Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 2.

Из всего вышесказанного можно сделать вывод, что Наследник был человеком совершенно праздным.

После женитьбы дон Бальдомеро предложил ему взять кредит в несколько тысяч и торговать вместе с ним, играя на бирже или участвуя в различных спекуляциях.

Молодой человек поначалу было согласился, однако вскоре, столкнувшись с некоторыми трудностями, был разочарван и наотрез отказался заниматься столь хлопотным и рискованным делом.

А дон

А Бальдомеро, со своей стороны, не в силах был преодолеть своего типично испанского предрассудка, согласно которому, родители обязаны были работать, чтобы их дети могли отдыхать и развлекаться.

Этот добрый сеньор получал такое же удовольствие от безделья своего сына, какое получаетот своей работы ремесленник; и тем она ему дороже, чем сильнее болят и устают его руки, сделавшие эту работу.

Нужно при этом заметить, что молодой человек отнюдь не был мотом.

Он, конечно, тратил деньги, но благоразумно и в меру, и если какие-то сомнительные удовольствия требовали слишком больших расходов, он предпочитал отказаться от них.

В таких случаях добродетель под названием бережливость торжествовала победу, представая перед ним во всем своем великолепии.

У него было врожденное стремление к экономии, и если можно было купить какую-нибудь вещь за две песеты, он точно не был из тех, кто мог бы дать за нее три.

Во всяком случае, заработанные деньги он ценил намного больше, чем те, что доставались ему даром.

Прекрасно зная цену деньгам, он, тем не менее, умел и потратить их с наилучшей для себя пользой, извлекая при этом еще и максимум удовольствия.

Никто не знал, как ему удавалось по лотерейному билету ценой в пять золотых выиграть все двадцать.

Из той суммы, какую иной мот мог бы потратить лишь на одно какое-то удовольствие, Хуанито Санта-Крус исхитрялся извлечь целых два.

А впрочем, зная толк в деньгах, он умел показаться и щедрым, когда этого требовали обстоятельства.

Но при этом никогда не терял головы и всегда умел вовремя остановиться, если замечал, что его разыгравшиеся аппетиты грозят привести к печальным последствиям.

И не было для сеньоров Санта-Крус большей радости, чем знать, что их сын благополучно избежит тех ловушек, в которые неизбежно попадают большинство юнцов из других достойных семей.

Но чего действительно хотелось бы дону

Бальдомеро - так это чтобы Наследник с его выдающимися талантами сделал карьеру в политике и прославился.

Право, он далеко пойдет, если его чуть-чуть подтолкнуть.

Однако Барбарита принялась его отговаривать.

-Политика, политика! Разве не ясно, что такое эта политика? Комедия - да и только.

Сплошное переливание из пустого в порожнее - и никакой пользы.

.

.

".

Так что дону Бальдомеро было над чем задуматься.

Главной ошибкой дона Бальдомеро-младшего было то, что он считал, будто его сын руководствуется теми же идеями, что и он сам, и что молодой человек в 1873 году должен думать и вести себя так же, как думал и вел себя его отец в 1845. Иными словами, он считал, что Хуана нужно отпустить на длинном поводке и не стеснять его свободы, что свобода превосходно уживается с благочестием, а также является хорошей школой для его будущей политической карьеры.

Но дело в том, что Хуан и здесь был все так же непоследователен.

Во времена Прима он со всей горячностью поддерживал кандидатуру герцога Монпансье.

„Это тот человек, который ведет вниз счета вашего дома; образец отца семейства.“

Когда же к власти пришел дон

Амадео, Наследник тут же сделался столь ярым республиканцем, что всем стало просто не по себе от его новых речей.

"Сохранить монархию невозможно, это должно быть понятно всем.

Они говорят, что страна пока не готова к республиканскому режиму, однако они ее к нему подготовят.

Ведь невозможно научиться плавать, не войдя в воду.

Так что у нас не остается иного выбора, кроме как провести несколько экспериментов.

.

.

Нужда всему научит.

.

.

А если не верите, то посмотрите на Францию: сплошное процветание, культура, патриотизм.

.

.

За все это стоило заплатить пять миллиардов.

.

.

".

Потом пришло 11 февраля[Испания была объявлена республикой] и в начале Хуану казалось, что все идет как по маслу.

"Это замечательно, - говорил он. -

Вся Европа потрясена.

Кто бы что ни говорил, однако, испанский народ обладает огромным потенциалом".

Но не прошло и двух месяцев, как его полностью захватили пессимистические идеи.

"Это настоящий грабеж, просто позор.

Каждый народ имеет такое правительство, какого заслуживает; а мы, значит, не заслужили ничего лучшего, чем надсмотрщик с палкой-погонялкой".

Теперь Хуан со всей горячностью отстаивал альфонсианские идеи.

-Ради Бога, сынок! - робко возражал дон

Бальдомеро. - Ты просто невозможен.
И это было единственным, что он осмеливался ему сказать, поскольку вовсе не желал обсуждать с сыном персону Прима.

