Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 4.

-IV-
Таким образом, жажда материнства всецело охватила ее душу, вскоре вытеснив из нее все остальные чувства; все, что прежде казалось важным, теперь потеряло смысл.

Ведь то, что для всех было естественным состоянием, непреложным законом жизни, для нее так и оставалось непостигнутым.

Чем она прогневила Бога, почему он не хочет послать ей хотя бы одногоребеночка, ведь там у него на небе их тысячи? И о чем думает Владычица небесная? Почему Канделария, которая едва сводит концы с концами, рожает по ребенку в год?

.

.

Вот и говори после этого Божьей справедливости!

.

.

Да, видиимо, справедливости нет и наверху.

.

.

Да.

.

.

всем нам это знакомо.

.

.

Она столько думала об этом, что это уже стало навязчивой идеей, и ей то и дело приходилось одергивать себя, призывая на помощь здравый рассудок, чтобы не дать себе сойти с ума, ведь порой она была уже близка к тому, чтобы расхохотаться безумным смехом. (?)

Никогда прежде не случалось с ней ничего подобного.

.

.

Тоска отступала так же внезапно, как и накатывала, и затем следовали долгие периоды спокойного и безмятежного существования; но она неизменно возвращалась, острая и мучительная, словно приступ хронической болезни; и возвращалась как раз в те минуты, когда ее меньше всего можно было ожидать.

Порой даже просто какая-нибудь малозначительная фраза, услышанная ею на улице или дома, могла мучительно напомнить ей об этой столь болезненноц для нее теме, отчего ее сердце сжималось от боли и рвалось наружу.

Она пыталась утешиться, нянчась с детьми своих сестер, которых нежно любила; но между нею и ее племянниками существовала пропасть, которую она не в силах была преодолеть.

Дело было даже не в том, что у нее не было своих детей, просто она не ощущала той таинственной связующей нити между собой и племянниками, которая одни и делает людей воистину родными.

Они были родными ей лишь по крови, но не по духу, хотя она делала все, чтобы разжечь свою любовь к племянникам, словно кузнечный горн, в котором она могла бы выковать свое материнское счастье.

Однажды вечером она покинула дом Канделарии и вернулась домой незадолго до ужина.

Они с сестрой разошлись во взглядах на проблему воспитания; дело в том, что Хасинта слишком баловала Пепито, трехлетнего малыша, кузена Саманьего.

Она покупала ему дорогие игрушки, по первому требованию давала ему в руки статуэтки из китайского фарфора, украшавшие гостиную, которые он запросто мог разбить, и закармливала его сладостями.

-Ах, если бы ты была его родной матерью, ты бы этого не делала, - укоряла ее сестра.

.

.

".

-Но тогда, наверное, к лучшему, что я ему не мать? - отвечала Хасинта.

.

.

А для тебя это так важно?

-Еще бы неважно!

-Сестричка, голубушка, ты просто гений!

-Разумеется, но только когда не рассержена.

.

.

".

-А еще ты настоящая баловница!

Обычно она не обращала внимания на подобные пустяки; иногда они ее смешили, но не более того.

Но этим вечером, перед отходом ко сну, Наследнице вдруг захотелось плакать.

Никогда прежде ее желание иметь детей не было столь мучительным и необоримым.

Ее сестра сердится и возмущается, а почему? Только лишь потому, что она любит племянника.

И что же это, если не ревность?

.

.

Если бы у нее самой был собственный ребенок, она бы никому не позволила даже взглянуть на него.

.

.

Однажды, когда она возвращалась с прогулки, с ней произошел забавнейший курьез, которого, к счастью, никто не видел. Она тогда шла по переулку, соединяющему улицы Илерас и Понтехос.

Накрапывал дождь, но совсем слабенький, так что она решила не открывать зонтик.

Газовые рожки освещали витрины магазинов, но Хасинта, которая обычно не отказывала себе в удовольствии полюбоваться выставленными новинками, на этот раз нигде не задержалась.

Она вышла к углу площади Понтехос и уже собиралась пересечь улицу, где прямо напротив уже маячила арка ее дома, как вдруг услышала какие-то странные звуки.

Внезапная дрожь охватила все ее тело; она застыла на месте, прислушиваясь. Казалось, звук доносился из-под земли, из-под камней мостовой.

Это был тонкий, жалобный писк живого существа, зовущего на помощь, умоляющего спасти его от неминуемой гибели.

Этот голос был таким жалобным, тонким и нежным, что его звучание могло сравниться с пением скрипки на самых высоких нотах.

Такой высокий и чистый звук: ми-и-и!

.

.

Хасинта посмотрела вниз; вне всякого сомнения, этот стон доносился из-под земли.

В своем бессильном отчаянии она чувствовала, как этот стон проникает в самую ее душу, словно железными когтями, терзает ей сердце.

Она поглядела направо, налево, под конец обыскала весь тротуар до самой площади, заглянула даже в отверстия водостоков (именно так, помнится, называли их городские дворники), которые помещались между камнями мостовой и поребриком тротуара и служили для стока дождевых вод.

