Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 4.

- IV-
-Все, все, не надо мне совать ни ваши, с позволения сказать, труды, ни тем более ваши грязные карты.

И я вам скажу, что мне не нравятся книги, которые продают по подписке.

Подобные опусы строчат в основном идиоты и сумасшедшие.

.

.

А я предпочитаю настоящую литературу.

Так что вам здесь ничего не обломится.

Вы только зря потратите время, таскаясь сюда.

Не хотите бокальчик вина?
-Премного благодарен.

Я не пью.

-Разве? А на другой день после того, как мы встретились в доме Хоакина, он мне сказал, что вы были несколько выпивши.

.

.

Так сказать, слегка навеселе.

.

.

-Простите меня, сеньор

де Санта-Крус, - смутился Идо,

-но я не мог быть навеселе. Я не пью, не пью никогда.

Хотя, признаюсь, иной раз, сам не знаю, как и почему, меня сводит такое странное напряжение, и тогда из меня как будто исры летят.

.

.

Я становлюсь как будто весь наэлектризованный.

Вы видите,

.

.

это и сейчас со мной происходит?

Вот посмотрите, сеньор

дон.

Хуан, обратите внимание, как дергается мое левое веко, каие судороги сводят мою шею с этой стороны.

Видите?

.

.

Это меня так мучает.

Откровенно говоря, я не могу так жить.

Доктора рекомендуют мне есть больше мяса.

Я ем мясо, но мне становится еще хуже.

Я уже чувствую себя часовой пружиной.

.

.

Если вы мне позволите, я откланяюсь.

.

.

-Ну что вы, сеньор, посидите, отдохните.

Это все пройдет.

Не хотите хотя бы стакан воды?
Хасинта решила, что не позволит ему уйти, несмотря на то, что этот человек внушал ей отвращение и неприязнь, поскольку всерьез боялась, что он может упасть на улице, если с ним случится припадок.

Хуан заставил-таки гостя выпить стакан воды, шепнув при этом супруге: « Этот несчастынй просто голоден».

-Скажите, сеньор

де Идо, - спросила дама, - не хотели бы вы скушать котлетку?
Дон Хосе ответил очень тихо, не веря в подобную доброту хозяйки.

С каждой минутой его все больше очаровывал ее взгляд, и особенно – трепетание ресниц на ее щеке.

-Простите меня, сеньора.

.

.

У меня как будто голова закружилась, я ничего не могу поделать.

Вы спросили, не хочу ли я скушать…

.

.

-Скушать котлетку.

-Просто в голове не укладывается.

.

.

Признаюсь, я стал забывать слова и числа.

А что вы называете котлетой? – спросил он, пытаясь пригладить свои всклокоченные волосы, как будто это могло помочь емуверннуть память и остановить припадок.

Ради бога, скажите, что это такое.

.

.

Мне помнится, что это вроде бы кусок мяса на косточке?
-Совершенно верно.

Я сейчас позвоню, чтобы вам его принесли.

-Мне не хотелось бы вас обременять, сеньора.

-И все же я позвоню.

-Скажи, пусть принесут сразу две, - вмешался молодой хозяин, посчитавший, что будет забавно посмотреть, как ест голодный.

Хасинта вышла, и вскоре после ее ухода Идо пожаловался, что ему стало хуже.

«В этой стране, сеньор

дон.

Хуанито, писателю невозможно опубликовать свои сочинения.

Я, человек, бывший прежде учителем начальной школы; я, написавший стольконаучных работ по литературе, вынужден теперь бегать по городу, предлагая никому не нужные издания, чтобы добыть кусок хлеба для своих детишек.

.

.

Все вокруг мне говорят, что если бы я родился во Франции, я бы жил во дворце.

.

.

".

-Безусловно.

Только разве вы не замечали, что здесь никто ничего не читает, а у тех немногих, кто хоть что-то читает, нет денег, чтобы покупать книги?

.

.

-Разумеется, - ежеминутно повторял Идо, бросая алчные взгляды на круглый стол, на котором ему уже мерещилась вожделенная котлета.