Барбарита была крайне возмущена изгнанием принца, и это чувство разделяли с ней все испанки, которые со всем жаром своих искренних сердец жалели этого мальчика.

Что же касается Хасинты, то она в своем восхищении доном Альфонсо

оставила далеко позади всех самых горячих его поклонниц.

"Это же ребенок!" - говорила она.

.

.

Других аргументов в его пользу у нее не было, да ей они и не требовались.

А Наследник рода Санта-Крус, по-видимому, невольно отождествлял самого себя с этой важной персоной.

Он был так доволен собой, как если бы создал нечто поистине великое.

"Собственно, чем я хуже его? - говорил он себе, не испытывая ни малейших сомнений в своей правоте и вовсе не собираясь умирать от скромности. - Я, право, далеко не худший представитель рода человеческого.

Я, конечно, признаю, что есть существа и более достойные, чем я - например, моя жена. Но сколько же других, куда как менее достойных!"

Его внешние данные и впрямь были превосходны, и он не раз отмечал это в разговорах с самим собой, когда никто не слышал:
-Как же я красив! И моя жена говорит, что другого такого на свете не сыщешь!

Бедняжка любит меня до безумия.

.

.

И я, конечно, так же ее люблю, это же так просто.

Я хорош собой, у меня отличная фигура, и, по-моему,

.

.

мы неплохо смотримся вместе".

Дома все прислушивались лишь к его мнению; он был оракул семьи и прельщал всех не только потому, что его любили, а и из-за чародейного воображения, из-за той благословенной лести и умения нравится.

Хасинта была более сдержанной; она не решилась бы перед всей семьей назвать белое белым, если ее супруг утверждал, что это черное.

Она и в самом деле любила его до безумия, причем, его эффектная внешность и блестящие способности играли здесь весьма небольшую роль.

Моральные нормы, о которых Хуану безуспешно твердила вся семья, для Хасинты были чем-то само собой разумеющимся,

усвоенным с самого детства.

И теперь, оказавшись наедине со своими тревогами, тоской и печалью, она пыталась уговаривать себя:
"Мне ли жаловаться на недостатки моего мужа? Мне ли,которую все считают самой счастливой женщиной, впадать в уныние?"

Этими размышлениями она хлесталась, чтобы усмирить свое беспокойство, как кающиеся усмиряют плетью плоть, чтобы заставить ее повиноваться духу.

Не могла смириться только с тем, что нет детей.

Если бы у меня был ребенок, он бы развлек меня, и я могла бы не думать о некоторых вещах".

Она так много думала об этом, что в скором времени ее стали посещать наваждения.

В иные ночи, перед тем, как уснуть, она порой ощущала горячее прикосновение детских губ к своей груди.

Она вздрагивала, как в лихорадке, чтобы в следующий миг с тоской обнаружить, что все это ей померещилось - и слышала голос мужа с соседней кровати:
-Что с тобой, девочка?

.

.

Тебе приснился кошмар?

-Да, милый, я увидела очень дурной сон, - отвечала она.

Но при этом она не желала рассказать ему правду, опасаясь, что Хуан будет над ней смеяться.

Коридоры большого дома, ей казались мрачными только потому, что не звучало в них топанье детских ножек.

Бесполезные комнаты, предназначенные для детишек, когда они будут, навевали на неё такую печаль, что в те дни, когда она чувствовала себя наиболее увлеченной этим, она не проходила через них.

А когда по вечерам возвращался домой дон

Бальдомеро, такой румяный, веселый и добродушный, в своем черном сюртуке, она поневоле думала о том, как этому доброму сеньору недостает внуков. "Каким он был бы замечательным дедушкой!" - говорила она себе.

Однажды вечером она отправилась в Королевскую Оперу с большой неохотой.

Весь этот день и вечер она просидела в доме Канделарии у постели ее больной дочки.

Угрюмая и сонная, она не могла дождаться окончания оперы; но, к сожалению, в тот вечер как раз давали Вагнера, а его оперы, как известно, очень длинные. К тому же, эта замечательная музыка, которую очень любил Хуан, да и все остальные были от нее без ума, сама по себе отнюдь не способствует веселому настроению.

Хасинта ее не понимала, кто бы что ни говорил.

Сама она больше любила итальянскую музыку; а по правде сказать, всего милее ее душе были духовой оркестр из парка и шарманка с городской площади.

Поэтому Хасинта усадила своих младших сестер в первый ряд ложи, а сама устроилась позади них.

Три расцветающих бутона - Барбарита-младшая, Исабель и Андреа - были очень оживлены и откровенно радовались, чувствуя себя в ложе райскими птицами в золотой клетке.

Иногда в бинокль, улавливали чей-то хороший взгляд от партера.

Доньи Барбары в театре не было.

В четвертом акте Хасинте стало совсем скучно.

Она повсюду искала взглядом своего мужа - и нигде его не видела.

