Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Часть VII."Guillermina, virgen y fundadora" Глава 1.

-VII-

Гильермина, девственница и благотворительница

-I-
Из всех личностей, посещавших этот дом, самым лакомым кусочком для всей семьи Санта Крус была Гильермина Пачеко, жившая по соседству, тетушка Морено Исла и кузина Руиса-Очоа, двух главных компаньонов потомственного банкира Морено.

Взгляды этих двух домов были так похожи, что когда донья Барбара пребывала в обществе своей подруги, достаточно было мельком глянуть в зеркало, чтобы в этом убедиться.

Гильермина являлась в этот дом, как к себе домой, безо всяких церемоний и соблюдения каких-либо условностей.

Так, у нее уже было свое постоянное место в гостиной Барбариты - низкий стульчик,усевшись на котором, она тут же принималась вязать чулки или шить.

Она всегда приносила с собой большую сумку или корзину с рукоделием, водружала на нос очки, доставала орудия своего труда - спицы или иглу - и уже не выпускала их из рук в течение всего вечера.

Неизвестно, вела ли она себя так же в других домах, полных народу, но здесь она в течение всего вечера не двигалась с места и не желала никого видеть.

Давние друзья дома, такие, как маркиз де Каса-Муньос, Апариси или Федерико Руис, уже давно перестали обращать на нее внимание и смотрели, как на пустое место.

Тем не менее, и хозяева, и гости обходились с этой знатной сеноьорой с большим почтением, доходившим почти до благоговения. Это была маленькая женщина, хрупкая и болезненная от рождения; ее волосы уже заметно поседели, хотя еще и не были такими седыми, как у Барбариты; при этом у нее были румяные щеки и вечно улыбающиеся губы; речь ее была спокойна и приятна, а платья - самого строгого и смиренного покроя..

Иногда она приходила сюда обедать или, как это называлось, посидеть за столом.

За обедом она съедала немножко супа, и больше ни к чему не притрагивалась.

Дон

Бальдомеро это очень сердило, и он даже выговаривал ей по этому поводу:
-Радость моя, если ты желаешь поститься, ты могла бы делать это подальше от моего дома.

Как я вижу, ты ничего не хочешь даже попробовать, тебе ничего не нравится.

Ну так и не таскайся сюда со своей болтовней.

У меня хорошая память.

Я уже говорил тебе много раз, что в доме моего отца всегда рады угостить тебя самым вкусным, но ты не желаешь ничего даже попробовать.

Она, видите ли, не хочет есть!

.

.

Так я и поверил: уж чего-чего, а поесть-то всегда все хотят !

А ты, я вижу, не ешь даже хлеба.

.

.

Боюсь, Гильермина, что если так пойдет дальше, мы с тобой перестанем быть друзьями.

.

.

".

Барбарита, которая хорошо знала свою подругу, вела себя спокойнее, чем ее супруг.

-Бальдомеро, - говорила она, - Оставь Гильермину в покое. Пусть она ест все, что хочет, или не ест вообще ничего.

Иногда волей случая за столом оказывался толстяк Арнаис, и уж он с большой охотой позволял себе нарушать самый древний и верный принцип сохранения здоровья - то есть, никогда не наедаться слишком плотно.

-Все полезно, что в рот полезло, - говорил он. -

-Так сказал сам святой Франциск.

Сеньора де Пачеко, у которой было свое мнение на этот счет, не считала нужным молчать и отвечала самыми остроумными шутками, но при этом никогда всерьез не сердилась.

После обеда все располагались, кто где хотел: некоторые переходили в гостиную пить кофе, другие отправлялись играть в карты, третьи собирались в кружок и оживленно сплетничали, а Гильермина на своем низком стульчике по-прежнему невозмутимо водила иголкой.

Хасинта присаживалась рядом с нею и тоже потихоньку занималась рукоделием, так милым ее сердцу.

Гильермина шила распашонки, панталончики и чепчики для бесчисленных обездоленных детишек обоих полов.

Еще нужно сказать, что эта скромая дама как никто другой знала Саламеро, который женился на одной из девочек Руис-Очоа.

Как уже было сказано, я в свое время пообещал написать историю жизни нашей знатной родственницы после ее смерти. Тем не менее, я до сих пор знаю о ней очень мало, и мой непритязательный ум до сих пор не в силах понять, в силу каких причин Гильермина, когда ей было всего двадцать пять лет, с такой страстью отдалась благотворительности.

И кто сказал, что несчастная любовь делает человека благороднее, милосерднее и устойчивее против будущих невзгод?

