Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 16.

Глава 16.

Похороны сеньоры де Рубин были довольно странными. Несмотря на роскошь погребальной колесницы они были на удивление малолюдны: всего два или три экипажа. Похоронную процессию возглавлял Бальестер; в паре с ним следовал его друг-критик. Во все время скорбного пути от Кава-де-Сан-Мигель к одному из южных кладбищ, Сегисмундо рассказывал доброму Понсе историю Фортунаты - достаточно подробно, но все же опуская из деликатности некоторые детали; в конце концов критик заявил, что эта история вполне могла бы лечь в основу литературного произведения: в ней несомненно просматриваются элементы драмы или романа - если, конечно, убрать некоторые пошлости, свойственные нашей обыденной реальности.

То есть, преподнести читателю эту историю не как она есть, а приправить ароматными пряностями, затем тщательно потушить до готовности, и лишь потом подать, как изысканное жаркое. Сегисмундо, однако, не разделял его мнения. Так они и спорили, оставшись в итоге каждый при своем мнении, и в конце концов пришли к выводу, что даже недозрелые фрукты могут оказаться превосходной вещью, если попадут в руки умелого повара, который приготовит из них отличный компот.

Когда же процессия достигла кладбища, и тело сеньоры де Рубин было предано земле, возле свежей могилы осталось лишь несколько человек, среди которых были Сегисмундо, его друг-критик, Эступинья, Хосе Искьердо и муж некоей гладильщицы, подруги Сегунды. Бальестер, вконец сломленный горем, ушел самым последним, чувствуя, что сердце его вот-вот разорвется на части. Когда он в экипаже возвращался в Мадрид, в перед глазами его стоял образ женщины, которой уже не было на свете.
-Этот образ, - сказал он своему другу, - будет жить в моем сердце еще какое-то время; но потом он начнет бледнеть, расплываться, пока совсем не исчезнет. И знать, что в конце концов это случится для меня стократ больнее, чем знать, что больше я никогда ее не увижу. Но в то же время я знаю, что забвение необходимо, как необходима и смерть. Без забвения в душе не осталось бы места для новых мыслей и чувств. Без забвения мы не смогли бы жить, ибо наш дух не может лишь вбирать, ничего при этом не отдавая.

- Взгляните, друг мой Понсе, - продолжал он, - я воистину безутешен; но я не знаю: быть может, смерть этой женщины стала для меня величайшим благом (ведь понятия добра и зла в этом мире весьма относительны). Ибо, можете мне поверить, ради этой славной девушки я готов был наделать кучу глупостей; я уже натворил их немало, и один Бог ведает, куда бы это меня завело...

... особенно, если вспомнить, как ее неотразимое очарование заставило меня потерять голову. Уж на что я разумный человек - однако, безумная к ней любовь влекла меня прямо в пропасть. Но какая-то неведомая сила тянула меня к этой женщине; до самого конца не покидала меня мысль, что она на самом деле - ангел, только ангел под маской; словно она надела эту маску, чтобы оставить нас всех в дураках, и все мудрецы мира не сумели бы убедить меня отказаться от этой идеи. И даже сейчас я в этом твердо уверен... Пусть это бред, безумие, но эта идея по-прежнему жива в моей груди, и нет для меня большего горя, чем знать, что теперь, по причине ее смерти, я уже никогда не смогу доказать всему миру, что она - действительно ангел... А ведь я так хотел это доказать... и я верю, что мне бы это удалось...

