Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 3.

Глава третья

Когда я познакомился с этим выдающимся сыном Мадрида, возраст его приближался к шестидесяти годам, и он превосходно выглядел для своих лет.

Он был среднего роста, круглолицым и чуть сутулым.

Если же вы захотите узнать, как выглядело его лицо, то взгляните на портрет итальянского композитора Россини в почтенном возрасте. Изображения этого великого музыканта смогут поведать вам, как выглядел божественный Эступинья.

И сама форма его головы, и его улыбка, и профиль - прежде всего, нос с характерной горбинкой, и запавший рот, и, конечно, плутовские глаза - все это было точным воспроизведением той оригинальной красоты, которая порой граничит с уродством, а к старости характерность черт становится еще более резкой, придавая лицу некоторое сходство с Пульчинеллой.

С возрастом профиль Эступиньи, впрочем, все больше напоминал голову попугая.

В последние годы жизни, годам к семидесяти, он стал одеваться несколько оригинально, но не по причине своей нищеты - ведь семейство Санта-Крус заботилось о нем и снабжало всем необходимым, - а по причине своего упрямого консерватизма, не впускавшего в его гардероб никакие новинки.

Он носил совершенно неописуемую шляпу-котелок с низкой тульей и плоскими полями - такие, помнится, носили в давно ушедшие времена его молодости - а также плащ из зеленого сукна, который не снимал с июля по сентябрь.

Волос у него совсем не осталось; можно сказать, ну почти ни единого; однако он не носил парика,

а чтобы лысина не мерзла от церковных сквозняков, он постоянно носил в кармане черную шапочку, которую надевал, входя в Божий храм.

Он просыпался очень рано - такая уж у него была привычка - и по утренней прохладе направлялся сначала в церковь Санта-Крус, затем - в церковь Святого апостола Фомы и, наконец, в церковь Сан-Хинес.

Прослушав в каждой из этих церквей несколько месс в этой своей шапочке, натянутой на самые уши, не уставая класть земные поклоны вместе с богомольцами и священниками, он отправлялся по разным часовням, где снова читал молитвы.

На прощание он попросту махал рукой святым изваяниям, как если бы приветствовал друга, стоящего на своем балконе, затем набирал святой воды и выходил на улицу.

Когда в 1869 году была разрушена церковь Санта-Крус, для Эступиньи это стало настоящим ударом.

Ни птица, чье гнездо разорила жестокая рука, ни человек, вынужденный навсегда покинуть родной дом, ни испытали большего горя, чем то, которое постигло Эступинью, на глазах у которого Божий храм превратился в бесформенную груду камней, мусора и пыли.

Однако он был настоящим мужчиной, и поэтому не плакал.

И Барбарита, которая выросла под сенью величественных шатров этого храма, тоже не плакала, но лишь потому, что была вне себя от ярости, и гнев лишил ее слез.

Она не желала даже слушать, когда ее муж пытался объяснить ей, что дон

Николас Риверо - великий человек, и ему лучше знать, что он делает.

А Эступинья так и не смог примириться с этим даже тогда, когда храм бесповоротно исчез с лица земли, а священная земля, на которой он стоял, была расчищена от камней и щебня; и даже годы спустя, когда на этом месте был построен обычный дом, Эступинья не желал мириться с неизбежным.

Увы, он не принадлежал к тем счастливым натурам, которые способны с легкостью принять то, чего все равно уже нельзя изменить.

Он продолжал считать, что это место по-прежнему принадлежит храму, и всякий раз, проходя там, где прежде помещались церковные ворота, мой герой осенял себя крестным знамением и снимал шляпу.

Он был воистину Пласидо - брат Мира и Милосердия, и церковь была для него всем - домом, убежищем, самой жизнью.

Он собирался помогать, итак, преступникам смерти в часовне и давать им разговор в ужасный час, говоря им о дуре, которая является этой жизнью, о том, насколько хорошим является Бог и о богато, что они собирались быть в славе.

К десяти часам утра для Эступиньи неизменно заканчивалось то, что мы могли бы назвать часами молитвы.