Пример Саламеро прямо доказывал, что все это - ложь.

Гильермина же, будучи весьма привлекательной и при этом несколько тщеславной и надменной, не любила никого, а если кто-то влюблялся в нее, никогда не испытывала ответных чувств.

Это была тайна, которую она свято хранила в своем сердце.

В семье считалось, что это смерть матери так повлияла на ее чувства, что теперь ей страшно было представить, что другой человек, которого она полюбит, тоже может умереть.

Но в то же время не было на свете другой женщины, которая умела бы так радоваться жизни, как Гильермина.

Это была темпераментная идеалистка, легкая на подъем, увлекающаяся самыми бредовыми идеями, активная и мужественная.

Неизвестно, удалось бы ей преуспеть на религиозной стезе, но на мирской удалось бесспорно, а посему она даже не помышляла о том, чтобы вступить в какой-либо солидный монашеский орден.

Она была не достаточно терпелива, для того, чтобы запереть свое сердце на ключ и вести святую и скучную монашескую жизнь, петь погребальные песни; никто не знает также, хватило бы у нее мужества, чтобы стать бойцом в отряде ордена „Сестер милосердия“.

Она утверждала, что горящий в ее груди огонь не позволяет ей пассивно подчиняться, но вдохновляет на активную борьбу, и ее долг - сражаться за свободу и независимость.

Характером она обладала прямолинейным, совершенно не гибким, и охотно отдала бы все, что имела - свое состояние, приданое, поместья - каким-нибудь борцам за свободу и счастье всего человечества.

Это была женщина, непревзойденная в своем упорстве, идущая напролом до самого конца; она была подобна пуле, что не способна ни свернуть в сторону, ни остановиться. Такова была эта женщина - непреклонная и свято уверенная в своей непогрешимости.

И если на этом прямом пути ей встречались тернии, она она бесстрашно ступала прямо по ним, не обращая внимания на исколотые в кровь ноги.

Она даже основала лигу помощи беднякам на дому, в которую собрала своих подруг - знатных сеньор, цвет здешнего общества - и уже некоторое время возглавляла эту маленькую благотворительную организацию.

И кто бы что ни говорил, но она с такой страстью отдавалась работе, что одно это заставляло поверить в ее искренность.

Не говоря уж о том, что за минувшие два года она не приобрела никаких новых нарядов, отказавшись подчиняться требованиям неумолимой моды, что отличало Гильермину от ее подруг - кокетливых светских дам.

У нее вошло в обычай носить строгие одеяния из черной шерсти, в прохладную погоду - манто из темного сукна, а на ногах - безобразные войлочные боты.

Так она одевалась до конца своих дней.

С существованием этой благотворительной организации никак не мог примириться душеприказчик Гильермины, поскольку искренне считал подобную заботу о нищих бездельниках разорительным, бесполезным и даже вредным занятием.

Когда в ней проявились эти качества основательницы-благотворительницы, весь свет был повергнут в ужас, ибо этот весьма ограниченный круг не знал и не хотел знать ничего, кроме своего замкнутого и благополучного мирка.

Кое-кто из ее подруг даже уверял, что она сошла с ума, ибо что же это, как не безумие - мечтать о создании сиротских приютов, и еще большее безумие - тратить на это собственные средства.

Однако неутомимая благотворительница не падала духом, поэтому приют был-таки основан, и в течение первых трех лет он худо-бедно существовал за счет ренты Гильермины и пожертвований ее богатых родственников.

Но вскоре приют стал расти, как на дрожжах, а количество бедных, нищих и нуждающихся увеличивалось с катастрофической быстротой.

В итоге, когда сердобольная дама подсчитала доходы и убытки своей деятельности, она обнаружила, что от ее состояния мало что осталось.

Спасибо родственникам Гильермины, которые не позволили обитателям ее приюта оказаться на улице и просить подаяния для себя и для своей злополучной благодетельницы.

В настоящее время она все-таки образумилась и уже не бросала на ветер огромных сумм, хотя время от времени делала кое-какие пожертвования беднякам среди бедных городских районов Приют и Больница; одевала за свой счет многих бедных детишек, посылала одежду и белье старикам, лекарства - больным, а также им всем - провизию и много чего еще.

Что же касается приюта, то ему, чтобы не обременять свою благодетельницу, нужно было искать новые средства к существованию.

Но где и как? Терпение друзей и родных было уже на таком пределе, что еще чуть-чуть - и оно бы просто лопнуло, как гитарная струна.

