Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 15.

Глава 15.

Пока падре Нонес исповедовал Фортунату, вконец убитый горем Бальестер молча глядел на скорбные лица родных и соседей, собравшихся возле ложа умирающей, изо всех сил стараясь скрывать свою боль. Однако, когда все посторонние покинули помещение, и в комнате остались лишь святая женщина и Сегунда, наш добрый фармацевт, не в силах больше сдерживать своего горя, с рыданиями упал на тело своей несчастной подруги, обнял его обеими руками и принялся покрывать поцелуями ее лоб и щеки.

-Ах, сеньора, - сказал он, обращаясь к святой женщине и утирая при этом слезы. - Я вижу, вы удивлены, видя меня плачущим, да еще на людях... Но я же любил ее... Она была моим другом... моим лучшим другом... Я хочу сказать... да, с вашего позволения, мы были друзьями... Вы же совсем ее не знали; а я - знал... Она была ангелом... Настоящим ангелом... Вернее, была бы им, если бы... Простите меня, сеньора, я сам не знаю, что говорю; я сам не свой от горя. Кто бы мог подумать... За ней в свое время недоглядели... Упустили... И конечно же, она натворила глупостей... потому что она была из тех ангелов, что часто делают глупости... Вы меня понимаете?

Бедная женщина! Она была так красива и так добра!.. У нее, конечно, открылось кровотечение, вне всяких сомнений... Этого я и боялся. Она раньше времени встала с постели, да еще и это нервное потрясение... Ко всему прочему - небрежный уход, отсутствие медицинской помощи, должного контроля... Ах, если бы я мог находиться при ней неотлучно! Но я никак не мог, ведь у меня есть обязанности в аптеке... Ах, сеньора, у меня сердце кровью обливается, поверьте... и ничто не может меня утешить... Я и сам не заметил, как она овладела моим сердцем, моими мыслями. Сама судьба свела меня с ней, и мы были бы счастливы - да-да, счастливы, можете мне поверить... Мы бы уехали в другую страну, далеко-далеко... Позвольте мне снова поцеловать ее. Вы же знаете, мы прежде никогда не целовались. Я не смел, да и она бы не согласилась, потому что она была порядочной женщиной - вы даже представить себе не можете, насколько порядочной.

И Гильермине, к величайшему своему удивлению, вдруг стало жаль этого достойного человека, так откровенно говорившего о своих чувствах.
Понемногу боль Сегисмундо немного утихла, и он заговорил уже спокойнее, по-прежнему сидя возле смертного ложа.

-Ах, нет, сеньора, простите меня. Я сам оплачу ее похороны. Я хочу сделать для нее хотя бы эту малость. Не лишайте меня такой возможности, ради Бога.

-Но, друг мой, - возразила благотворительница. - Насколько мне известно, вы небогаты. Зачем вам брать на себя все эти расходы? Вот если бы больше некому было их оплатить, тогда ваш поступок был бы по-настоящему самоотверженным и благочестивым. Но в данных обстоятельствах это было бы просто глупо; так что лучше оставьте при себе ваши деньги, у вас их не так много. Расходы на похороны возьмут на себя те, кто должен платить по счетам. Больше я вам ничего не скажу: вы и так все понимаете.

Бальестер, однако, долго еще не желал сдаваться, но в конце концов Гильермине все же удалось его убедить.
Сегунда и две ее подруги-торговки обмывали несчастную сеньору де Рубин, в то время, как фармацевт вплотную занялся подготовкой к похоронам, которые должны были состояться на следующее утро. Весь день он не покидал квартиры покойной; к полудню все разошлись по своим делам, и он остался в доме один, наедине с телом Фортунаты, которое неподвижно лежало на кровати, уже одетое в черное траурное платье.

Бальестер не в силах был отвести глаз от этого застывшего лица, из которого уже ушла жизнь, но еще не тронутого тлением. Лицо ее казалось выточенным из слоновой кости, с темно-бордовыми пятнами губ и кругов под глазами; брови ее теперь казались еще тоньше, чернее и четче, чем были при жизни.
Две или три мухи, покружившись, опустились на застывшее лицо покойной, а Сегисмундо вдруг захотелось вновь поцеловать свою подругу. Что ему эти мухи? Сколько раз они, бывало, попадали к нему в молоко - он их вылавливал, а потом пил, как ни в чем не бывало. Едва он склонился над умершей, мухи тут же снялись и улетели прочь. Бальестер поцеловал ее в последний раз, после чего накрыл лицо подруги тонким белым платком.