Куда же он исчез? Неустанно думая об этом, Хасинта все же старалась проивить уважение к великому Вагнеру и честно слушала, грациозно склоняя к груди свою изящную головку.

Последнее, что она услышала, была пронзительная мелодия, которую на высоких нотах выводили трубы, и которая более всего напоминала зудение комариного роя летним вечером.

Убаюканная этой музыкой, дама погрузилась в глубокий сон; это было одно из тех коротких, но ярких сновидений, в которых все кажется настоящим, сотканным из плоти.

Очевидно, во сне мы и в самом деле чувствуем намного острее и глубже, чем наяву, когда наши эмоции стеснены разумом и хорошими манерами.

Место, где во сне оказалась Хасинта, как будто было ее домом, но в то же время им не было.

.

.

Все вокруг были разряжены в белые сатиновые платья в цветочек - точные копии тех, в каких за день до этого они с Барбаритой появились на вечере в доме Собрино.

.

.

Сама она сидела на пуфике, держа на коленях прелестного мальчугана, который сначала погладил ее по щеке, а затем коснулся ручонкой ее груди.

"Брось, брось скорее! - говорила она ему. -

.

.

-Это бяка!

.

.

Фу!

.

.

Это гадость, это - только для кошек!

.

.

".

Но мальчик ее не слушал.

Из одежды на нем была лишь тонкая рубашечка из голландского полотна, и его худенькое тельце все время соскальзывало с шелкового платья своей матери.

Это было то самое синее платье, которое она неделю назад подарила своей сестре Канделарии.

.

.

-Ах, нет, только не это! - кричала она. -

.

.

Брось!

.

.

Это бяка!

.

.

".

Он был весьма настойчив и при этом хорош как ангел, но странно, пугающе тяжел. Живые дети не бывают такими тяжелыми...

Он попытался расстегнуть ее платье, чтобы просунуть под него свою ручку.

Затем склонил головку ей на грудь.

У него ничего не получалось, и личико его вдруг стало серьезным - серьезнее, чем бывают лица взрослых людей.

Он смотрел на нее своими огромными глазами, полными слез, и была в них такая боль, что, казалось, вся тоска рода человеческого глядела из этих глаз.

Наверное, даже Адам, изгнанный из рая, не смотрел с такой тоской и мукой.

Хасинта хотела было рассмеяться, но так и не смогла, пронзенная этим взглядом в самое сердце.

А он все неотрывно смотрел на свою мать, этот взрослый ребенок, и ей вдруг показалось, что он тает у нее на глазах.

Хасинта почувствовала, как что-то оборвалось у нее внутри.

Она машинально расстегнула верхнюю пуговицу на платье.

.

.

Затем другую - ту, что пониже.

Однако детское личико не потеряло своей серьезности.

В испуге мать

.

.

расстегнула третью пуговицу.

.

.

Но лицо и взгляд ребенка были по-прежнему печальны, полны все той же прекрасной и мрачной тоски, и это было ужасно.

.

.

Четвертая пуговица, затем пятая, и вот уже все они с легким шуршанием освобождаются из петель.

Она уже потеряла им счет - этим пуговицам.

Быть может, их было уже сто, быть может - тысяча.

.

.

Ничего не помогало.

.

.

Лицо ребенка застывало в пугающей неподвижности.

Наконец, Хасинта взяла его ручку и прижала к своей груди, к которой он так хотел прикоснуться; а он смотрел все с той же печалью во взгляде, как обнажается ее грудь - несомненно, самая красивая и великолепная, какую только можно представить.

.

.

Тогда она в отчаянии обхватила ладонями голову мальчика и прижала ее к себе, чтобы он коснулся губами ее груди.

.

.

Но детский ротик внезапно отвердел, а губы застыли в холодной неподвижности.

Его лицо казалось лицом статуи.

Хасинта коснулась его щеки - и похолодела от ужаса: вместо нежной детской кожи рука ее ощутила пыльный и шершавый гипс.

Она застыла в немом потрясении, ощутив под рукой этот мертвенный холод гипса; затем открыла глаза - и увидела сидевших впереди сестер, тяжелый разноцветный занавес, галерку, забитую до отказа.

Она поначалу даже не сообразила, где находится и что с ней случилось; когда же поняла, что просто-напросто уснула в театре - схватилась за сердца в порыве стыда и ужаса.

Она снова услышала, как подобно комариному рою, зудит оркестр, затем взглянула туда, где должен был сидеть ее муж, и увидела Федерико Руиса, большого любителя музыки; он сидел, откинув голову и чуть приоткрыв рот, наслаждаясь божественной мелодией, которую под сурдинку выводили скрипки.

Казалось, он пребывал на вершине блаженства, омываемый потоком дивных мелодий.

Этот человек пребывал в глубоком экстазе, ничего не видя и не слыша вокруг.

Другие, не столь одержимые меломаны обратили внимание на даму в ложе; однако уже завершился четвертый акт, а Хуан так и не появился.

.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/65015

Переводчики: passiflora, Allaall, Senoranclaje