Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 3.

-Давай договоримся, что ты больше не потребуешь от меня подобных рассказов, - заявил Хуан.

-Хорошо, не буду, - согласилась Хасинта.

.

.

Я и так уже достаточно посмеялась над твоей глупостью.

Честно говоря, я думала, что ты окажешься более предусмотрительным.

.

.

А кроме того, и рассказывать-то больше не о чем, и так все понятно.

Очень скоро тебе с ней стало скучно,

и это вполне естественно.

.

.

Образованный мужчина и простая женщина не могут быть хорошей парой.

Он создает себе некий идеальный образ, а потом оказывается, что этот образ пахнет луком и скверно ругается.

.

.

А он...

.

.

Я словно воочию вижу,

.

.

как он зажимает нос, чтобы не слышать этих запахов, и задается вечными, как мир, вопросами.

Зачем ему этот грязный поселок и эта нищая простолюдинка, которую сколько ни отмывай, она все равно останется все той же грязной плебейкой?

Однако, чтобы составить верное представление о доме, нужно осмотреть его изнутри.

То же самое, видимо, касается и телесных желаний.

В тот же вечер, после осмотра арки дель Кармен и древних стен Санта-Энграсиа, помнящих столько волнующих событий, они заметили, что никто на них не смотрит, и отправились вдвоем гулять по аллеям Торреро.

Хасинта, опираясь на руку мужа, поскольку она и в самом деле сильно устала, произнесла:
-Я хочу знать еще одну вещь, только одну.

А потом - рот на замок.

Что это был за дом на Консепсьон Херонима?

.

.

?".

-А не все ли тебе равно, девочка моя?

.

.

Хорошо, я тебе скажу.

Ничего такого особенного тут нет.

Итак...

.

.

в том доме жил ее дядя, брат птичницы, весьма колоритный тип, хоть и довольно-таки непутевый, а вообще-то это самая большая скотина, какую я только встречал; революционер-каторжник, тореадор и торговец скотом - и все это в одном лице.

Как же его звали? Ах, да! Хосе Искьердо.

.

.

Ты бы умерла со смеху, если бы только его увидела и услышала, как он говорит.

Тем не менее, ему удалось заморочить голову одной бедной женщине, вдове ювелира, на которой он женился.

Хотя, как говорится, каждый получает, чего заслуживает, и эта парочка стоила друг друга.

Целыми днями они ругались и ссорились; такое впечатление, что они просто неспособны были договориться по-хорошему.

.

.

А уж что творилось у них в лавке - если бы ты видела, девочка моя! То один пьян, то другая, то сразу оба.

Спроси хотя бы у Вильялонги: он считает все эти безобразия забавными и охотно представит тебе их в лицах.

Да и меня эти скандалы тоже поначалу весьма развлекали, хоть сейчас это и кажется невероятным.

Уж такова человеческая природа! Но я тогда был слеп, я был увлечен этой модой на все простонародное.

-А ее тетя, узнав об этом позоре, должно быть, пришла в ярость?
-Сначала да...

.

.

-Хорошо, я расскажу тебе и об этом, -

.

.

- ответил Наследник, стараясь подобрать нужные слова. -

-Но еще больше, нежели бесчестье племянницы, ее взбесил наш побег.

Она хотела, чтобы бедная девушка оставалась в ее доме на положении рабыни.

Эта чернь так жестока!

У этих людей весьма странные представления о нравственности! Я бы даже сказал, что в них вообще нет ни капли настоящей нравственности.

Сегунда начала каждый день таскаться на Консепсьон Херониму и закатывать скандалы брату и невестке.

Вот ты говоришь: "Я бы на ее месте..." Но если бы на ее месте была ты, ты была бы совсем другой.

.

.

".

Теперь это кажется невероятным; мы с Вильялонгой слышали эти вопли, прячась на антресолях, но поверь, нам тогда было совсем не смешно.

Это же надо было так деградировать, так низко пасть! Я был так глуп, и мне казалось, что это очень забавно: жить среди подобного гама.

Но мне бы не хотелось тебе об этом рассказывать, девочка моя.

.

.

И вот однажды туда заявился тот самый пикадор, хахаль Сегунды.

Этот кабальеро и мой друг Искьердо наговорили друг другу кучу любезностей.

.

.

О, сколько всего там было сказано!

.

.

Такого даже на галерке не услышишь!

- Не могу понять, почему тебя развлекала эта дикость.

- Я тоже не понимаю.

Мне кажется, что сейчас я стал другим; не таким, каким был прежде.

Я как будто вынес за скобки тот период моей жизни.

