Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Часть III. Дуралей. Глава 1.

Часть третья
Эступинья
Глава первая

В магазине Арнаиса, возле чугунной решетки, выходящей на улицу Сан-Кристобаль, теперь стоят три кривоногих венских стула. несколько лет назад ими заменили скамью без спинки, подбитую черной клеенкой, под которой помещался объемистый пустой ящик.

Это было любимое место дружеских посиделок всем домом.

Как известно, нет ни одного магазина, где бы не было дружеских посиделок, как нет магазина без прилавка и собственного ангела-хранителя.

Именно эти небольшие магазины и лавочки предоставляли людям дополнительную возможность общения - тем более, в те времена, когда еще не было казино; правда, уже существовали тайные общества и закрытые клубы, а также особые кафе, где собирались патриоты, но большинство обывателей не желали туда идти, а предпочитали болтать в магазинах.

Барбарита еще хранила смутные воспоминания о подобных дружеских посиделках во времена ее детства.

Тогда, помнится, приходил очень худой монах - отец Алели, еще у них бывал маленький сеньор в очках - отец Исабель, также мелькали какие-то военные и еще много всякого народа; все они остались в ее памяти, как смутные тени, наряду с фигурами мандаринов.

Там говорили не только о гражданской войне и политических переворотах, но и о торговых делах.

Помнит сеньора разговоры о первых шалях, расписанных вьюнками и зябликами, когда они еще только появились в продаже; уж кому, как не ей было знать об этом: ведь она эти шали увидела раньше всех.

Помнит она и узкую бутылочку, в которой стояла фигурная свечка, бросавшая на стены причудливые тени от пламени.

Также помнит она разговоры о первых коврах, о первых пружинных матрасах, о первых железных дорогах. Кое-кто из собеседников даже видел все это за границей.

Помнит она и первые банкноты, когда они в народе еще не ходили, но уже имели обращение в банке.

Донья Барбара часто вспоминала, как увидела в магазине первую банкноту, ставшую объектом всеобщего внимания, как все ее крутили, вертели, изучали и в конце концов единогласно решили, что старая добрая унция все же гораздо удобнее.

Затем появилось газовое освещение.

Нововведения неизбежно проникали в жизнь магазина, он преображался; однако посиделки оставались неизменными в неторопливом течении времени.

Уходили одни участники посиделок, а на их место приходили другие.

Трудно было сказать, к какому периоду жизни можно отнести те обрывочные фразы, что всплывали в памяти Барбариты: то ли до ее замужества, то ли уже после:
-Сегодня утром мимо прошли три стрелка - ну такие красавцы, да еще и с новыми помпонами на беретах!

.

.

«Герцог слушал сегодня мессу в Калатравас.

Он отправился туда вместе с Линахе и Сан-Мигелем".

.

.

"А вы знаете, Эступинья, о чем сейчас говорят? Вроде бы англичане собираются строить железные корабли".

Человек по имени Эступинья составлял непременную принадлежность любых посиделок в магазине Арнаиса и, если его почему-то не было, все в один голос спрашивали друг у друга:
-Где Пласидо, что с ним?

Когда же он наконец появлялся, его встречали радостными возгласами, потому что его присутствие очень оживляло беседу.

Я познакомился с этим человеком в 1871 году.
Он очень гордился тем, что был свидетелем всех знаменательных событий в Испании.

Родился он в 1803 году, за что позднее был прозван братом Мезонеро Романоса, поскольку родился с ним в один день - 19 июля того же года.

В его глазах всегда можно было прочитать одну-единственную фразу, которую он приводил в доказательства своего непосредственного участия во всех эпохальных событиях: "Я своими глазами видел дона Хосе Первого - так же, как теперь вижу вас".

Когда же его спрашивали, доводилось ли ему видеть герцога Ангулемского, лорда Веллингтона, он мог бы ответить, скажем:

.

.

""

"Вполне возможно",

однако его ответ всегда был неизменен:
-Так же, как сейчас вижу вас.

Он весьма горячился, когда подобные вопросы задавались недоверчивым тоном.

-Но я и в самом деле видел, как Мария-Кристина проезжала мимо меня, - все больше распалялся он. -

.

.

Дружище, это как будто вчера было.

.

.

».

И, чтобы доказать всем свою наблюдательность их хорошую память, он начинал рассказывать, как выглядел Мадрид

10 сентября 1840 года, как будто это было на прошлой неделе.

Он видел, как погиб Кандерак; был свидетелем казни Мерино - за то, что тот приндадлежал к организации "Братья Мира и Милосердия". "Я тогда стоял возле самого эшафота, ни больше ни меньше", - говорил он. Видел он, по его словам, и гибель Чико.

.

.