На следующей неделе Бальестер вынужден был уволиться из аптеки Саманьего, поскольку донья Каста узнала об их отношениях с покойной Фортунатой (и, разумеется, посчитала их верхом безнравственности). Собственно говоря, донье Касте не было дела до ее нравственности, но она не могла простить Фортунате, что та в своей дикой ярости набросилась на Аурору, а потому она и с Бальестером не пожелала больше иметь дела.
Донья Лупе несколько раз приглашала его проведать Максимилиано, который по-прежнему сидел под замком в своей комнате, и которому подавали еду через приоткрытую дверь, ибо ни сеньора, ни Папитос не решались войти, слыша дикий безумный вой этого несчастного и понимая, что встретиться с ним лицом к лицу было бы просто опасно. Сегисмундо был первым, кто без страха вошел в его логово, и увидел, что Макси сидит в углу, сжавшись в комок, более похожий на слабоумного, чем на одержимого. Одежда его была в полном беспорядке, а лицо застыло безжизненной маской.

- Ну, как дела? - спросил фармацевт, наклоняясь к нему и пытаясь поднять. - Как вы себя чувствуете? Надеюсь, вы не наброситесь на нас сейчас, как в тот злосчастный день, когда нам пришлось отобрать у вас револьвер? Помните, как вы тогда кусались, пинались и грозились перестрелять все человечество, так что нам пришлось запереть вас в вашей комнате? Поделом вам: глупость должна быть наказана... Что же вы молчите? Или вы потеряли дар речи? Посмотрите на меня! И не надо корчить рожи, вам это не идет. Вы что же, не узнаете меня? Я Бальестер, и уж я-то сумею научить хорошим манерам одного невоспитанного ребенка.

-Бальестер, это вы? - откликнулся Макси, словно очнувшись от долгого оцепенения.

- Он самый, - отозвался тот. - Хотите, я расскажу вам, что новенького на этом свете? Только пообещайте держать себя в руках.

- Держать себя в руках... - повторил Макси. - Я держу, держу себя... Разве я когда-то себя ронял, что теперь могу снова не удержать?..

- Еще чего не хватало! - воскликнул Бальестер. - Чтобы вы себя уронили... Да упаси Боже!..

- Я был как во сне, мой друг Бальестер, - произнес Рубин уже спокойнее. - Я помню, что прежде я был в здравом уме, я был разумен, как никто другой, а потом вдруг что-то со мной случилось, и я впал в бешенство, и все хотел кого-то убить... Почему это со мной случилось? Ну, почему?

- Чтобы это узнать, нам пришлось бы заглянуть под вашу черепную коробку и просмотреть вашу память... А вообще-то это мы виноваты: не уследили. Вы казались настоящим зеркалом философии, почти святым, а потом вдруг решили купить револьвер...

- Ах, да!.. - Макси испуганно взглянул на него, словно о чем-то вспомнив. - Это случилось потому, что моя жена дала мне слово любить меня истинной любовью, страстной, безумной - вы слышите? - любить так, как только она умеет любить...

- Хорошо, пусть так, - уступил Бальестер. - Значит, теперь вы решили переложить всю вину на эту бедняжку?

- Да, это она, она во всем виновата... Она вырвала мое сердце... и я теперь живу без него. Я чувствую, что в моей груди поселился дух зла... и лишь воспоминание о той благодати, в которой я пребывал, пока она не покинула меня...

- Очень жаль, друг мой, очень жаль! А теперь вам следует выпить бром и принять душ. Это пойдет на пользу твоей добродетели и философии.

- Я вернусь, - очень серьезно произнес Макси. - Я вернусь, когда исполню обещание, которое дал моей жене. Я убью, убью этого человека, которого она любила той невыразимой, беззаветной любовью, которой я никогда не знал, и в обмен на которую отдал свой разум. Я убью его, а потом мы вместе с ней покаемся и попросим у Бога прощения за наши грехи.

- Воистину замечательная программа, сеньор! - похвалил Бальестер. - Просто превосходный обет! Вот только он не может быть исполнен по причине отсутствия одной из сторон.

- И какая же сторона отсутствует? - поинтересовался Макси.

- Та, что была одержима любовью, любовью возвышенной и... бестолковой.