Тем временем вернулась Хасинта с тарелкой в руках.

Следом за ней шел Блас, кативший все тот же столик, на котором утром подавал завтрак для молодого хозяина. Сейчас столик был накрыт скатертью, и на нем лежали чистая салфетка, небольшой хлебец, стояли бутылка вина и бокал.

Идо смотрел на все это великолепие голодным взглядом, полным изумления, отчаянно стараясь при этом скрыть свой голод, как тоготре6бовали хорошие манеры, но ему это слишком плохо удавалось, и нервный смех вырвался из его груди; это был первый признак приближения одного из тех приступов, которые он называл электрическими.

Наследница снова села рядом с мужем и теперь со страхом и состраданием смотрела на несчастного дона

Хосе.

Он бросил прямо на пол свою помятую шляпу и карточки, и набросился на принесенные хозяйкой котлеты, словно голодный тигр.

.

.

Челюсти его ходили ходуном, а из набитого рта порой вырывались беспорядочные слова и фразы:
«Благодарен, премного благодарен.

.

.

Честно говоря, я получил неплохое воспитание и знаю, как нужно вести себя за столом.

.

.

Но оказывается, все эти правила поведения имеют значение лишь тогда, когда вы не умираете с голоду.

.

.

Но вот я плотно покушал,

.

.

однако где же мое воспитание? Премного благодарен, сеньора, премного благодарен.

.

.

".

-Я заметил одну довольно тревожную вещь, уважаемый дон

Хосе, - обратился к нему Санта-Крус.

-Какую?
-Вы плохо пережевываете пищу, когда едите.

-Ох! Вас интересует процесс пищеворения?
-Нет, меня как раз не интересует.

-Это значит, что у вас ничего не болит.

.

.

А я ем, как индюк.

Ну да, конечно.

.

.

Вот теперь мне стало намного лучше.

-Так вы точно не хотите выпить?
-Полбокальчика – не больше.

.

.

Вино, знаете ли, не на пользу моему здоровью. Но я вам благодарен, премного благодарен.

.

.

Пока он ел, у него все еще подрагивало веко и дергалась челюсть, так что казалось, что она вот-вот готова объявить голодовку и отказаться работать.

Было видно, как судорога сводила его руки, а все его тело сотрясалось крупной дрожью, словно от щекотки.

«Здесь вы видите, - торжественно произнес Санта-Крус, - одну из красивейших женщин Мадрида».

Он подал предупреждающий знак Хасинте, которая хотела что-то возразить:
«Погоди, все будет хорошо».

-В самом деле?
-Да.

Она, право, не заслуживает столь высокой оценки.

Я знаю кое-кого, по сравнению с кем она – просто уродина.

-Моя жена

.

.

Никанора, -

.

.

- пробормотал Идо, дожевывя последний кусок, - настоящая Венера Медичи.

.

.

Плоть и кровь нации.

.

.

-Вот как? Мне хотелось бы познакомиться с этой необыкновенной красавицей!

.

.

- заявил Хуан.

На тарелке дона Хосе не осталось ничего, кроме обглоданной косточки.

После этого он испустил глубокий вздох и, прижав руку к сердцу, просипел внезапно охрипшим голосом:
«Внешняя красота ничего не значит.

.

.

Могильный памятник.

.

.

Сердце, полное яда.

Эти слова привели Хасинту в ужас, ибо она не сомневалась, что уж теперь-то ее муж точно вышвырнет гостя за дверь.

Но тот, желая еще немного развлечься, искал, чем бы побольнее уколоть беднягу, чтобы тот попрыгал как следует.

«Пройдемте сюда, уважаемый дон

Хосе.

Что вы можете рассказать о вашей супруге? Насколько я понял, она прямо-таки святая».

-Она святая! Да, святая! – повторял Идо, пожирая Наследника кровожадным взглядом и тряся головой,та к что его бороденка елозила по засаленным лацканам пиджака. -

Очень хорошо, мой сеньор.

И вы, конечно, непоколебимо в этом уверены?
-Так говорит голос общественности.

