Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 4.

Глава четвертая
Первые два месяца после свадьбы, а иногда и потом Барбарита выглядела рассеянной и печальной, в любую минуту готовой заплакать, что весьма тревожило мать Бальдомеро. Тем не менее, вскоре она стала отмечать в своем несчастливом замужестве некоторые приятные черты.

Бальдомеро оказался совсем другим.

В конторе он скучал по ней и постоянно искал предлоги, чтобы улизнуть с работы, подняться наверх и перемолвиться словечком с женой, которую перехватывал где-нибудь в коридоре.

Также он обычно ошибался, заложив игру, и когда он подписывал корреспонденцию, давал чертам традиционного раздела дома действительно величественную величину эскиза, заканчивая конечную черту вверх как призыв благодарности, направленный в Небо.

Он по-прежнему редко выходил из дома и говорил своим друзьям, что ни за что не променяет свою жизнь даже на жизнь короля или своего тезки Эспатеро, ибо ни тот, ни другой никогда не знали подобного счастья.

Перед собственной матерью Барбара старалась выглядеть сдержанно-довольной, постоянно подчеркивая, что Бальдомеро не дает ни малейшего повода для недовольства; что они подходят друг другу как нельзя лучше, что Бальдомеро - лучший из мужей, как пшеничный хлеб - лучший из хлебов, что он обладает множеством достоинств, которые так счастливо в нем обнаружились и должны были обнаружиться в любом случае.

Теперь, едва проведя в материнском доме десять минут, она уже спешила обратно, беспокоилась, искала предлоги, чтобы пораньше уйти, и в конце концов говорила:
-Я пойду, мой муж там один.

Семейная идиллия росла день ото дня, и в конце концов мать, хоть в душе была и очень довольна, тем не менее, сказала Барбарите:
-Девочка моя, боюсь, что вы могли бы посрамить даже Теруэльских любовников.

Каждый вечер супруги вдвоем выходили на прогулку.

В театре дон

Бальдомеро-младший появлялся только в сопровождении жены.

День ото дня, год от года они все сильнее любили друг друга и все больше дорожили своей любовью.

Казалось, даже теперь, спустя много лет после свадьбы, у них все еще длился медовый месяц.

Муж смотрел на супругу, как на божество, а Барбарита считала своего мужа достойнейшим из мужчин, единственным на свете, кого она могла полюбить.

Можно было бы очень долго рассказывать о том, как сошлись эти два совершенно непохожих характера, и как слились воедино эти две души.

Сеньор и сеньора де Санта-Крус живы до сих пор и по-прежнему счастливы; да проживи они хоть тысячу лет, все равно они остались бы счастливейшими в мире супругами.

Их имена следовало бы написать золотыми буквами на стенах одиозных салонов Викариа, как вечный пример для будущих поколений, а также следовало бы отдать особое распоряжение всем священникам, чтобы они, прочитав эпистолу Сан-Пабло, непременно упоминали в своих молитвах этих благословенных супругов - неважно, на божественной латыни или на кастильском наречии.

Донья Асунсьон Трухильо, которая скончалась в 1841 году в тот печальный для Мадрида день, когда был расстрелян генерал Леон, покинула сей грешный мир с кощунственной убежденностью, согласно которой, уже за один этот благословенный брак, устроенный ею самолично, она достойна вечного блаженства в царствии небесном.

И даже если бы почтенная донья Хуана Трухильо, мать Бальдомеро, умершая годом раньше, посмела бы оспаривать у нее эту славу, донья Асунсьон поклялась бы перед всеми чиновниками небесной канцелярии, что сия гениальная идея пришла ей в голову первой.

Ни годы, ни ежедневная рутина не смогли ослабить глубокой привязанности этих благословенных супругов.

У обоих уже поседели головы, а дон

Бальдомеро по-прежнему уверял всех, кого только мог, что любит свою жену так же страстно, как в первый день знакомста.

Они по-прежнему вместе гуляли, вместе ездили в театр, и любое дело валилось из рук у каждого из них, если рядом не было другого.

Во всех датах, которые помнят [50] что-то счастливое для семьи, они становятся взаимно его regalitos, и к тому же счастья, оба наслаждаются блестящим здоровьем.

Самой заветной мечтой сеньора де Санта-Крус было умереть в один день и час со своей супругой, в той же супружеской постели, в которой они спали всю свою жизнь.

Я узнал их в 1870.

Я познакомился с ними в 1870 году.

Дону

Дону Бальдомеро в то время уже исполнилось шестьдесят лет, Барбарите - пятьдесят два.

Он был господином очень хорошего присутствия, с проседью волосы, каждое бритье, окрашенное, свежее, более молодое, чем многие мужчины сорока, со всеми законченными и здоровыми, быстрыми зубами и готовым, спокойным и праздничным добром, сладким взглядом, всегда тот взгляд perrazo Ньюфаундленда.