Оттуда, именно оттуда доносились те самые стоны, что так терзали душу Наследницы, взывая к ее состраданию и причиняя ни с чем не сравнимые муки.

Эти стоны вновь пробудили в ней задремавшие было мечты о материнстве, и вся нерастраченная материнская нежность, что долгое время копилась в ее душе, со всей страстью откликнулась на это «Ми-и!», доносившееся из-под земли другим таким же «Ми-и!» - из ее собственной души.

Кого бы позвать на помощь?
-Деограсиас! - окликнула она привратника.

К счастью, привратник находился неподалеку, на углу улицы Мира, где он преспокойно болтал с кондуктором омнибуса, а потому сразу услышал голос своей сеньориты.

В несколько прыжков он оказался возле нее.

-Деограсиас...

.

.

там...

.

.

какие-то звуки...

.

.

Давайте посмотрим,

.

.

- еле выговорила дрожащая и побледневшая сеньорита.

Привратник заглянул в водосток; затем с готовностью опустился на четвереньки, глядя на свою хозяйку преданным взглядом, в котором, однако, просвечивала веселая хитринка.

.

.

.

-Это... - протянул он. -

.

.

Ах, это, должно быть, котята, которых смыло в канализацию!

-Котята!

.

.

Это точно?

.

.

Ты точно уверен, что там котята?
-Да, сеньорита; должно быть, та бродячая кошка вчера окотилась, а кормить их не стала.

.

.

Хасинта наклонилась, чтобы лучше слышать.

Тоненькое «ми-и-и» уже доносилось из такой глубины, что едва можно было различить.

-Достаньте их! - потребовала молодая сеньора тоном, не терпящим возражений.

Деограсиас опустился на четвереньки и, засучив рукав, потянулся рукой в пустоту.

Хасинта не могла разглядеть недоверия, почти насмешки на его лице.

Лил дождь, вода уже начала прибывать, и рев водяных потоков почти заглушал слабенький писк: «Ми-и!»

Тем не менее, Наследница слышала его весьма отчетливо.

Привратник снова выпрямился, и по лицу его блуждала столь глупо-блаженная улыбка, как будто сам Господь пообещал ему взять его живым на небо.
-Я не могу их достать, сеньорита, - сказал он.

Они слишком глубоко…

.

.

То есть, ну очень глубоко".

-А вы не могли бы приподнять этот люк? – указала она, с силой топнув по нему ногой.

-Этот люк? – переспросил Деограсиас, растерянно переминаясь с ноги на ногу и глядя на свою хозяйку, как на помешанную.

-Хорошо, попробую.

.

.

- сказал он, пытаясь дотянуться.

.

.

-Хотя вообще-то это дело алькальда,

сеньора Апариси, нашего соседа.

.

.

Однако.

.

.

Оба снова прислушались.

-Уже ничего не слышно, - заметил Деограсиас, и улыбка на его лице стала еще более глупой. -

Должно быть, захлебнулись.

.

.

".

Если бы он знал, как жестоко ранили эти слова его хозяйку!

Тем не менее, Хасинта еще надеялась снова услышать стоны из-под земли.

Но так не могло продолжаться долго.

Она вдруг почувствовала себя настоящей великаншей в сравнении с крошечным и существами, которые, возможно, посчитали бы ее своей богиней.

Между тем, дождь усилился, и теперь в трубу водостока извергались целые потоки ревущей воды; они яростно бились о стены трубы и, конечно, давно унесли с собой все, что не было закреплено намертво.

.

.

Хасинта в отчаянии бросилась к дому и единым духом взлетела вверх по лестнице.

Она была так возбуждена, и сердце ее билось так тяжело, что муж и его родители даже забеспокоились, не заболела ли она; весь вечер ее преследовало неотвязное «Ми-и-и!», доносящееся из водостока.

Конечно, это был просто бред, наваждение, обычное нервное расстройство, но она никак не могла от этого избавиться.

Ах, если бы ее свекровь узнала, чем занимался на улице Деограсиас, как бы она смеялась! Хасинта стыдливо краснела, представляя, что скажет Барбарита, узнав о ее проделке: «Скажи, дочка, неужели это правда, что ты заставила Деограсиаса лезть в трубу, чтобы спасти несчастных брошенных деток?

.

.

?"

Только своему мужу, да и то под большим секретом, она рассказала о том, как пыталась спасти несчастных котят.

Хасинта не могла ничего от него скрывать, к тому же ей нравилось поверять ему свои непритязательные мечты, которые в конечном счете сводились к одному – к материнству.

А Хуан, при всех его достоинствах, смотрел несколько свысока на мечты бездетной женщины о материнстве и ее нерастраченную любовь.

Все же она набралась смелости рассказать ему эту историю; ведь многое из того,о чем она нипочем не решилась бы рассказать при свете дня, становится возможным в уединении супружеской спальни, ибо лишь там это уместно, ибо лишь наедине можно не стесняться и быть откровенным, ибо, наконец, разговоры о будущем потомстве имеют к брачному ложу самое прямое отношение.

.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/64908

Переводчики: passiflora