Самые великодушные из них пока еще только хмурились, а другие, более черствые, попросту заявляли, что их нет дома, когда она приходила к их дверям выпрашивать пожертвования.

-Вот и настал день, - сказала Гильермина, складывая свое рукоделие, - когда я смогу рассказать об этом друзьям Барбариты, и будьте уверены, они придут в ужас от подобных известий.

Утро этого дня стало роковым для двадцати трех моих крошек, которых я с Божьей помощью подобрала на улице, и теперь они все ютятся в маленьком, убогом и сыром домишке на Ежевичной улице. Они там набились, как кролики в клетке, и им нечего есть.

Сегодня они еще с грехом пополам могут потерпеть, но что с ними будет завтра? У меня уже нет ни денег, ни знакомых, которые могли бы их дать.

Я не знаю, где бы достать фасоли, и хоть сколько-нибудь оливкового масла, да еще нужно двенадцать дюжин пар башмаков, да только где достать денег на все это, и что я еще могу продать, кроме своего розария?

Мои дорогие кузены, которые вырвали меня из когтей нищеты, больше не могут мне помогать.

.

.

Мне было бы стыдно снова просить их об этом.

Мой племянник Маноло, который всегда был так чувствителен к моим слезам, уже который день, как уехвл в Лондон.

И подозреваю, что мой кузен Валериано посоветует мне заткнуть мои двадцать три ротика (а заодно и мой собственный двадцать четвертый) до тех времен, когда я приведу в порядок свои дела. Ну ничего, я буду землю рыть, но я должна раздобыть для моих крошек другое помещение и найти для них средства к существованию.

А тот день стал воистину самым ужасным днем в моей жизни.

Он воистину стал моей Голгофой, и семь шпаг, господа мои - это гвозди, забитые в мое сердце.

.

.

Мне уже мерещились тернии вокруг моего чела.

Эта идея была так важна для меня - несравнимо важней, чем любая другая идея, и ярость - о да, ярость охватила меня.

.

.

Я вдруг почувствовала, как меня захлестывает эта ярость - такая дикая, безудержная ярость, с какой солдат бросается на вражеские штыки.

.

.

Он швырнул мне мою мантилью и вытолкал меня на улицу.

Все уже было решено, и никто ни в чем не сомневался, все были веселы, словнона Пасху, потому что я знала, что я должна делать.

Прежде я просила помощи только у своих друзей; теперь же я готова была умолять об этом любую живую тварь, готова была идти от дверей к дверям с протянутой рукой.

.

.

В первый раз это оказалась дверь дома одной иностранной герцогини, которую я не видела никогда в жизни.

Она смотрела на меня с известной опаской; она даже посчитала меня одержимой монахиней, но какое это имело для меня значение? Она дала мне какой-то пустяк - с тем, чтобы вся наша обитель в течение двух дней молилась за нее в церкви, не вставая с колен, и не умолкая, взонила в колокола.

Семья посоветовала мне обратиться в другие места, и я не желаю даже говорить, сколько унижений, оскорблений и откровенных пинков я там пережила. Во многих местах меня просто выставляли за дверь.

Но капля за каплей постепенно наполняли чашу моего терпения.

.

.

В скором времени оказалось, что все еще хуже, чем я ожидала.

Кое-кто из них принимал меня почти как святую; но глава семьи неизменно оставался холоден, разве что бормотал какие-то извинения, и всегда находил причины, чтобы не дать мне ни сентимо.

Да я уж вижу, как вы внимательны.

.

.

я это не потяну (?)

.

.

-Гобьерно доставит все, когда за это будет заплачено.

.

.

".

Но все же я их успокоила.

Щенок, подумать только! Только щенка мне не хватало.

Здесь мне давали щенка, там - черствую краюху, где-то еще - банкноту в пять или десять песет.

.

.

А то и вовсе ничего не давали,

а я еще должна была радоваться, что унесла ноги подобру-поздорову.

Ах, сеньоры, если бы вы знали, сколько здоровья отнимает это ремесло!

Как-то я пришла еще в один дом, куда мне советовали обратиться, и я совершенно не представляла, с кем мне там придется иметь дело.

И я вам скажу, что этот совет оказался просто глупой шуткой.

Вот представьте, сеньор, я стучу, вхожу, а мне навстречу выходят три или четыре дикаря (в оригинале - тараски, мексиканские индейцы).

.

.

Ах, Боже мой, лучше бы это и впрямь были дикари! Это оказались женщины недостойного поведения!

.

.