Но ты не думай, душа моя, это был всего лишь проклятый каприз,мимолетное увлечение женщиной из народа; больше мне нечем объяснить эти мои художества, это безумие, которое меня тогда охватило.

-Ты знаешь, чего бы мне сейчас хотелось? - вдруг сказала Хасинта. -

-Чтобы ты замолчал, друг мой - да-да, замолчал!

Меня уже тошнит от всего этого.

Ты прав: ты тогда не был самим собой.

Я все пытаюсь представить, каким ты был тогда, но не могу.

Конечно, я люблю тебя такого, как есть, но когда ты рассказываешь мне подобные вещи, я просто не могу поверить, что ты мог быть таким.

-Да, ты права: ты любишь меня такого, как есть, а что было - то прошло.

Но потерпи еще немного: мне придется рассказать тебе кое-что еще, чтобы уж совсем покончить с этой историей.

Итак, первые две недели прошли в непрерывных скандалах и ссорах; а потом все они - и брат с сестрой, и тетя с племянницей, и пикадор с Искьердо - вдруг помирились, протянули друг другу руки и стали нам с Вильялонгой нежнейшими друзьями.

-Вот как? - удивилась Хасинта. - В самом деле, странно.

Удивительные люди!
!-Этот народ понятия не имеет, что такое достоинство.

Ими движут одни лишь животные страсти и шкурные интересы.

На самом деле все просто: у нас с Вильялонгой было достаточно денег на кутяжи и гулянки, и, конечно, им всем пришлись весьма по вкусу наши карманы; так что в скором времени наша жизнь проходила в сплошных застольях, песнях, игре на гитаре, поедании немудреных бедняцких лакомств и запивании их дешевым вином.

Это была сплошная непрерывная оргия.

Они даже закрыли лавку, и все это время в обоих семействах никто не работал, все только гуляли.

Сегодня - пикник на природе, завтра - ужин, плавно переходящий в завтрак.

Все соседи были в ужасе.

Полиция сутками кружила возле дома.

А нам с Вильялонгой, двум дуракам, все это очень даже нравилось.

.

.

-Ну и парочка же вы, однако!

.

.

Кстати, друг мой, пошел дождь.

.

.

И одна капля мне уже упала на кончик носа.

.

.

Видишь?...

.

.

Скорее, а то промокнем.

Со временем дождь только пуще разошелся, превратился в настоящий ливень, который даже ко времени их прибытия в Барселону все еще не закончился.

Прижавшись к стеклу, муж с женой неотрывно смотрели на завесу косых прозрачных линий, сплошной стеной падавших с неба.

Когда же поезд остановился, они почувствовали, как с крыши вагона капает вода прямо им за шиворот.

Было холодно, и путешественники, как ни старались, смогли разглядеть лишь залитую дождем платформу, на которой собралась толпа служащих и крестьян, ожидающих поезда, чтобы втиснуться в него со своими мешками и чемоданами.

Топки паровозов изрыгали огонь и дым, по их гладким бокам стекали потоки воды, а в грузовых контейнерах, предназначенных для перевозки каучука, стояли целые озера воды, из которых могла бы напиться досыта любая птица - разумеется, если бы нашлась птица, которая в этот дождливый день захотела бы пить.

Хасинта и ее муж были счастливы, несмотря на унылый пейзаж за окнами; к сожалению, они не могли проводить время в нежных поцелуях, поскольку в вагоне были другие пассажиры.

Однако, прибыв к месту назначения, они с удовольствием посмеялись над вынужденной строгостью своего путешествия, где присутствие посторонних не позволяло им шалить.

Многолюдная Барселона встретила Хасинту несмолкаемым гулом людских голосов, подобным гудению огромного улья.

Они счастливо проводили время, посещая великолепные заводы Бальо и Серта, переходя из цеха в цех и любуясь превосходными орудиями труда, изобретенными человеком для того, чтобы покорить саму Природу.

За три дня история о сыром яйце, обманутой девушке и безумной семейке, которая устраивала оргии и закатывала скандалы, совершенно забылась в лабиринте шумных задымленных мастерских, в непрерывном грохоте ткацких станков.

Теперь все воображение Хасинты занимало изготовление жаккардовых тканей и картонные шаблоны с нанесенными на них узорами, словно наколотыми иголкой. Она никак не могла поверить, что возможны подобные чудеса.

Просто удивительно: видя каждый день самые обычные вещи, мы никогда не задумываемся об их устройстве, о том, как они были сделаны.

Мы настолько ограничены, что, видя перед собой овцу, даже не задумываемся, что наше пальто - из ее шкуры.

