Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 2.

Глава вторая

Надо сказать, что Хасинта была девушкой выдающихся достоинств: она была скромной, деликатной, обходительной и при этом очень красивой.

В ее прекрасных глазах читалась зрелость чувств, готовность любить и быть любимой.

Барбарита, конечно, любила всех своих племянниц; но Хасинту она прямо-таки обожала; старалась держать ее неотлучно возле себя и окружила самой нежной заботой, ибо уже давно готовила для роли своей будущей невестки, о чем никто не догадывался, и даже родная мать Хасинты ничего не подозревала.

Все родные и знакомые считали, что супруги Санта-Крус имеют виды на кого-нибудь из девочек Каса-Муньос, или Каса-Трухильо, или дочерей какой-нибудь другой богатой и титулованной семьи.

Однако Барбарита думала иначе.

Когда же она открыла свои планы дону

Бальдомеро, тот был весьма обрадован, поскольку ему самому уже приходили в голову подобные мысли.

Сам же Наследник, как уже было сказано, обещал подумать об этом; но, скорее всего, сказал он это от безысходности, как случается со всеми нами, когда тяжелые обстоятельства лишают нас выбора. В другое время он, возможно, и сам пришел бы в восторг это этой идеи; но в сложившихся обстоятельствах, когда уязвленное самолюбие

Так что Хуанито не только сказал "Я подумаю", но и сам себя убедил, что ему необходимо подумать, а потому, прогуливаясь среди скал, все думал и думал, обманывая сам себя и без конца повторяя: "Ах, какой же я вдумчивый!"

Потому что эти вещи очень серьезные: пойдите!, и нужно будоражить их много в воображении.

У того, что заставляло очень лицемерную эру смаковать заранее то, что было похожим к нему, и видеть какого способа он говорил его матери с самым тяжелым и философским воздухом мира: «Мама, я думал profundísimamente на этой проблеме, взвешивая с сомнением преимущества и недостатки, и правду, хотя случай имеет его больше и его меньше, здесь есть я Вы готово ее нравиться».

Это было комедией, и хотеть броситься они вдумчивого человека.

Его мать получила обратно на нем тот всеобъемлющий предок, у которого были [114] перед шумом, который остроконечные остается, и как щедрый сын, в которого оборотные стороны заставляют видеть, сколько наносит вред ему действовать и думать из-за собственного счета, отдыхал от его пагубных приключений думая и действуя с головой и волей его матери.

Самая большая трудность состояла в том, что он никогда не помышлял о женитьбе на Хасинте, на которую всегда смотрел скорее как на сестру, нежели как на кузину.

Еще в раннем детстве (она была моложе его года на полтора) они спали в одной кровати и ссорились до слез из-за того, что он украл и спрятал ее кукол, а она бросила в огонь его оловянных солдатиков, чтобы посмотреть, как они плавятся.

Хуан приводил ее в ярость, разрушая построенные ею кукольные домики; она жестоко ему мстила, бросая в таз с водой его лошадок, чтобы они там утонули.

.

.

Да это еще что! А какая драма разыгралась из-за фигурки чернокожего волхва, которую они с такой силой вырывали друг у друга, что в конце концов разломали пополам, после чего он стал годен лишь на дрова. За эту проделку Барбарита обоим надавала шлепков, да таких звонких, словно это были литавры. А все из-за того, что Хасинта отрезала хвост у верблюда черного волхва; да-да, взяла и отрезала сделанный из щетины хвост, хотите верьте, хотите нет.

.

.

-Мерзкая завистница! - честил ее Хуан.

-А ты ябеда! - не оставалась в долгу Хасинта.

.

.

Теперь они оба пребывали в том возрасте, когда таинственное благоговение перед другим полом уже не позволяло им непринужденно целоваться, как брату и сестре, но при этом они по-прежнему относились друг к другу с братской нежностью.

По вторникам и пятницам Хасинта на целый день оставалась в доме Барбариты, и она не видела ничего дурного в том, чтобы надолго оставить вдвоем сына и племянницу; ведь несмотря на то, что каждый из них к двадцати годам получил достаточно строгое воспитание, они еще с детства привыкли оставаться наедине, даже не помышляя о том, что волей судьбы они станут друг другу гораздо ближе, чем могли предполагать.

Молодой Санта-Крус даже не подозревал, что от братской привязанности до любовной страсти совсем не так далеко, как он думал.

Он, бывший столь смелым вдали от родного очага, теперь робел перед этим невинным цветком, расцветшим в его собственном доме, и даже помыслить не мог, чтобы их детские кроватки, соединившись, стали супружеским ложем.

Больше для всего есть лекарство меньше для смерти, и Juanito видел удивленно, в мало того, чтобы пробовать метаморфозу, что трудности растворялись как соль в воде; что то, что ему казалось горой, было ладонью руки, и что проезд братства во влюбленность был сделан как шелк.

Его кузина, поначалу удивляясь и даже стыдясь, в конце концов тоже призналась, что давно уже об этом подумывала.

Кстати, весьма вероятно, что и здесь именно Барбарита исподволь заронила ей в голову подобные думы.

Таким образом, все произошло именно так, как она хотела, и всего за четыре дня лед был сломан, и уже ничто не мешало объявить о помолвке.

Считались бы, что они не сделали в его жизни другую вещь больше, которую клевать весь святой день.