Возможно, он и не видел, но уж точно слышал, как разворачивались события на улице Парусов; видел также, как 7 июля король Фернандо VII вышел на балкон и произнес свою знаменитую речь о необходимости вывести войска; он видел также сержанта Гарсиа, выступавшего со своей речью с другого балкона, а в 1836 году он видел, как обнимались, стоя на балконе, генералы О’Доннелл и Эспартеро. Кстати, обоих генералов он видел не только вместе, но и по отдельности: одного Эспартеро - когда он приветствовал народ (разумеется, стоя на балконе), и одного О’Доннелла - тоже на балконе. Наконец, он являлся свидетелем того, как с балкона объявляли об окончании царствования того или иного короля.

Короче говоря, вся наша история в изложении Эступиньи была неразрывно связана с балконами.

Торговая биография этого человека была столь же любопытна, сколь и проста.

Совсем молодым пришел он на службу к Арнаису и с тех пор служил у него уже много лет, служил весьма добросовестно, а главное - с большим рвением, с каким относился к любой работе.

Однако, несмотря на это Эступинью нелоьзя было назвать хорошим работником.

Стоя за прилавком в магазине, он часто отвлекал покупателей пустыми разговорами, а если его посылали с каким-либо поручением в Адуану, всегда возвращался слишком поздно, что вызывало справедливое недовольство дона

Бонифасио.

Тем не менее, несмотря на эти недостатки дона Пласидо, хозяева магазина не могли обойтись без него . Они ему бесконечно доверяли, зная, что могут спать спокойно, оставляя на него свой магазин и свою торговлю.

Они могли бы простить ему любые недостатки за одно лишь достоинство - его верность. Да, его верность хозяевам была столь же безмерна, сколь и его кротость. Его можно было как угодно отчитывать, спускать на него любых собак - он все равно не обижался.

Поэтому семейство Арнаис весьма сожалела, когда в 1837 году он оставил их дом, получив небольшое наследство и решив открыть собственное маленькое дело.

Хозяин, который хорошо знал дона Пласидо, пророчил ему самое мрачное будущее и неизбежный крах.

Клиенты поначалу были весьма обрадованы, когда на Главной площади, рядом с пекарней, появился небольшой магазин шерстяных тканей.

В этом магазине не было других продавцов, кроме самого Эступиньи: слишком он был маленьким; однако посиделки с ним были самыми душевными и остроумными во всем квартале.

Вот здесь-то и таился корень всех его неудач, причина того, почему у него не пошла торговля и сбылись самые мрачные пророчества дона

Бонифасиo.

Дело в том, что Эступинья страдал одним пороком, наследственным и, к сожалению, неисправимым, и этот порок обращал в ничто все его добродетели; полагаю, что именно он и явился главной причиной его краха.

Нет, это было не пьянство, не излишняя любвеобильность, не склонность к игре и не расточительность; это был всего лишь длинный язык.

Да, воистину пустая болтовня Эступиньи была способна погубить самое процветающее дело во всем мире.

Но при этом скорее небо обрушилось бы на землю, чем Эступинья согласился бы укоротить свой язык.

В его магазин валом валили самые неугомонные болтуны, ибо подобное всегда тянется к подобному.

И если в самый разгар оживленной болтовни входил какой-нибудь покупатель, у Эступиньи сразу делалось такое лицо, как будто он собирался изрубить несчастного саблей на куски.

Если же, несмотря на это, покупатель по-прежнему оставался возле прилавка, Эступинья быстрым жестом давал ему понять, что сейчас закончит разговор и займется им; в тех же случаях, когда Эступинья оказывался на стремянке возле стеллажа с товаром, он бросал сверху на покупателя измученный взгляд, которым, видимо, просил Бога послать ему терпения, и спрашивал:
-Вам нужна желтая байета? Вот посмотрите.

Хотя мне кажется, она будет для вас узковата.

Иной раз он сомневался или делал вид, что сомневается, есть ли в наличии требуемый товар.

-Детские шапочки? - переспрашивал он. - Вы имеете в виду эти кепки с клеенчатым козырьком?

.

.

Да-да, припоминаю, где-то они у нас завалялись, вот только они уже вышли из моды.

.

.

».

Когда же он играл в ставки или в мус - единственные игры, в которые он умел играть, но в которых ему не было равных - ничто не смогло бы оторвать его от этого занятия, даже если бы вокруг рушился мир.

Его стремление общаться с людьми и чесать языком было столь необоримо, столь неуклонно взывали к этому занятию его душа и тело, что, когда я однажды спросил у него, что будет, если однажды в его магазине не окажется столь же разговорчивых покупателей, он мне ответил, что не сможет перенести этого несчастья, а потому закроет магазин на ключ, положит его в карман и отправится в другой магазин на поиски того благодатного источника сплетен, перед коим не может устоять ни один болтун.

В дни Рождества, когда на площади устанавливали дополнительные лотки и палатки, наш бедный лавочник не имел возможности таким же образом расширить свою торговлю: ведь у него не было для этого других служащих.