Макси не понял, что он хочет сказать, и Бальестер, не желая больше деликатничать, объявил напрямую:

-Да, вашей жены больше нет. Сегодня пошел восьмой день, как бедняжка умерла, -

- произнес он, чувствуя, как дрожит его голос.
Макси хрипло расхохотался.
- Опять все та же комедия, - повторял он. - Опять все та же комедия... Но уж теперь-то вы не проведете меня, сеньор Бальестер!.. Спорим, что при помощи моей логики, я смогу вычислить, где вы ее прячете? О, мой Бог, я уже чувствую, как логика в моей голове с новой силой и блеском ведет свою работу... Да-да, с новой силой; она здесь, я ее чувствую... О, Боже, о Боже благословенный!

Между тем, донья Лупе, припав ухом к полуоткрытой двери, прислушивалась к разговору из коридора, не желая упустить ни единого слова, произнесенного племянником. Но вот дверь приоткрылась сильнее, явив взору Бальестера ее умное обеспокоенное лицо.

- Заходите, донья Лупе, - сказал Сегисмундо. - Все в порядке. Припадок кончился. Но он все еще не хочет верить, что его жены больше нет. Он думает, что мы снова его обманываем... Но он, как всегда, считает себя умнее нас.

- А теперь, а теперь... - с маниакальной настойчивостью продолжал Рубин, - продолжим наши наблюдения и расчеты...

- Ну, не стоит так напрягать вашу логику, - мягко ответил Бальестер. - Я могу вам доказать, что говорю правду... что на этот раз она действительно умерла... Донья Лупе, будьте так добры, принесите его одежду: негоже, чтобы он выходил на улицу в таком виде.

- Куда это вы собрались? - в тревоге спросила тетушка.

-Ах, оставьте меня в покое, сенья министерша, отмахнулся Макси. - Я знаю, что делаю. Или вы боитесь, что он украдет вашего драгоценного племянника?

Принесите лучше мою одежду, тетя, - произнес Макси обычным тоном, как в старые добрые времена, когда еще не проявлял никаких признаков душевного расстройства.

В конце концов, Бальестер добился всего чего хотел; Макси оделся, и они вышли. В прихожей Сегисмундо сообщил донье Лупе о своих ближайших планах.
-Сеньора, я собираюсь наведаться на кладбище, чтобы посмотреть, как обустроили могилу этой бедняжки. Я сам все оплатил, но мне нужно, чтобы вы одобрили... Я заказал надгробную плиту с именем покойной, и венок из роз.

-Венок из роз! - воскликнула сеньора де лос Павос, не в силах скрыть иронию - Подумать только!

-Да, из роз... А что еще вы можете для нее сделать? - воскликнул он, пылая праведным гневом. - Ведь не вы же будете за это платить?.. Я предпочел бы мраморную плиту; но это оказалось не по карману... так что плита будет из новельды (не знаю, что это такое, возможно, гранит). Такой вот скромный дар любящего сердца... Она была настоящим ангелом... Да-да, ангелом. И я не откажусь от своих слов, как бы вы ни смеялись.

-Я и не думаю смеяться, - запротестовала донья Лупе. - Вот еще...

- Она действительно была ангелом - в своем роде, - настаивал Сегисмундо. - А впрочем, давайте оставим эту тему и поговорим о другом. Вы заметили, как повлияло на состояние бедного мальчика известие, что его жены нет в живых? Я думаю, он оправится... Вот увидите, сеньора, он оправится.

Донья Лупе кивнула. Оба фармацевта вышли из дома и сели в экипаж. Всю дорогу Макси выглядел удрученным, и с каждой минутой становился все мрачнее: видимо, атмосфера кладбища и близость смерти действовали на него угнетающе.
- Сюда, дружище, - произнес его друг и, взяв его за руку, провел через кладбищенские ворота. Они пересекли большой двор, где высилось множество дорогих усыпальниц, затем прошли через другой двор, где покойники помещались в каменных нишах. Наконец, они оказались в последнем дворе, сплошь усеянном простыми могилами, порой совсем свежими; перед одной из них еще хлопотали могильщики, устанавливая надгробие и собирая инструменты.