-А голос общественности не ошибается, - воскликнул Идо, вытягивая вперед шею и дергая ею еще сильнее. -

Голос общественности не ищет собственной выгоды.

-Успокойтесь, мой бедный друг, - осмелилась подать голос Хасинта. -

Поверьте, нам совершенно неважно, кто ваша жена, если вы ее любите.

-То есть, как это неважно? -

.

.

воскликнул Идо с трагическими интонациями плохого актера. -

-Ну, конечно, это никому не важно, кроме меня, оскорбленного супруга, человека, который с детства усвоил, что честь – прежде всего.

- Ясное дело, что все это важно прежде всего для вас, - насмешливо изрек Санта-Крус. -

И что сеньор Идо обладает настоящим добрым гением.

-Что же касается вас, сеньора, - добавил этот несчастный, взглянув на Хасинту так что она невольно содрогнулась, - то вы можете вызвать лишь отвращение у человека чести, знающего, что такое моя супруга.

.

.

Вы просто потаску-уха-а-а-а!
Последнее слово он выкрикнул совершенно жутким воплем, поднявшимся до визга, простирая к ней обе руки, как имеют обыкновение делать певцы на оперной сцене, когда их герои изрыгают проклятия.

Хасинта схватилась за голову.

Она больше не могла выносить этой отвратительной сцены.

Она решила вызвать слугу, чтобы он проводил до дверей незадачливого торговца литературными трудами.

Однако Хуан, считая, что еще недостаточно развлекся, остановил ее.

"Присядьте, сеньор

дон.

Хосе, не стоит так волноваться.

Вполне можно решить это дело миром.

-Миром, миром! – воскликнул Идо, невнятно повторяя в своем припадке последнее услышанное слово, как если бы в это время что-то жевал.

-Да, приятель, вино вам и впрямь не на пользу. А вот выпейте кое-чего еще.

Оно, пожалуй, немножко горьковато, но, как один человек сказал другому, проскочит с песней. (?)

-С песней! В самом деле, сеньор де Санта-Крус?

.

.

И вновь его бороденка нервно завозила по лацканам, пока его глаза с тайным вожделением взирали на полный графин, время от времени закатываясь под лобби наливаясь кровью, словно у разъяренного быка на арене.

Прыщи на его шее также налились кровью, благодаря чему она стала почти неотличима по цвету от его красного шейного платка.

Он стал похож на индюка, который в ярости распускает перья перед другим таким же индюком; да, теперь он был похож на рассвирепевшего зверя.

-В самом деле! – заверил Хуан.

Бах! – воистину от этого средства всем становится лучше.

.

.

Идо шаг за шагом приблизился к Санта-Крусу, затем мягко коснулся его плеча, пожирая его взглядом разъяренного индюка.

После долгой паузы, во время которой Хасинта вцепилась в мужа, словно искала у него защиты, сей жалкий проситель вновь заговорил - сперва очень тихо, словно по секрету, но постепенно голос его звучал все громче и, наконец, оглушительно загремел: «А если бы вам стало известно, что ваша жена, эта Венера Медичи, эта плоть и кровь нации, с ее лебяжьей шейкой и глазами-звездами;

.

.

если бы вам стало известно, что эта богиня, которую вы так безумно обожаете, эта дама, которую вы считали столь чистой и непорочной – повторяю, если бы вы узнали, что она забыла свой супружеский долг и тайком встречается с герцогом, испанским грандом – да-да, сеньор, с тем самым герцогом де Таль».

-Дружище, это очень серьезное обвинение; ну просто очень серьезное, - с расстановкой произнес Хуан, глядя на него столь же сурово, как смотрел бы судья.

-Вы твердо уверены в том, что говорите?
-О да, я твердо уверен!

.

.

Я видел это – о да, я сам это видел.

Он произнес это с таким надрывом, как будто вот-вот готов был разрыдаться.

-И вы, душа моя, сеньор

дон

Хосе, - продолжал Санта-Крус в притворном возмущении, на деле же едва удерживаясь от смеха, - даже не потребовали сатисфакции у герцога?
-Дуэль?

.

.