Вот кого я там увидела.

.

.

И тогда я впервые почувствовала: происходит нечто ужасное, и я должна бежать оттуда быстрее ветра. Да не тут-то было!

-Ну, уж нет, - сказали они мне, - ты так от нас не уйдешь.

Посмотрим, что в этом мешке".

Девочка моя, сердце мое полно обид, и одна из них была нанесена именно там, когда меня прогнали оттуда метлой.

Ну так что вы на это скажете, сеньоры? Думаете, я испугалась? Как бы не так!

Меня и прежде, случалось, выставляли за дверь с самыми неприятными напутствиями.

.

.

Но это еще мягко сказано.

.

.

Тем не менее, у меня есть мой добрый гений, который меня хранит.

.

.

И как вы думаете, сеньоры, где я нашла деньги? Вот угадайте!

.

.

еще большая наглость - когда через два дня ко мне в дом ворвались с метлой, чтобы передать мне один наполеон (серебряная монета).

Хорошо (или "Ладно").

.

.

видели бы вы это!

Привычка выпрашивать, быть может, лишила меня достоинства, но все же сослужила мне добрую службу.

Я уже не ощущаю при этом неловкости и давно разучилась краснеть.

Да-да, я потеряла всякий стыд.

Мое лицо давно уже забыло, что такое краска смущения, а мои уши отказываются слышать скандальные речи – только более или менее вежливые слова.

Меня уже запросто могут обозвать помойной кошкой; с тем же успехом меня могли бы назвать жемчужиной Востока - мне это уже давно безразлично.

.

.

Я не вижу ничего, кроме моей цели, и иду к ней напрямик, не обращая внимания ни на какие препятствия.

Это придает мне такую силу духа, что я могу решиться на все.

Это то же самое, как если бы я попросила короля за последнего из работяг.

Вы слышите эти удары? Это сам день говорит: я иду на встречу с доном

Амадео!

Мне назначают аудиенцию, я приезжаю, вхожу, и даже самой не верится: настолько все серьезно.

Я со всей невозмутимостью рассказала ему о моем приюте, о том, как он нуждается в помощи и поддержке, как уповаем на его королевское великодушие.

-Это приют для престарелых? - спросил он у меня.

-Нет, сеньор, это детский приют!

-Их много? - спросил он.

И больше ничего не сказал.

Но смотрел на меня очень приветливо.

Какой мужчина! Какая улыбка! Он приказал дать мне целых шесть тысяч реалов...

.

.

Я также нанесла визит донье Марии Виктории. Какая блистательная сеньора! Она посадила меня рядом с собой; обращалась со мной, как с равной; обещала дать мне тысячу разных новинок для моего приюта и рассказать, как ими пользоваться..

.

.

Она захотела узнать, что едят малыши, какую одежду носят.

.

.

Расстались мы настоящими подругами.

.

.

И теперь я у них в долгу до конца моих дней.

.

.

А на следующей неделе она мне прислала целую гору одежды и белья, целые рулоны полотна, а также письмо, в котором спрашивал, чего и сколько еще требуется для моих детишек на месяц.

И, как вы сейчас изволите видеть, мой приют худо-бедно, но все же существует, и хлеб там едят каждый день.

Надо сказать, что он очень вырос, так что в этом году мы собираемся переехать в дом на улице Альбуркерке - там есть большой двор, где они смогут играть, и вообще там им будет гораздо уютнее.

Теперь у нас есть сапожная мастерская, где работают старшие мальчики, а также две школы, где они учатся.

В прошлом году их было шестьдесят, а теперь уже сто десять.

Они, конечно, нуждаются, но хотя бы все живы.

Сегодня мы голодаем, а завтра вдруг привозят кучу провизии.

Когда я вижу, что кладовая опустела, я бросаюсь на штурм Бастилии, как говорят революционеры, и вечером иду в дом Свободы, чтобы сообщить об этом (?).

И теперь я знаю: нет ничего невозможного! Что вы на это скажете? Сегодня я дала моим деткам рисовую кашу с молоком; для них намного лучше есть кашу, чем слушать обещания.

Посмотрим, чем все закончится; если это малое зернышко прорастет, и новый росток потянется к солнцу, а потом станет могучим и прекрасным деревом и раскинет свои ветви вширь и ввысь, благодаря моим усилиям, благодаря помощи нашего и соседнего муниципалитетов, эти двести или триста сирот смогут жить счастливо, смогут учиться и станут добрыми христианами.

.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/65010

Переводчики: passiflora, Allaall, Iria