Этот представительный господин с седеющими волосами и чисто выбритым, румяным и свежим лицом, в свои шестьдесят лет выглядел моложе, чем иные в сорок; у него были крепкие, молодые и здоровые зубы и все тот же спокойный, добрый и доверчивый взгляд преданного спаниэля.

Его жена pareciome, чтобы это говорить разом, самая красивая женщина, почти я готов сказать monísima.

Что же касается его супруги, то это была необычайно красивая женщина; я бы даже сказал, прекраснейшая из всех.

Ее лицо, не увядшее до сих пор, было свежее только что сорванных роз, хотя она не пользовалась никакими косметическими средствами, кроме чистой воды.

Даже сейчас у нее были безупречные зубы и фигура пятнадцатилетней девушки, которое не требовались никакие корсеты; казалось, годы прошли мимо, не коснувшись ее.

Ее волосы были теперь совершенно белыми, что шло ей намного больше, чем первые седины.

Они казались вовсе не седыми, а лишь напудренными в стиле Помпадур, при том они вились от природы и сами собой очень красиво поднимались надо лбом, не требуя никаких начесов и подкладок.

Будь Барбарита несколько более тщеславна, она в свои пятьдесят два года вполне могла бы уверять, что ей всего тридцать восемь, и никто бы даже не заподозрил обмана, ибо фигура ее была по-девичьи грациозна, а лицо светилось молодым задором, особенно, когда его озаряла улыбка.

.

.

Однако, я сказал: "Если бы она была тщеславна".

.

.

Но она вовсе не была такой, эта почтеннейшая матрона, которую Бог наделил самым чистым и благородным сердцем. Она словно не замечала всех тех мужчин, что увивались вокруг нее, как вьются мухи вокруг спелых плодов, истекающих соком, который, высыхая на солнце, превращается в капли душистого сахара.

А что же Хуанито?
Его рождения с нетерпением ждали с самого первого года супружества.

Месяц за месяцем счастливые супруги ожидали первых признаков грядущего появления наследника. Они ожидали этого с той же страстью, с какой евреи ждали прихода Мессии.

Порой они были близки к отчаянию, что долгожданный первенец все не торопится появиться на свет; но святая вера в милость Божию спасала их.

Ведь рано или поздно это должно было случиться?

.

.

А значит, следовало просто набраться терпения.

Подумать только, этот мошенник просто издевался над ними, испытывая их терпение долгих десять лет, доводя порой до отчаяния.

Долгих десять лет он не позволял Барбарите увидеть себя иначе, как во сне, во всех видах - то сосущим грудь, то сжимающим кулачки; она отчетливо видела его личико, уже вполне осмысленное, в чепчике с кружевными оборками, видела родинку у него на плече и лукавство в глазах.

Наконец, когда супруги уже начали роптать на Провидение и сетовать, почему оно их обмануло, Бог наконец послал им настоящего сына из крови и плоти.

В этот счастливый сеньтябрьский день 1845 года Хуанито Санта-Крус занял свое законное место в благословеннейшей из семей.

Крестным отцом новорожденного стал толстяк Арнаис, который прямо сказал Барбарите:
-Нет, это не ты его родила.

Его доставили контрабандой, вот.

Ты принесла этого теленочка из приюта для незаконнорожденных.

.

.

Ох уж эти мне попечители! Те же контрабандисты, только переодетые.

Они приходят с подарком и лаской, но без тепла в глазах.

Дон

Бальдомеро обладал недостаточно твердым характером, чтобы взять под контроль свои отцовские чувства и проявить ту необходимую строгость при воспитании сына, с какой в свое время воспитывали его самого.

Если бы ему позволила жена, Санта-Крус, несомненно, избаловал бы ребенка, позволяя ему делать все, что тот захочет.

Но чем же объяснялась та излишняя мягкость дона

Бальдомеро, столь строго воспитанного собственным отцом, допущенная при воспитании сына? Прогрессом, исключительно благодатным прогрессом. Санта-Крус понимал, что его собственный отец был к нему чрезмерно суров, не супясь на все те лишения и наказания, которые заставил вынести своего сына.

Круглый год он каждый вечер вынужден был перебирать четки вместе с продавцами, пока не прочтет все двадцать пять молитв; не могло быть и речи о том, чтобы выйти на прогулку в одиночестве, а всегда лишь в компании вышеупомянутых продавцов; в театре он не был ни разу в жизни, но зато каждый год, на Пасху, ему шили новый костюмчик, который он имел право надевать только по воскресеньям.

Не покладая рук он трудился то на складе, то в конторе, с девяти утра до восьми вечера, беспрекословно выполняя все, что ему велят, от переноски тюков до написания писем.