А кому пришло бы в голову, что наши куртки и юбки когда-то росли на кустах? А ведь хлопчатник - тот самый куст! А краски? Многие ли из нас задумываются, что кармин добывают из мелких букашек, черную краску - из коры деревьев, а синюю и зеленую - из камней?

А уж когда мы видим осла, мы никак не задумываемся о том, какое отношение он имеет к барабанам, а ведь барабаны сделаны из его шкуры!

И что нам до того, что фигурные свечи делаются из костей, а божественным пением скрипки мы обязаны лошадиному хвосту и козьим кишкам?

Но наша милая наблюдательница не желала останавливаться на достигнутом.

Во время этой экскурсии ее нежное сердце сжалось от сочувствия к угнетенным, и она не постеснялась высказать свое недовольство устройством нашего общества.

-Ты даже представить себе не можешь, - говорила она мужу, когда они вышли из мастерской, - как мне жаль всех этих несчастных девушек, гнущих спину за жалкие гроши, которых им не хватает даже на одежду.

Они необразованны, и от этого глупы; они не живут, а функционируют, как автоматы.

.

.

Как же это, должно быть, скучно: быть глупой.

.

.

Особенно же глупыми они становятся, когда на их горизонте появляется какой-нибудь хлыщ, - и делаются его легкой добычей, позволяя себя соблазнить.

.

.

И, кстати, сами они вовсе не считают это большой бедой; они даже говорят по этому поводу: "Лучше быть дурной женщиной, чем хорошей машиной".

-Моя маленькая женушка, ты настоящий философ.

Еще бы!

.

.

Вот попробуй скажи, что я не права.

.

.

Ну, ладно, не будем больше говорить об этом.

Лучше скажи, любишь ты меня или нет?

.

.

А впрочем, нет, довольно об этом.

На другой день, когда они, поднявшись на вершину Тибидабо, любовались панорамой огромного города, распростертого перед ними на равнине, изрыгающего клубы черного дыма из бесчисленных фабричных труб, Хасинта повернулась к мужу и сказала:
-Я все-таки хотела бы удовлетворить свое любопытство и задать тебе еще один вопрос.

.

.

Самый последний.

И она тут же пожалела, что завела об этом разговор, ибо то, что она хотела знать, хоть и будоражило ее любопытство, но в то же время могло нанести урон ее стыдливости.

Ах, если бы она смогла найти какой-нибудь деликатный способ расспросить его об этом!

.

.

Она перебрала в памяти все, что знала на эту тему, но так и не смогла найти слов, которые осмелилась бы произнести вслух.

Дело в том, что эта тема уже сама по себе была достаточно нескромной.

Собственно говоря, ей очень хотелось расспросить об этом еще накануне вечером; однако она не была уверена, что это стоит делать: ведь она могла узнать о своем муже еще более неприятные вещи.

И более всего терзала ее мысль: Как долго длилась связь моего мужа с этой женщиной? Не знаю.

Но в любом случае, была ли эта связь долгой или короткой,

.

.

от нее родился ребенок".

Но Хасинте было так трудно произнести это простое слово "ребенок", что она даже не решилась заменить его каким-то другим: скажем, "потомок" или "отпрыск".

-Впрочем, нет, не стоит, - отступила она.

-Ты сказала, что собираешься спросить меня о чем-то? - напомнил Хуан.

-Это просто глупости; не обращай внимания.

-Вот это больше всего меня огорчает, - сказал Хуан, -

.

.

когда ты сначала говоришь, будто хочешь о чем-то спросить, а потом не спрашиваешь.

Мне сразу становится неловко, и я вынужден ломать голову, что же ты имела в виду:

то ли одно, то ли другое, то ли что-то еще.

.

.

От этого у меня на душе кошки скребут.

Смотри, радость моя, как бы они не продрали меня когтями насквозь.

-Как-нибудь после, - ответила она.

.

.

У нас будет достаточно времени, друг мой.

-Нет, скажи мне это сейчас.

.

.

Я схожу с ума: что же теперь будет? Что будет?-Ничего.

.

.

Ничего не было и не будет.

Он посмотрел на жену - и встретил ее серьезный взгляд.

Казалось, она читала все его мысли; во всяком случае, в выражении ее глаз, в ироничной усмешке было что-то такое, что заставляло подозревать, будто она видит его насквозь, читая по его лицу, словно в раскрытой книге.

Они посмотрели друг на друга - и рассмеялись. Больше они в тот день не говорили об этом.

А Хасинта про себя подумала: "Ну что ж, всему свое время.

Настанет день, когда окрепнет наша любовь и доверие, и тогда мы обо всем поговорим.

.

.

И я наконец узнаю все о судьбе этого ребенка.

.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/64873

Переводчики: passiflora, yakorekA