Казалось, что сама природа этого дивного края благословила их на эту новую жизнь.

Причудливые скалы, волны, усыпанный ракушками пляж, необозримые зеленые луга, сквозные чугунные решетки, переулки заросшие кустами, плющом и папоротником, тропинки, ведущие неведомо куда, деревенские домики, над плоскими крышами которых по вечерам поднимались клубы синего дыма, легкий серый туман, золотой песок пляжа под лучами восходящего солнца, белые паруса, бороздящие безбрежный морской простор. А море! Только что оно казалось синим, а в следующую минуту - зеленоватым; сегодня оно было обманчиво тихим, а завтра вдруг весь горизонт затягивало тучами, несущими с собой бури, грозы и ливни. Все эти прелести девственной и романтичной природы способствовали еще большему сближению влюбленных; каждый цветок, каждый порыв свежего ветра, казалось, говорил, что и они сами - тоже часть великой Природы, и что главная и великая цель самого их существования - это любовь.

Хасинта была среднего роста, чрезвычайно грациозна и обаятельна; одним словом, как говорят в народе, милашка.

Ее прелестное лицо и глаза светились радостью и очаровывали с первого взгляда.

И надо сказать, что, даже когда она молчала, очарование ее только усиливалось - благодаря подвижности лица и непрерывной смене его выражений.

Недостаток денег, которых в большой семье Арнаис всегда не хватало, не позволял ей с легкостью менять богатые наряды; однако она умела с таким искусством выходить из положения, переделывая и комбинируя свои туалеты, что даже самая злобная завистница поневоле назвала бы ее элегантнейшей из девиц.

Позднее вы сами в этом убедитесь.

Она обладала изящной фигуркой и той хрупкой красотой, что так легко вянет, едва ее коснутся жизненные невзгоды или тяготы материнства.

Barbarita, который растил ее, знал хорошо его заметные моральные предметы, сокровища его любящего сердца, которое оплачивал всегда с избытком возлюбленный, который имела его по отношению к нему, и из-за всего этого он возгордился его выбором.

До тех пор, пока некое упорство характера, которое в детстве было недостатком, agradábanle, когда Jacinta был женщиной, потому что не хорошо, что самки - все мед, и следует, что они охраняют резерв энергии для неких тяжелых случаев.

Известие о предстоящем браке произвело в семействе Арнаис эффект разорвавшейся бомбы; вот только эта бомба принесла не бедствия и разрушения, а напротив, надежду и радость.

Ибо нельзя забывать, что Наследник с его богатством, многочисленными талантами и прочими достоинствами стал для этой семьи воистину даром небес.

Гумерсиндо Арнаис не знал того, что он перемещал его; он это видел и еще ему казался ложью; и будучи достаточно приторной куртуазностью друзей, ему казалось, что они все еще оставались короткими, и что они были должны сломать гораздо больше.

Исабель была так счастлива, что уже по возвращении в Мадрид не уставала повторять, что этого не может быть, и что ее измученное сердце просто не вынесет такого счастья.

Этот союз был мечтой всей ее жизни в течение последних лет, мечтой слишком красивой, чтобы оказаться реальностью.

Она не смела даже заикнуться об этом невестке, боясь показаться самонадеянной и наглой.

Теперь же этой доброй сеньоре некогда было даже поделиться с подругами своей радостью, так ее переполнявшей, что она не в силах была говорить ни о чем другом; измученная семейными трудами и заботами, теперь она нашла в себе силы, чтобы, не щадя себя, заняться приготовлениями к свадьбе, приданым невесты и прочими столь же важными делами.

Какие проекты он делал, какие вещи он изобретал, какой прогноз его! Но посередине его огромного задания, он не прекращал иметь пессимистические порывы, и восклицал с грустью: «Если она мне кажется ложью!.

.

.

"Нет, все же не судьба мне увидеть под венцом мою дочку!" - думала она.

.

.

».

Увы, это дурное предчувствие не обмануло ее и сбылось, хоть и не так, как она боялась. Охватившая ее радость обернулась беспощадным огнем, который сжигал ее изнутри, пожирая последние жизненные силы, которые у нее еще оставались.

Однажды утром, в один из последних дней декабря, Исабель Кордеро, расставляя в столовой посуду ля завтрака, вдруг упала замертво, словно сраженная громом.

Да так оно, по сути, и оказалось, только сразил ее не гром, а беспощадный инсульт. Она умерла той же ночью, окруженная скорбящими детьми и безутешным супругом.

Удар она перенесла без единой жалобы; она вообще больше не сказала ни единого слова. Казалось, она утратила не только дар речи, но и память.

Его смерть принадлежала этим, которые вульгарно сравниваются со смертью птички.

Говорили соседи и друзья, которых он разорвал вкуса.

Эта великая женщина, героиня и страдалица, принесшая всю себя на алтарь семейного долга, давшая жизнь семнадцати испанцам, узнала счастье, лишь вдохнув запах смерти, и с первым его глотком погрузилась в блаженное небытие.

Знаменательные события стремились к ней даже в смерти, как стремились к ней при рождении ее детей; казалось, сама история желала приобщиться к ее судьбе.

Исабель Кордеро и Дон

Хуан Прим умерли в один и тот же день, с разницей в несколько часов.

[120]

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/64862

Переводчики: passiflora, kazan