Хоть тысячу раз дуэль! – воскликнул Идо со злобной усмешкой. -

Дуэль – это для дураков.

Умные люди улаживают подобные дела иным способом.

Его голос вновь опустился до шепота, чтобы вскоре опять сорваться на крик:
«Я найду другой способ восстановить справедливость, я клянусь вам в этом.

.

.

Я собираюсь поймать вас с поличным – да-да, с поличным, уважаемый сеньор

дон

Хуан.

И тогда появятся два свежих трупа, пронзенные одной шпагой.

.

.

Вот это будет настоящая месть, истинная месть.

.

.

Месть моей шпаги.

.

.

Только она сможет успокоить мое сердце, пролить бальзам на мои раны.

И тогда я смогу всему свету с гордостью показать свои руки, обагренные кровью изменников, и прокричать на весь мир: «Мужья, берите пример с меня, как нужно защищать свою честь!

Посмотрите на эти руки, свершившие праведную месть – смотрите на них, целуйте их!

.

.

".

И тогда все.,

.

.

все будут целовать мои руки.

И вы тоже их поцелуете, потому что это правда, истинная правда.

.

.

".

Несчастный жалкий Идо, дошедший до крайней степени отчаяния, уже не в силах был совладать с собой.

Он метался по комнате взад-вперед, исполняя перед супругами какой-то дикий танец, выбивая дробь каблуками, совершенно забыв о каких-либо приличиях; казалось, он совершенно не отдает себе отчет в собственных словах и поступках. (?)

Стоявший за дверью слуга тихонько смеялся, дожидаясь, когда хозяева велят ему вышвырнуть на улицу это чудо природы.

Наконец, Хуан подал Бласу знак; его супруга шепотом сказала: «Дай ему пару золотых (дуро)».

Она позволила слуге выставить за дверь бедного дона

Хосе, не сказав ни слова, и не проводив.

Блас нахлобучил ему на голову его невообразимую шляпу, переживвшую все клаки, сунул ему в одну руку засаленные карточки, в другую – два золотых, которые дала ему добрая сеньорита; дверьплотно закрылась, и ступени ведущей вниз лестницы тяжело заскрипели под неуверенными шагами припадочного.

-А мне было совсем не смешно, - высказалась Хасинта. -

Мне было страшно.

Бедняга! Какое несчастье, сколько же дней он не ел, если смог дойти до такого!

-Это еще самое безобидное, что он может выкинуть.

Когда он бывает в доме у Хоакина, мы всегда его нарочно доводим, чтобы он завопил: «Потаску-у-ха!».

А уж чего стоит весь этот бред про его жену, которая путается с грандом!

Даже если бы это было так, едва ли можно было бы ее за это осуждать.

Отчего это с ним случилось, Бог мой! Или, как ты говоришь, оттого, что не ел?

Этот человек, кстати говоря, сам пишет романы; и вот, описывая очередной адюльтер, он так увлекся, что не ел с самого четверга, отчего у него наступило размягчение мозгов.

Больше об этом сумасшедшем сказать и нечего.

Вечером пришла Гильермина, и Хасинта, сохранившая визитную карточку с адресом Идо, передалаа ее своей подруге, чтобы та навестила этого несчастного и узнала, не требуется ли ему помощь.

Оказалось, что семья курьера действительно проживает по этому адресу (Мира-эль-Рио, 12) и представляет для нее немалый интерес.

Гильермина хорошо знала этот дом: в нем обитали многие ее подопечные.

Навестив эту семью, она в самых черных красках описала своей молодой подруге картину ужасающей нищеты, в которой пребывали Идо.

Его супруга оказалась несчастной женщиной, замученной голодом и непосильной работой - смиренной, робкой, неухоженной и даже не столько некрасивой от природы, сколько изуродованной тяжелой жизнью.

Ее муж зарабатывал очень немного, почти ничего.

Семья жила на заработки старшего сына – наборщика в типографии, и дочери, миловидной девушки, ученицы парикмахерши.

Однажды утром, спустя два дня после визита Идо, к Хасинте пришел Блас и сообщил, что в приемной дожидается тот человек с рыжими волосами.