Неустанно за ним надзирало грозное отцовское око, и лишь в сумерки отец ненадолго оставлял его одного, чтобы зажечь четыре масляные лампы, прежде чем ночная мгла поглотит все вокруг.

Он уже давно начал бриться, а все еще не знал других игр, кроме муса, и карманы его не видели большей суммы, нежели четверть реала.

Вся его жизнь была подчинена трем правилам: строгость, бережливость, неустанный труд.

Но самый главный парадокс заключался в том, что дон

Бальдомеро признавал такую систему воспитания правильной, когда речь шла о нем самом, но по отношению к сыну считал ее чересчур жестокой.

И виной здесь было вовсе не отсутствие логики, а лишь благоговейное отношение к матери всех времен - прогрессу.

"Чем был бы мир без прогресса?" - думал про себя Санта-Крус и при этом неизменно испытывал желание оставить сына в покое, позволить ему жить так, как велит природа.

Он часто слышал от студентов-экономистов, идущих с вечеринки в доме Кантеро, расхожее выражение "laissez aller", что в самых общих чертах означает "небрежность, естественность".

.

.

К тому же толстяк Арнаис и его друг Пастор, экономист, утверждали, что все эти серьезные проблемы решатся сами собой, а дон

Педро Мата пропагандировал новую методику воспитания, применяя к обществу известный в медицине метод невмешательства.

Природа якобы справится сама; нужно только оставить ее в покое и не мешать.

Силы природы все сделают сами, а свежий воздух им в этом поможет.

Согласно этой теории, человек обучается, лишь бесконечно принимая в себя энергию мироздания, которая и формирует его сознание, а общество опять-таки этому лишь помогает.

Дон

Бальдомеро, конечно, не говорил об этом напрямую; однако о широте его взглядов на этот вопрос можно было судить по одному расхожему выражению, которое он очень любил повторять: "Все течет, все изменяется".

К счастью для Хуанито, у него была мать, в которой чудесным образом уравновешивались доброе сердце и разум.

Она умела быть строгой, когда это было необходимо, но умела быть и снисходительной, когда это было безопасно.

Безусловно, она была достаточно разумна, чтобы не принуждать взрослого парня, студента, посещавшего к тому же кафедру самого Сальмерона, корпеть над четками; но в то же время от посещения церкви и соблюдения хотя бы самых элементарных приличий его никто не освобождал.

Этот парень прекрасно знал, что, если он пропустит воскресную мессу, то вечером не пойдет в театр; и если в июне он не предъявит свой табель с хорошими оценками, не будет ему ни карманных денег, ни корриды, ни поездок за город с Эступиньей (позднее я подробно расскажу вам об этой уникальной личности), где они ловили птиц, ни тому подобных развлечений.

Когда он учился в колледже Масарнау, где состоял на полупансионе, мама каждый вечер проверяла у него уроки и почти насильно заталкивала в его мозги необходимые знания, как другие заталкивают перья в подушку.

Хотите верьте, хотите нет, но эта сеньора превратилась в настоящую сивиллу, тонкого знатока любой науки, изобретенной человечеством; она могла пролить свет на любое темное пятно - так это называлось в научных книгах - и найти ответы на самые сложные вопросы, как если бы сам Бог давал ей откровение.

Чтобы вы могли оценить уровень научных познаний доньи Барбары, которого уона достигла благодаря своей материнской любви, достаточно сказать, что она теперь даже переводила для него латинские тексты, хотя сама в свое время согласна была учить латынь лишь из-под палки.

Правда, это были весьма свободные переводы, скорее даже просто вольные, если не сказать - демагогические.

Тем не менее, и Федр, и Цицерон остались бы весьма довольны, если бы стояли за спиной у этой наставницы и слышали ее уроки; они вполне смогли бы примириться с некоторыми искажениями своих трудов, благодаря которым ученик сумел их усвоить.

Она также тренировала его память, освобождая его от необходимости заучивать массу всяких бесполезных и ненужных сведений, лишь сбивающих с толку, и объясняла ему правила начальной арифметики, раскладывая перед ним горошины и фасолины, так как по-другому арифметика никак не желала укладываться у него в голове.

В Отечественной истории ей помогал лев Ретиро (кто это такой?), благодаря которому Хуану удобнее было заучивать даты, и лишь в химии они оба стоили друг друга, то есть не разбирались совершенно; Барбарита поняла это, когда заставляла сына учить формулы, и в конце концов пришла к выводу, что в подобных вещах могут разобраться только аптекари, а так все сводится к тому, большее или меньшее количество воды требуется для приготовления раствора.

В итоге, когда Хуан стал бакалавром искусств, Барбарита, смеясь, объявила, что за всеми этими фокусами она, сама того не желая, превратилась в Беатрис Галиндо, преподавательницу латыни и всего остального.

.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/64774

Переводчики: passiflora, Iria