- Вот, - произнес Бальестер, указывая на большую надгробную плиту из новельды, на которую был надет венок из роз. На камне отчетливо читались буквы R.I.P., а пониже - имя покойной и дата смерти. - Что здесь написано?

Максимилиано неподвижно застыл, прикрыв глаза... Разумеется, он прочитал надпись и полное имя своей жены с приставкой "де Рубин". Оба молчали; однако, Макси намного хуже владел своими чувствами, чем его друг. Не прошло и минуты, как по его щекам побежали слезы - свидетельство его безмерного горя, и ничто не в силах было остановить этот нескончаемый поток.
"Это слезы всей моей жизни, - мог бы сказать он другу. - Боль и горе всей моей жизни утекают сейчас из моих глаз".

Бальестеру стоило немалых усилий покинуть милую его сердцу могилу, на которой он предпочел бы остаться навечно, чтобы проливать горькие слезы.
На выходе с кладбища им повстречалась многолюдная похоронная процессия. Это были похороны дона Эваристо Фейхоо. Однако оба фармацевта даже не взглянули в ту сторону. Уже в экипаже Максимилиано спокойным и скорбным тоном поведал другу все, что наболело у него на душе.

-Я любил ее всей душой. Она стала смыслом моей жизни, но она не ответила на мои чувства. Она меня не любила... И, скажу тебе, положа руку на сердце: она и не могла меня любить. Наш брак был ошибкой; мы оба ошиблись: и я, и она. Не только я обманулся; она обманулась тоже. Мы не желали слышать голос Природы, нашей великой матери и учительницы, которой потом приходится исправлять ошибки своих заблудших детей.

Мы совершаем тысячи ошибок, но Природа в итоге расставляет все по местам. Мы не делаем усваивать ее чудеснейшие уроки, цели которых не понимаем; когда же мы подчиняемся ей, она принимает нас в свои объятия и осыпает своими сокровищами - целое море сокровищ оказывается в нашем распоряжении. Так говорит мне мой рассудок, друг мой Бальестер - да-да, мой рассудок, который нынче, благодаря Богу, воссиял, словно светоч во мгле. Неужели вы этого не видите? - нет, как же вы этого не видите? Вы считаете, что я сошёл с ума; возможно, это действительно так, но, если кто-нибудь посмеет сказать мне это в лицо - то клянусь всем, что для меня свято, вплоть до подштанников Спасителя нашего - он мне за это заплатит!

-Успокойтесь, друг мой, - ласково коснулся его плеча Бальестер. - Никто с вами не спорит.

- Теперь я все вижу: все проблемы, все противоречия моей жизни; этого прозрения не может дать один лишь разум... И теперь во всеуслышание клянусь перед Богом и людьми, что прощаю от всего сердца эту несчастную женщину, которую я любил больше жизни, и которая причинила мне столько страданий. Я прощаю ее, и отныне мое сердце свободно от разрушительных идей, и мой разум очищен от любого зла, и нет у меня отныне иных мыслей, кроме стремления к добру и совершенству...

Мир для меня перестал существовать. И даже мое безумие, от которого я с Божьей помощью излечился, можно считать мученичеством, ибо все мои ошибки - что они есть, как ни величайший и ужасный опыт душевных страданий? А чтобы ни у кого не осталось никаких сомнений в полном моем здравомыслии, я заявляю, что люблю свою жену так же сильно, как в тот день, когда я с ней познакомился; я обожаю в ней свой идеал, вечность, и я, вижу ее не такой, какой, она была, а такой, какой я мечтал ее видеть, какой она была в, моей, душе; я вижу еп, украшенную самыми прекрасными божественными атрибутами, вижу отражение в ней, божественности, как в зеркале; я, обожаю ее, ибо мы не можем познать любовь к Богу, если Бог не приведет нас к пониманию, что Его атрибутами обладают существа нашего рода.

