Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 2.

-II-
Теперь они продвигались по тесной галерее, где на каждом шагу их поджидало коварное препятствие. (witore) [≈]

Хорошо еще, если это оказывалась всего лишь груда сваленных на полу овчин или старое колесо, корзина для белья или даже большой кувшин с водой; а то ведь иногда попадались довольно-таки опасные вещи. Чего стоила, например, переносная железная печка, полная раскаленных углей, с трубой, которая стреляла и плевалась искрами.

Из всех открытых дверей и окон доносились звуки, создаваемые то голосами спорящих, то в результате праздничного шума.

Они проходили мимо кухонь, где в огромных котлах, водруженных на раскаленные угли, готовилось пучеро; мимо общих прачечных, заставленных корытами для стирки белья. Здесь же им попалась открытая дверь в жилую комнату,за которой на краткий миг мелькнул комод, покрытый клеенкой, лампа с зеленым абажуром и стена, украшенная различными гравюрами, картинками из журналов и множеством фотографий.

Они прошли мимо домашней сапожной мастерской, о чем можно было догадаться по оглушительному грохоту, производимому, казалось, тысячью демонов, а на самом деле это всего лишь сапожники забивали гвозди в подошвы своих изделий.

Из следующей двери доносился оголтелый стрекот швейной машинки, а из окон высовывались любопытные женские лица и внушительные бюсты

За другой дверью маячил больной, неподвижно застывший в своей убогой постели, а чуть дальше супружеская пара громогласно выясняла отношения.

Какие-то тетки узнали донью Гильермину и почтительно с ней поздоровались.

Другие восхищенно рассматривали элегантный наряд Хасинты.

Немного дальше две распахнувшиеся двери ударились одна об друую, являя мирудвух язвительных и наглых особ.

« Святая Мариана, теперь что, такая мода - таскать с собой целые диваны, пришитые прямо к заднице? Ха-ха-ха!»(

Гильермина остановилась, переглянувшись с подругой: «Пойдем, эти нахалки нам ни к чему.

Ты даже представить себе не можешь, какую ненависть все эти люди почему-то питают к турнюрам, что и демонстрируют по каждому поводу. (

.

.

Как бы тебе это объяснить? Все дело в том, что они переносят на одежду свою неприязнь к этим бездельникам-французам, которым больше нечего делать, кроме как изобретать столь нелепые наряды».

Хасинта почувствовала себя неловко, но в то же время ей стало смешно. Гильермина отступила на два шага назад со словами: «Сеньоры, занимайтесь своими делами, а тех, кто вас не трогает, оставьте в покое».

Возле одной из дверей она задержалась, слегка коснувшись ее рукой.

"Сеньоры Северианы нет - сказала одна из соседок

Сеньора хочет оставить послание?"

.

.

".

-Нет; я навещу ее в другой раз.

Они прошли по обеим сторонам главного коридора и свернули в некое подобие туннеля, где также были пронумерованные двери, после чего, в сопровождении настырной долговязой девчонки, поднялись на шесть ступеней, и оказались в таком же коридоре, выходившем в другой внутренний двор, еще более безобразный, грязный и унылый, чем прежний.

По сравнению с этим двором тот, первый, мог бы даже сойти за двор дома, где живут самые почтенные аристократические семьи.

Между тем и этим двором, хотя они и принадлежали одному и тому же владельцу, и поэтому были соединены переходом, существовала некая ступенька, дистанция между тем, что называтся различными слоями общества.

Дома, в которых обитали представители этого, более низкого звания, выглядели еще более убогими, чем те, что они видели прежде; штукатурка осыпалась, стены были злобно исчерканы гвоздями, и из этих царапин, казалось, так и сочилась чья-то злоба; некоторые двери пестрели похабными надписями и стишками, написанными карандашом; пахло гнилой древесиной и ржавчиной, из открытых дверей и окон тянулись зловонные испарения.

Хасинта, посетившая несколько домов в коридоре, не встречала прежде ничего более мрачного и зловонного.

