Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 3.

Глава 3.
Эта девушка, как и ее сверстницы, а также в свое время их матери, выглядела настоящей махой: ее волосы украшали гребни и живые цветы, а на плечах красовалась знаменитая манильская шаль, подчеркивая стройность и красоту девичьей фигуры. Третьего мая все окрестные девушки собирались на улице Постас, чтобы отметить праздник Крус-де-Майо, или Мапйский Крест (веченний праздник в Испании и Латинской Америки, во время которого изготовляют кресты из красных гвоздик), чтобы звонить в серебряный гонг, стоящий на столике, покрытом красной камчатой скатертью, и молить Спасителя избавить их от бед и невзгод.

В тот день хозяева одного дома, названного в честь прихода Пресвятой Девы, тоже отмечали этот большой праздник. Неподалеку от токарной мастерской, где делали ложки и ручные мельницы, был возведен алтарь, увенчанный крестом, затянутый вуалью, украшенный рождественскими фигурками и освещенный множеством свечей.

В честь Пресвятой Девы, почитаемой там и сегодня, алтарь украсили живыми цветами и душистыми травами, а сам ложечник, по национальности галисиец, по случаю праздника нарядился в берет и жилет красного цвета.

Взрослые девушки держались подчеркнуто степенно, а маленькие девочки с громким смехом играли на мостовой и отбивали хлеб у нищих, окружая прохожих и выпрашивая у них медные монетки.

Нам часто рассказывали, как в свое время пересчитывала медяки маленькая Барбарита, для которой не было большей радости, чем просить милостыню во время праздника Крестов. Следует заметить, что в те времена кабальеро были куда обходительнее, нежели сегодня, и никогда не обижали нарядно одетых маленьких попрошаек, хватавших их за полы одежды.

Дочь Арнаиса успела закончить образование (которое было в ту пору достаточно простым и состояло в умении бегло читать, грамоотно писать, считать без ошибок, а также шить), когда она потеряла отца.

Ее детство и юность прошли в долгих и упорных трудах, которые закалили ее дух и смягчили сердце.

Ее мать и брат, всегда помогавшие толстяку Арнаису в его работе, стали приводить в порядок его дела и обнаружили. что они далеко не так хороши, как могло показаться.

В учетные книги его магазина, торговавшего платками и тканями, вкрались серьезные ошибки, и все пришлось пересчитывать заново.

В подвале дома пылились нераспаковнные ящики с товарами.

Помимо этих ящиков, присланных из Кадиса, Куэсто и Рубио, обнаружились также еще две крупные партии товара, уже закупленного, но еще не дошедшего до места.

Ничего не оставалось, как немедленно пустить в оборот излишки товара, хоть это и противоречило всем правилам тогдашней торговли, тем более, что в те времена как раз установилась тенденция, в соответствии с которой люди стали стремиться к респектабельной неброскости в одежде, присущей среднему классу.

Производство манильских шалей переживало упадок. То есть, шали ходового размера, относительно небольшие и самые дешевые, с удовольствием покупали в Мадриде (главным образом, в день святого Лоренсо), да и в Малаге, и в Валенсии их разбирали весьма охотно. Но вот огромные, богато украшенные изделия продавались со скрипом, и нередко проходили многие месяцы, прежде чем какая-нибудь покупательница решалась на столь дорогую покупку.

И вот, наследники Арнаиса, проведя учет и обнаружив, что доходы от торговли не превышают пятидесяти тысяч дуро, поняли, что семья близка к разорению.

В течение трех или четырех месяцев они разбирались с ценами, перепроверяли приходно-расходные книги, сверяли записи дона Бонифасио с данными счетов, присланных из Кантона и Кадиса.

Не подлежало сомнению, что покойный Арнаис просто лишился ума, делая столько заказов; видимо, его совершенно ослепило новое чудо, недавно появившееся на рынке. А быть может, он просто слишком любил свои товары и был в большей степени художником, нежели коммерсантом.

В свое время он был одним из компаньонов Королевской Филиппинской компании, расформированной в 1833 году. Тогда он взял в свои руки торговлю сукном в Кантоне, считая, что поведет дела лучше, чем кто-либо другой.

И он действительно знал свое дело, но его подвела, во-первых, безоглядная вера в незыблемость и неизменность человеческих пристрастий, а во-вторых, ошибочное представление об испанском народе, который якобы не в силах устоять перед роскошной шелковой тканью, расписанной тысячами цветов.

"Чем ярче, - говорил он по этому поводу, - тем лучше продается".

Как раз в то время на Дальнем Востоке объявился новый художник, воистину гениальный, навсегда лишивший покоя дона

Бонифасио.