Теперь ее нет в живых, она освободилась от грязи этого мира, и зло больше не коснётся ее. Теперь меня больше не страшит ее неверность, ибо она была лишь воздействием сил Природы, которые действуют на любого из нас. Я не боюсь предательства, ибо оно - не более, чем тень, которую отбрасывают наши бренные тела. Теперь и я свободен, я могу стремиться к свету; все мерзости этой жизни больше не властны надо мной. Теперь я живу ради моего кумира, ради моих идеалов, и ив можем любить друг друга святой и чистой любовью, соединяясь на непорочном ложе моей души.

- Она была ангелом! - прошептал Бальестер, не зная, как еще выразить свои чувства.

-Да, она была ангелом! - воскликнул Макси, с силой ударив себя кулаком по колену. - И тот мерзавец, кто скажет, что это не так, будет иметь дело со мной!..

-И со мной тоже! - повторил Бальестер с такой же горячностью. - Бедная женщина! Ей бы жить да жить...

-Нет, друг мой, не надо ей жить, - возразил Макси. - Жизнь - это настоящий кошмар... Уж лучше умереть...

- Я тоже предпочел бы умереть, - вздохнул Бальестер, забыв на миг, что не должен расстраивать друга. - Мы оба будем любить ее, как любят ангелов. Блаженны те, кто нашел покой!

- Золотые слова, друг мой! - с жаром воскликнул Рубин. - Воистину блаженны те, кто, подобно мне, обрел покой в мыслях и чувствах. Жаль, что вы по-прежнему слишком привязаны к мирской суете; я же освободился от нее и теперь живу в чистоте моих идеалов. Поздравьте меня, друг мой, и обнимите меня от полноты души - вот так, крепче... еще крепче... Я чувствую себя таким счастливым - совершенно счастливым...

Вернувшись домой, он первым делом заявил:
- Дорогая моя тетя, я хочу удалиться от мира и уйти в монастырь, где я мог бы жить наедине с моими идеями.
Услышав эти слова, вдова Хауреги лишь изумленно открыла рот, но потом все же овладела собой и смогла ответить:
- Ну конечно, сынок, все уже решено. Ты поселишься в одном уединенном и очень красивом монастыре, неподалеку от Мадрида. Поистине чудесное место! Там живут очень милые и дружелюбные сеньоры монахи, которые заняты лишь тем, что целыми днями думают о Боге и прочих божественных вещах. Я так рада, что ты принял это решение! Я знала, что ты пожелаешь удалиться от мира, и даже приготовила для тебя монашеское облачение.

Бальестер тоже всей душой поддержал эту идею; весь день он только и говорил, какое верное решение принял Макси, в глубине души опасаясь, что тот передумает. Спеша воспользоваться нахлынувшим на него порывом, уже на следующее утро, напоив Макси успокоительными каплями, они усадили его в коляску. Макси казался настолько счастливым, что ни оказал ни малейшего сопротивления. Однако, прибыв к месту назначения, он внезапно заговорил вслух, словно обращаясь к кому-то невидимому:
- Если эти дураки считают, что им удалось меня обмануть, то они ошибаются! Это же Леганес (дом для умалишенных). Я знаю, куда меня привезли, но я смирился со своей участью и поэтому буду молчать - в знак того, что принимают ту судьбу, которую предназначило для меня Провидение. Пусть они запрут в четырех стенах мое тело, но не в их власти запереть мою душу. Я живу среди звезд, и для Максимилиано Рубина совершенно неважно, где пребывает его бренное тело: во дворце или в хлеву... Поверьте, это не имеет никакого значения. Воистину, это так.

Конец романа.

Мадрид. Июнь 1887.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/244407

Переводчики: passiflora, Iria