Он хотел бы побеседовать с молодой хозяйкой.

Он выглядит совершенно спокойным.

Хасинта поспешила в приемную, но прежде на всякий случай заглянула в свой бумажник.

-Сеньора, - сказал Идо, принимая поданные ему деньги, - я так благодарен вам за вашу доброту, но – ах, сеньора даже не знает, что я хожу почти что голым.

.

.

То есть, я хочу сказать, что этот пиджак, который на мне, я ношу прямо на голое тело.

.

.

И, конечно, я был бы рад, если бы сеньора дала мне парочку стареньких брючексеньора дона

Хуана.

.

.

-Ах, да!

.

.

Конечно, я поищу.

Приходите после.

-Кстати, сеньора донья Гильермина была настолько добра, что прислала нам мяса и хлеба, а Никаноре она подарила одеяло, что бskj для нас просто благословением Божьим, потому что прежде нам приходилось накрываться поверх простыней моим пиджаком и ее накидкой.

.

.

-Не беспокойтесь, сеньор

дель Саграрио, я постараюсь найти для вас что-нибудь подходящее.

У вас тот же размер, что и у моего мужа.

- Я очень рад.

.

.

Я очень вам благодарен, сеньора, но, положа руку на седрце, я должен сказать веньоре, что мне еще нужнее детсвая одежда, чем мужская. Я-то переживу, я могу ходить и голым, лишь бы мои детишки были одеты..

У меня только одна рубашка, и Никанора, конечно, стирает и гладит ее каждый вечер перед тем, как лечь спать, чтобы подать мне ее наутро.

.

.

Но для меня это неважно.

Лишь бы мои детки были одеты, а я уж как-нибудь… В конце концов, и с пневмонией можно жить.

-У меня нет детей, - ответила дама с такой тоской в голосе, с какой иной бедняк мог бы сказать: «У меня нет рубашки».

Хасинта не уставала изумляться, с кокой бесцеремонной непосредственностью этот распространитель опусов выпрашивал у нее вещи.

Его поведение просто не укладывалось ни в какие рамки.

«У сеньоры нет детей.

.

.

Какая жалость! – воскликнул Идо.

Воистиу, Господь не ведает, что творит.

.

.

Если он не дает детей такой доброй и достойной сеньоре – то кому, скажите на милость, он их дает? Кому, я спрашиваю?

.

.

Этому сеньору Господу прекрасно известны все наши желания – нучтобы ему стоило их исполнить?

Эти слова показались Наследнице мудрее высказываний всех мудрецов на свете: ведь и сама она сколько молила Господа о милости.

У меня нет детей,- повторила она, - но теперь я вспомнила

Дети есть у моих сестер.

.

.

".

-Десять тысяч квадрильонов благодарностей, сеньора.

Третьего дня донья Гильермина распределяла верхнюю одежду между соседскими детьми, да только нам ничего не досталось.

-То есть как? Донья Гильермина раздавала одежду соседям, а вам ничего не дала?

.

.

Но вы не волнуйтесь: уж я ей выскажу все, что о ней думаю.

Идо, воодушевленный столь непостижимой ее добротой, решил не упустить своего и втереться в доверие.

Он приблизился к молодой хозяйке на несколько шагов и, понизив голос, доверительно произнес:
«Донья Гильермина принесла шерстяные детские курточки с капюшонами, чулочки и еще какие-то вещи; да только ничего из этого нам не досталось.

Все самое лучшее досталось детям сеньи Хоакины и этому мальчишке Питусину.

.

.

Или сеньора не знает? Это мальчуган, который живет у моего соседа, Пепе Искьердо,

.

.

доброго человека, такого же несчастного, как я.

.

.

И я на самом деле не хочтел бы, чтобы Питусин лишился ее благосклонности.

Подозреваю, что этим она замаливаает какой-то грешок перед неким семейством.

-Что вы говорите, друг мой? О ком вы говорите? – насторожилась Хасинта, подозревая, что у Идо вот-вот снова начнется приступ «электричества».