Этого художника-изобретателя звали Сенкуа, и про него вполне можно сказать, что он в такой же мере стал преемником Аюна, в какой Бетховен был преемником Моцарта.

Сенкуа несколько изменил прежний стиль Аюна. придав ему большую широту и размах, добавив новые краски и полутона, изящные и поэтичные мотивы, новые и неожиданные сочетания, и с присущей подлинным талантам смелостью начал создавать невиданные прежде композиции.

Дон

Бонифасио с первого взгляда был пленен творчеством Сенкуа и, по общему признанию, необратимо на нем помешался.

-Просто чудо! Божественно! - говорил он. - О, эти китайцы!

.

.

!"

Именно это восхищение и повлекло за собой все эти сумасшедшие заказы и безумные траты, которые привели к столь печальным последствиям, которых ему уже не суждено было увидеть.

Все эти веера, бесчисленные рулоны репса, шелка-сырца, мадрасских полотен, все эти очаровательные вищицы из слоновой кости - как показала проверка, счета за все эти приобретения значительно превысили бюджет фирмы.

И вот тут-то в руки Барбариты наконец попали все те очаровательные вещицы, которыми она бредила в детстве и которые были для нее желаннее самых чудесных игрушек.

И даже теперь, несмотря на солидный уже возраст и приобретенный жизненный опыт, она по-прежнему не могла смотреть на них равнодушно. Она и сегодня не постыдилась бы признаться, что готова спрятать за пазуху любую башенку из слоновой кости и поскорее убежать прочь, пока не отняли.

К 15 годам Барбарита превратилась в прелестную девушку, стройную, свежую и румяную. Характер у нее был веселый, живой и несколько игривый.

Однако у нее не было поклонников: строгая мать следила за нею и не позволяла никаких вольностей.

Вокруг нее постоянно увивался целый рой молодых повес, но безуспешно.

Мать Барбариты имела совершенно определенные намерения относительно будущего дочери, и уже начинала присматривать подходящие варианты их воплощения в жизнь.

Как уже было сказано, семьи Санта-Крус и Арнаис связывала крепкая неразрывная дружба, к тому же и те, и другие были связаны узами родства с семейством Трухильо.

Жена дона Бальдомеро-старшего и супруга покойного Арнаиса приходились друг другу троюродными сестрами - две пышных благоухающих розы на узловатом стволе родового древа, связавшего почти все семьи на Толедской улице, чью историю так хорошо знал толстяк Арнаис.

Каждая из кузин в глубине души лелеяла собственные планы, и когда они наконец ими обменялись, то были просто поражены, как это им обеим могла прийти в голову одна и та же мысль.

.

.

-Наверное, дело в том, что это самое простое и очевидное решение, -

.

.

сказали они друг другу и немедленно принялись воплощать в жизнь свой - теперь уже общий - план.

А надо сказать, что обе дамы вели свой род от того самого эстремадурца, что прославился, изготовляя ослиную упряжь, и чьи потомки всегда отличались способностью добиваться своего в кратчайшие сроки.

Замысел этих двух дам состоял в том, чтобы поженить Бальдомерито и Барбариту.

Дочь Арнаиса часто видела сына Санта-Круса, но ей даже в голову не приходило, что он может стать ее мужем: ведь он не только ни разу не сказал ей слов любви, он даже не смотрел в ее сторону.

Бальдомеро был рассудительным и вполне симпатичным молодым человеком - ну разве что чуть полноватым; однако по причине своей застенчивости и молчаливости слыл дурачком.

Из-за этой своей застенчивости он казался неуклюжим и еще более полным,

а кроткий и печальный взгляд делал его похоожим на спаниэля.

Он вел простую и скучную жизнь добропорядочного обывателя: каждый день ходил к мессе, как того требует Церковь, по вечерам вместе с семьей читал молитвы и перебирал четки, при этом трудился не покладая рук по десять часов в день и даже помыслить не мог, чтобы пустить на ветер родительские деньги.

Однако, несмотря на все эти весьма редкие достоинства, Барбарита, встречая его на улице, или в отцовском магазине, или принимая у себя дома в качестве гостя (что, впрочем, быввало нечасто), обращала на него не больше внимания, нежели на мешок с углем или тюк полотна.

А потому ее изумлению не было предела, когда в один воскресный день, когда они с матерью вернулись домой из церкви Санта-Крус, где обе исповадовались и принимали причастие, мать сообщила ей о предстоящем замужестве с Бальдомерито.

Без лишних слов и всяких дипломатических трюков, она просто поставила дочь перед фактом с присущей ею прямотой и решительностью.