К этому часу с его лица исчезала молитвенная строгость, с какой он всегда внимал слову Божьему, и он вновь становился самим собой - любезным, многословным и обаятельным участником вечерних посиделок.

Он шел обедать к Санта-Крусам, Вильюэндасам или Арнаисам, а если у Барбариты не нахадилось для него никаких поручений, он придумывал их себе сам, чтобы отработать съеденную гороховую похлебку, поскольку считал немыслимым для себя даром есть чужой хлеб.

Его поврежденное занятие в такой эпохе было маклерством продавцов, и симулировало, что он размещал их посредством стипендии.

Что-то делало действительно, больше это был по большей части чистый фарс; и когда они спрашивали у него, были ли дела в порядке, он отвечал в тоне хитрого коммерсанта, который не хочет позволить рассветать его жирные доходы: «Человек, мы защищаемся; нет жалобы.

.

.

В этом месяце я разместил меньше тридцати парней.

.

.

поскольку их не было сорока.

.

.

».

Пласидо жил в пригороде Кава-де-Сан-Мигель.

Его дом был одним из тех, что образуют западную сторону Главной площади. А поскольку поселок располагался на склоне горы, то Площадь оказалась значительно выше кварталос Кавы, поднимаясь над ними, словно средневековый замок над равниной. Поэтому и дома здесь с разных сторон имели различную высоту.

Так и получилось, что квартира, в которой он жил, помещалась на четвертом этаже со стороны Площади, и на седьмом - со стороны улицы Кава.

Не было в Мадриде более высокого дома, чем этот, и для того, чтобы вновь и вновь покорять эту вершину, как с гордостью называл это Пласидо, он готов был каждый раз подниматься на сто двадцать каменных ступеней, и даже слышать не хотел о том, чтобы найти себе другое обиталище.

Существо все камня, с Винного погреба до слуховых окон, дает лестницам тех домов мрачный и монументальный внешний вид, как замка легенд, и Estupiñá не мог забывать это обстоятельство, которое делало его интересным в некоем способе, так как это не то же самое подниматься в его дом из-за лестницы как лестница Места свалки шлака, который поднимать из-за подлых ступеней палки, как каждый сын соседа.

Тем не менее, гордость покорения сей вершины отнюдь не делала подъем на нее менее утомительным, так что мой друг и тут использовал свои связи, чтобы сделать его короче.

Хозяин обувного магазина на Площади, по имени Дамасо Трухильо, позволял ему входить в дом через свой магазин, на дверях которого красовалась вывеска с надписью: "Под веткой лилии".

Из этого магазина был выход на лестницу, ведущую с Кава, что избавляло Пласидо от необходимости одолевать лишние тридцать ступенек.

Местожительство этого болтуна для всего мира оставалось тайной за семью печатями. Никто из многочисленных друзей и знакомых никогда не навещал его - по той простой причине, что

домой Пласидо приходил только спать.

И никогда не случалось, чтобы он среди бела дня оставался дома - даже по болезни.

Он вообще никогда не болел, потому что был самым здоровым человеком на свете.

Но старость понемногу брала свое, и в один декабрьский день 1869 года приятели Эступинья, которые всегда собирались в одно и то же время, заметили его отсутствие.

Тут же прошел слух, что он болен, и все знакомые прониклись к нему самым живым сочувствием.

Приказчики и курьеры забегали туда-сюда по каменным ступеням, рассказывая всем, что их славный приятель лежит, прикованый к постели, безмерно страдая от приступа острого ревматизма в правом колене.

Барбарита немедленно послала к нему врача, но посчитала это недостаточным и велела Хуанито навестить больного, что тот проделал весьма охотно.

И вот здесь я должен самым подробным образом описать визит Наследника к старому слуге и другу дома, потому что, если бы Хуанито Санта-Крус не навестил его тогда, не было бы и всей этой истории.

Разумеется, была бы написана какая-нибудь другая история, ибо жизнь этого человека заслуживает того, чтобы лечь в основу увлекательного романа; но это, повторяю, была бы совсем другая история.

.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/64859

Переводчики: passiflora, kazan