И в самом деле, она уже заметила первые признаки – подергивание века.

«Этот Питусин, - продолжал Идо, снова доверительно понижая голос, - трехлетний ребенок, в самом деле очень славненький, - сын некой Фортунаты, дурной женщины, сеньора, очень дурной.

.

.

Я ее видел однажды – только однажды, сеньора.

Хорошенькая, но совершенно безумная.

Так говорил мой сосед.

.

.

А правду-то сказать, бедняжка Питусин - глубоко несчастный ребенок.

.

.

Смышленый, словно Качуча, и такой же проказливый.

.

.

Всех соседей извел своими проказами!

А впрочем, я его люблю, как собственных детей.

Уж не знаю, где сеньор Пепе его подорал, но я слышал, что родная мать хотела его бросить.

.

.

".

Хасинта была так огорошена этим известием, что ей даже показалось, что ее ударили по голове.

Она внимательно слушала Идо, выжидая, когда он хоть ненадолго замолчит, чтобы в эту минуту задать последний вопрос.

Фортуната!.. Питусин!..

.

.

Или это очередная фантазия, рожденная в воспаленном мозгу сочинителя?
«Но, постойте, -

.

.

сказала она наконец, немного успокоившись. -

Все, что вы мне сейчас рассказали – это правда или тоже ваши выдумки?

.

.

Дело в том, что мне говорили, будто вы пишете романы, а поскольку сочинительство – ремесло не слишком хлебное, вы будто бы потеряли рассудок».

-Клянусь сеноре, что все, что я ей рассказал – столь же истинно, как само Священное Писание, - ответил Идо, прижимая руку к сердцу.

Хосе Искьердо – почтеннейший человек.

Правда, я не знаю, знакома ли с ним сеньора.

Когда-то у него была ювелирная лавка на площади Зачатия святого Херонимо, весьма респектабельном месте.

.

.

для особо важных сеньоров, которые покупали в ней подарки своим супругам.

.

.

Я не знаю, что там произошло, когда родился Питусин; но я знаю совершенно точно, что он – сын вашего супруга, сеньора дона

Хуанито де Санта-Крус.

-Вы сошли с ума, - в гневе воскликнула дама, сама не своя от потрясения. -

Вы просто лжец!

.

.

Убирайтесь вон!

Она вытолкала его за дверь, озираясь по сторонам, нет ли кого в передней или в коридоре, кто мог бы некстати подслушать.

Никого не было.

Дон

Хосе старался сохранить остатки почтительности; но он был чрезвычайно возмущен тем, что его назвали сумасшедшим.

«Если сеньора мне не верит, - сказал он напоследок, - то она может справиться у моих соседей.

.

.

".

И тогда Хасинта слегка придержала его,

поскольку хотела сказать ему кое-что еще.

«Вы мне рассказывали про какого-то Хосе Искьердо.

.

.

Но я не хочу ничего знать об этом.

Уходите».

Идо попятился из прихожей, и Хасинта захлопнула за ним дверь, прежде чем он успел открыть рот, чтобы добавить еще какую-нибудь интересную подробность ко всему вышеизложенному.

Она не могла найти слов, как его и назвать: даже самые бранные слова казались слишком мягкими.

Ей представлялось, как за дверью, которая словно бы из дубовой стала стеклянной, дергается веко Идо, и наливается кровью его индюшачье лицо; в последнее время эта птица стала внушать ей большее отвращение, чем самые вредные животные.

«Нет, не открою, -

.

.

думала она. -

Это просто аспид.

.

.

Что за человек! Он притворяется сумасшедшим, чтобы все его жалели и давали ему деньги».

Тем не менее, едва затихли его шаги на лестнице, она вновь испытала желание как-то оправдать его.

В эту минуту вернулись Барбарита и Эступинья, нагруженные свертками с покупками.

Хасинта увидела их в окошко и испугалась, что сейчас они поднимутся наверх и увидят следы замешательства на ее лице – слабый отблеск той ужасной бури, которую произвел в ее душе этот негодяй.

.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/65017

Переводчики: passiflora, Allaall