Да, эта дама была истинной Трухильо!

.

.

Несмотря на то, что Барбарита обладала живым умом и обычно за словом в карман не лезла, столь тяжкое известие ввергло ее в такое отчаяние, что она даже не осмелилась признаться матери, что не желает принадлежать этому гадкому Санта-Крусу.

.

.

То есть, она хотела об этом сказать, но тут наткнулась на ледяной взгляд матери - и промолчала.

Она отчетливо увидела резкую глубокую морщину между бровями, перерезавшую лоб матери, и то непреклонно-стальное выражение лица, отличавшее истинных Трухильо. И бедная девушка испугалась - о, как же она испугалась! Ей был хорошо известен нрав ее матери - настоящей львицы, вырвавшейся из клетки, чей гнев могла смирить лишь полная покорность.

Промолчав в первый день, когда мать сообщила ей о предстоящем замужестве, она и потом не возразила ни единым словом, отвечая на все вопросы молчаливым согласием.

Беспрестанно прислушиваясь к своему сердцу, она ощущала одновременно и тоску, и утешение.

Барбарита еще не знала любви, и могла лишь догадываться, каково это - любить.

Она, конечно, не любила своего жениха. Но в то же время она не любила и никого другого.

Сердце ее было свободно, и если бы встретился на ее пути человек, которого она могла бы полюбить, то этим человеком мог оказаться кто угодно.

Однако поведение Бальдомеро казалось ей весьма странным. Даже после того, как были улажены все вопросы и назначен день свадьбы, он не сказал невесте ни слова о любви, не написал ей ни единой нежной записки, хотя постоянные непродолжительные отлучки матери, никогда не упускавшей случая оставить молодых наедине, давали ему полную возможность проявить галантность.

Но не тут-то было.

.

.

Этот красивый, но неотесанный парень совершенно не знал, как вести себя с девушкой и в беседе с ней не мог связать двух слов.

Его застенчивость была столь же церемонна, как и его парадный черный сюртук, сшитый из самого лучшего тонкого сукна, который, весьма похоже, должен был выступать в ролм рекламы их магазина.

Он пытался что-то рассказывать о народных волнениях, спровоцированных поведением маркиза де Понтехоса, о прошлогодней эпидемии холеры, о массовых убийствах монахов и роскошных дворцах, построенных на месте разрушенных монастырей.

Все это могло бы иметь успех, если бы он об этом рассказывал на дружеской пирушке или в лавке, однако в сердце юной девы, не знавшей любви, его рассказы отзывались совершенно невыносимым кошачьим концертом.

Слушая своего жениха, Барбарита в то же время прислушивалась и к себе, и в конце концов пришла к выводу, что у этого бедного большого ребенка вообще нет души, которую он мог бы открыть другим.

"А любит ли он меня?" - спрашивала себя невеста.

Однако, она могла бы и догадаться, что Бальдомерито не признавался ей в любви лишь из-за своей робости и из-за того, что не умел подобрать слова. В то время, как сердце его таяло от любви, в разговоре с невестой ему приходилось ограничиваться лишь тонкими намеками, которыми он только и мог выразить свои чувства.

Несомненно, что истинная любовь всегда деликатна, скромна и молчалива; уста ее сомкнуты, чтобы из них ненароком не вылетело лишнее слово и не влетела назойливая муха.

Но Барбарита не желала успокаивать себя подобными размышлениями; она считала, что в любви не должно быть места сомнениям и страхам.

"Как же я смогу его полюбить? - думала она. - Ведь я его совсем не знаю!"

Нет, нет и нет! Спросив самое себя, девушка получила искренный ответ, что ни чуточки его не любит.

Правда, она не питала к нему и неприязни, а со временем стала находить его даже симпатичным.

Прошло несколько месяцев такого нудного и нелепого ухаживания, прежде чем Бальдомеро почувствовал себя свободнее, и в душе его что-то дрогнуло.

Понемногу он все-таки разговорился и открыл истинную свою сущность, подобно тому, как лопается колючая оболочка каштана, являя миру спелые плоды.

И так, слово за слово, подобно каштанам, открывались понемногу его мысли и чувства, выстраданные и хранимые в тайне с поистине материнской заботой, с какой чрево матери до поры скрывает от мира свое творение.

Наконец, настал день свадьбы. 3 мая 1835 года Бальдомеро и Барбарита скромно обвенчались в церкви Санта-Крус, после чего поселились в доме мужа, который по праву считался одним из лучших на площади де ла Ленья.

.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/64773

Переводчики: passiflora, DeLeksa