно стану...

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/244403

Переводчики: passiflora, Iria