В скором времени вернулась Гильермина. Она поднялась в квартиру Пласидо, чтобы сообщить Бальестеру, что все готово для похорон. Они немного поговорили; она все беспокоилась, что вот-вот заявится муж умершей и устроит скандал, однако фармацевт поспешил ее успокоить:
- Не волнуйтесь. Сегодня утром нам удалось его запереть. Он, конечно, пришел в ярость, но нам, с Божьей помощью, удалось отобрать у него эту проклятую пушку, которую он купил; он пытался застрелить из нее этих бедняг Саманьега и какого-то совершенно постороннего человека, который, на свою беду, оказался поблизости. С бедной доньей Лупе чуть не случился сердечный приступ. В конце концов, нам с Падильей удалось разоружить этого горе-философа и запереть в его комнате, где он начал биться головой о стены, а его крики были слышны аж на улице.

- Итак, я вам сказала, - продолжала Гильермина. - Так или иначе, все оплачено. Короче, вы и сами знаете. В десять часов будет месса, а потом - панихида на кладбище. Похороны будут по высшему разряду - роскошный катафалк, запряженный шестью лошадьми, дети из приюта... И все это оплачено тем самым человеком, который и должен был это сделать. Хотя вы, конечно, скажете, что весь этот спектакль не имеет никакого значения.

- Нет-нет, ничего такого я не скажу, - поспешно заверил Бальестер.

- И не надо, потому что на первый взгляд это и впрямь кажется абсурдом. Но наша жизнь представляет собой столь сложное переплетение причин и следствий, что нам часто приходится наблюдать вокруг себя такие вещи, которые на первый взгляд кажутся полной нелепицей и вызывают лишь смех. Теперь вы понимаете, почему я придерживаюсь этого принципа: никогда и ни над чем не смеяться, поскольку все, что происходит вокруг нас, заслуживает уважения. Или вы не согласны?

Она хотела сказать-что-то еще; но тут вошел Пласидо, держа в руке свою шляпу, и с торжественностью истинного дворецкого объявил, что прибыла донья Барбара.

Спустившись вниз, святая женщина обнаружила там обеих сеньор де Санта-Крус. Барбарита угрюмо наблюдала, как Хасинта нежно воркует с младенцем, лежащим в своей колыбельке; она уже считала его своим, как если бы нашла на улице или обнаружила подброшенным в корзине у дверей своего дома. Затем Гильермина и Барбарита заговорили о младенце; они боялись загадывать наперед, опасаясь нового разочарования, ведь вполне могло статься, что Бальдомеро снова заартачится и не позволит взять им и этого малыша. А потому сеньора не спешила восхищаться новорожденным, который вполне мог тоже оказаться чужим. Доводы Гильермины ее не слишком убеждали.

Сердце Наследницы переполняли радость и скорбь, учитывая те печальные обстоятельства, при которых это нежное создание перешло к ней в руки. Ее не покидали мысли об этой женщине, чья жизнь оборвалась в это утро в этом же доме там, наверху; с величайшим удивлением она вдруг поняла, что ей жаль эту непутевую женщину, что, возможно, она могла бы с ней подружиться, ведь они с ней теперь - сестры по несчастью. Да, покойная когда-то была злейшим ее врагом; но теперь эта вражда рассеялась, и теперь покойная оставила ей в наследство Питусо, что стало для Хасинты непостижимой загадкой. Теперь, со смертью одной из них, они оказались словно на разных берегах: одна в зримом мире, другая - в незримом, и теперь этим женщинам ничто не мешает смотреть друг на друга с разных берегов, протягивая руки друг другу навстречу.

- Что же нам теперь делать? - в один голос воскликнули все три дамы.
После недолгих совещаний они решили, что нужно поскорее забрать отсюда драгоценное приобретение. Гильермина предложила отнести пока ребенка к себе домой, решив таким образом эту проблему на ближайшие дни. Эступинья получил указание отнести малыша в дом благотворительницы; кроме того, он должен был привести в дом святой женщины трех здоровенных молодок, среди которых предстояло выбрать кормилицу для этого поистине небесного создания.

Вечером того же дня в доме Санта-Крус разыгралась поистине незабываемая сцена. Хасинта и ее свекровь призвали Наследника к ответу, рассказав ему о случившемся и сунув прямо под нос письмо покойной с правкой рукой Эступиньи; Санта-Крус, жалкий и дрожащий, был настолько обескуражен, что тут же во всем признался, понимая, что отпираться бессмысленно: слишком уж неопровержимы были доказательства его вины. Наследник чувствовал себя настолько пристыженным, что даже не стал возражать против претворения в жизнь их гениальной идеи.