Но звук его голоса был столь же неотъемлемой принадлежностью улицы, как и сам воздух.

Частенько он даже закрывал свой магазин среди дня - лишь для того, чтобы доставить себе удовольствие поболтать с местными кумушками.

Он прекрасно знал каждую из них, знал, что она собирается купить, знал обо всех ее семейных передрягах.

Эступинья принадлежал к тому редкому типу лавочников, которых сейчас и вовсе почти не осталось; их торговая деятельность направлена на уменьшение зла, вызванного чересчур навязчивым вниманием иных торговцев, стремящихся любой ценой всучить вам свой товар. Этот же, напротив, старался удержать своих клиентов от ненужных, по его мнению, трат.

«Дон

Пласидо, у вас есть синий вельвет? - спрашивал кто-то из покупательниц.

-Синий вельвет? За каким чертом тебе понадобилась такая роскошь? - отвечал заботливый Пласидо. - Да, он у меня есть, но для тебя это слишком дорого.

-Покажите мне его.

.

.

Посмотрим, подойдет ли он мне.

.

.

Тогда этот горе-торговец совершал над собой титаническое усилие, словно поступался важнейшими принципами честной торговли и, скрепя сердце, продавал-таки злополучный кусок материи.

-Ну, вот он, твой вельвет, - говорил он. -

-И зачем тебе на него смотреть, если ты все равно его не купишь? Чтобы языком помолоть? Ты считаешь, мне больше делать нечего?

Право, эти женщины даже Христа доведут до белого каления!

Эта материя для людей другого сорта, для настоящей сеньоры.

Так ты его берешь? Да или нет? Отдаю за двадцать два реала, и ни сентаво меньше.

-Но вы все-таки покажите его, - настаивала покупательница. -

.

.

-Ну, что вы за человек такой! Думаете, я съем ваш товар?

.

.

-Это стоит двадцать два реала, - повторял Эступинья.

-Да идите вы ко всем чертям с вашим вельветом! - не выдерживала покупательница.

-Вот ты мне и покажешь туда дорогу, деревенщина неотесанная, дракон в юбке! - не оставался в долгу Эступинья.

.

.

».

Однако с сеньорами высокого положения он был весьма учтив.

Здесь его любезность не имела границ.
-Кубовой ткани? Не уверен, что она у меня есть.

Разве что вон там наверху - видите? Но мне кажется, сеньора, это совсем не то, что вы ищете.

.

.

Я вам точно говорю, сеньора. Уверяю вас, это истинная правда.

.

.

Сейчас у меня этого нет.

В будущем месяце я ожидаю новых поставок, вот тогда, может быть...

Зато вчера я видел сеньора

дона

Кандидо с дочками.

Как они выросли!

А сеньор-то - по-прежнему молодцом! Я ведь не видел его с тех самых пор, когда мы вместе входили под своды Сан-Хинес!

.

.

В итоге, за четыре года подобной торговли его магазин посетило множество покупателей, но ни один из них не посещал его дольше недели.

За шесть лет существования магазина Эступинья не получил ни гроша прибыли.

Каждое утро он открывал свой магазин, подметал и поливал водой тротуар перед входом, затем обувался в зеленые тапочки и садился за прилавок читать "Журнал объявлений".

Понемногу подтягивались его друзья, так называемые братья по духу. Дону Пласидо, для которого одиночество было, словно клетка для голубя, они давали нечто большее, нежели оливковую ветвь. Они давали ему интересную беседу - вкуснейший плод, прекраснейший цветок жизни, необоримый дурман, которым он бесконечно утолял и не мог утолить свою жажду общения.

.

.

Они приходили на протяжении целого дня, травили байки, обсуждали последние новости, представляя себя то на месте Мендисабаля, то - кого-нибудь из рыцарей ордена Калатравы, то - королевы Марии-Кристины, а то и на месте самого Господа Бога. Они спорили о том, что должен был отправиться туда, а Вильяреаль - сюда. Говорили также о торговле, о приезде того или иного важного лица, о церковных и армейских новостях, сплетничали также о женщинах и обо всем остальном, что только придет на ум человеческой болтливости.

В течение всего этого времени касса так ни разу и не открывалась, а портновский метр, одиноко стоявший в углу, от полного безделья только чудом не покрылся зеленым налетом, словно ограда церкви Сан-Хосе.

Так проходил месяц за месяцем, магазин все больше ветшал и приходил в упадок, и в скором времени над головой бедного Эступиньи разразилась гроза: внезапно он обнаружил, что полностью разорен.

В один прекрасный день Эступинья собрал свои пожитки и навсегда покинул свой магазин, полный глубокой печали, но не уронивший при этом своего достоинства.

.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/64777

Переводчики: passiflora, kazan