Да, он оскорбил свою законную супругу и бессердечно бросил свою любовницу, которая теперь у всех вызывала не только сочувствие, но даже некоторую симпатию, числятся за ним и другие, столь же серьезные проступки, за которые теперь пришло время расплачиваться. Под конец, пытаясь заслужить прощение и вернуть утраченную любовь супруги, которую сам же и разрушил, Санта-Крус вконец запутался, что-то отрицая, а что-то, самое неблаговидное, пытаясь приукрасить, но в конечном счете все же признал, что это действительно его ребенок, что он готов его признать и будет его любить, как если бы он был его законным сыном, рожденным его супругой.

Едва Наследники остались наедине, как Хасинта обрушила на мужа весь свой праведный гнев. Доказательства его вины были столь очевидны, что он даже не пытался ничего отрицать, а его жалкие потуги хоть как-то оправдаться выглядели настолько смехотворными и неубедительными, что лишь пуще разозлили его оскорбленную супругу. Впервые его прежде непоколебимая убежденность в том, что он, ловкий и опытный сердцеед, всегда сможет лаской и хитростью смягчить эту нежную душу, была поколеблена. Теперь он с беспощадной ясностью обнаружил, что бесконечные страдания убили саму любовь Хасинты, и что он сам безнадежно упал в ее глазах. Даже если ее любовь и не умерла совсем, осталось от нее слишком мало, чтобы можно было надеяться на возрождение семейной идиллии.

Яростная отповедь жены, несомненно, весьма уязвила гордость Санта-Круса, а ее презрение весьма задело, но больше всего беднягу угнетало то, что он навсегда лишился прежней своей власти над сердцем жены, и теперь он не сможет больше причинить ей боль, как бы ни старался. Отныне он ничего для нее не значил, и было ясно, что больше он не сможет найти убежища в этой тихой гавани, где привык искать утешения, когда пребывал в дурном расположении духа.

Он был настолько уверен в незыблемости этой своей тихой гавани, которой теперь лишился,что впервые в жизни ощутил горькое чувство невосполнимой утраты и душевной пустоты; чувство, которое не так болезненно в юности, когда мы полны надежд, а впереди маячат необозримые горизонты. Но рано или поздно наступает минута, когда мы осознаем, что время уходит, а манившие нас горизонты давно остались далеко позади.
Хуан понял это в тот самый миг, когда Хасинта, глядя на него своими глазами, не умевшими лгать, произнесла с пугающей решительностью:
- Теперь ты свободен, как ветер. Можешь делать все, что захочешь. Отныне твои похождения меня не волнуют.
Наследнику стало ясно, что это были не пустые угрозы, а лишь констатация факта; что именно так все и обстоит на самом деле.

На протяжении некоторого времени Наследничек вместе со своей кормилицей оставался в доме Гильермины, пока не удалось убедить дона Бальдомеро принять его, после чего малыша переправили в отчий дом. Хасинта, преданная ему душой и телом, жила теперь исключительно ради него, и в конце концов добилась того, что малыша полюбил весь дом, даже его отец. Оставаясь с ним наедине, дама теперь словно затворялась в своём воздушном замке с облачными башнями и хрустальными куполами. Всматриваясь крошечное личико Наследничка, она не находила в нем черт той, другой женщины, но зато видела свои собственные. Ей даже удалось убедить себя в том, что его беспутная мать каким-то непостижимым образом вложила этого прелестного ребёнка в ее собственное лоно, и Хасинта сама произвела его на свет, пройдя через все муки родов.

Теперь все мысли Хасинты были о Хуане-Эваристо, все ее стремления и чувства роились вокруг его ангельской головки; любуясь этим крохотным личиком, она не находила в нем ни одной черты той, другой; она видела в нем лишь свои черты - и черты того идеального. несуществующего мужчины, чье лицо вполне могло бы быть лицом Санта-Круса, но чье сердце, несомненно, принадлежало Морено... То самое сердце, что так ее любило, и которое перестало биться оттого, что она не могла его любить... А ведь Морено вполне мог бы быть ее мужем... и тогда сейчас он был бы жив, тогда бы он не заболел и не состарился раньше времени... и его лицо было бы столь же красиво, как лицо Наследника - этого лживого, подлого человека...
"А хотя бы и не было... - повторяла про себя Хасинта. - Хотя бы и не было. Разве лицо - это главное? Ах, насколько счастливее могла бы быть наша жизнь, и скольких несчастий мы могли бы избежать..."

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/244406

Переводчики: passiflora, Iria