"Страшно тебе, красавица? - поддела Гильермина. -

-А ты думала, это Королевский театр или дом Фернан-Нуньеса? Ну уж извини!

Чтобы бывать здесь, необходимы две вещи: истинное милосердие и крепкий желудок".

Бросив взгляд поверх крыш, Наследница увидела, что все они сплошь завалены кусками гниющей кожи, каркасам и рассохшейся мебели и прочим мусором, уже не поддающимся определению.

Так вот, значит, откуда доносилась вся эта вонь!

По замусоренным крышам разгуливали свирепого вида коты - тощие, взъерошенные, с худыми угловатыми мордами и сонными глазами.

Иные из них спустились с крыши на галерею и теперь мирно грелись на солнце; однако и онина самом деле были почти дикими, готовыми в любую минуту рвануть наверх, в погоню за вкусной мышкой, которые в изобилии водились на этих крышах, в грудах высохшего сора.

Мимо двух дам прошествовали несколько слепых, одетых в лохмотья; они шли, нащупывая палкой дорогу - слепые оборванцы в солдатских брюках, с копнами нечесаных волос и ужасными лицами в ожогах и шрамах.

Хосинте пришлось прижаться к стене, чтобы освободить им дорогу.

Встретились им и женщины с платками на головах, закутанные в бурые шали; углом такой шали женщины прикрывали рты.

Своими закутанными в платки лицами они походили на мавританок; из-под платков видны были только глаза и верхняя часть лица.

Некоторые из них были изящными и хорошенькими, но большинство выглядели худыми, бледными, постаревшими до времени.

Из открытых окошек доносились запахи жаркого и гул голосов; люди здесь говорили с характерным для низов общество выговором - растягивая последние слоги.

Этот выговор родился на земле Мадрида благодаря смешению андалузской речи, принесенной солдатами с юга, и арагонского диалекта, который, как известно, вбирает все и ото всех, кто желает внести свой вклад.

Очередная толпа детишек преградила им путь.

Вид этих детей ошеломил не только Хасинту, но даже Гильермину, которой доводилось видеть и более странные вещи; даже веселый детский смех не мог сгладить того ужасающего впечатления, которое они производили.

Это была дикая орда юных дикарей, состоявшая из двух мальчиков-подростков лет десяти - двенадцати, девочки помладше и еще двоих детишек, чей пол и возраст трудно было определить.

Их лица и руки были измазаны чем-то черным, очень похожим на краску или лак.

У одного из них этой краской были нарисованы полосы на лице, у другого - очки, еще у кого-то - усы, брови и бакенбарды - причем, нарисованы так неумело, что все лицо казалось даже не раскрашенным, а просто вымазанным черным.

Эти малыши, казалось, даже не принадлежали к человеческому роду: отвратительная черная краска, покрывавшая их лица и руки, делала их похожими на обезьян, чертей, исчадий ада - но только не на людей.

"Мерзкие грязнули! -

.

.

- закричала долговязая, при виде этого ужаса. -

И как вам такое в голову пришло, недоноски вы этакие, свиньи, поросята!

.

.

!"

-Во имя Отца, и Сына, и Святого духа... -

.

.

-испуганно перекрестилась Гильермина. -

-Ты это видишь?

.

.

Дети с любопытством разглядывали обеих дам, от изумления потерявших дар речи, и, видимо, получали огромное удовольствие от произведенного на утонченных сеньор впечатления.

Один из малышей уже протянул было руку, чтобы коснуться пальто Хасинты, но долговязая оттолкнула его с криком: "Прочь отсюда, гаденыши, поросята немытые!

.

.

И не смейте прикасаться к этим сеньорам своими грязными руками, вы их испачкаете!"

"О, Боже! - воскликнула Гильермина. -

.

.

-Ну вылитые дикари!

.

.

Только не трогайте нас, пожалуйста.

.

.

Это не ваша вина, а ваших матерей, колторые позволюяют вам проделывать такие вещи.

.

.

Девочка, если я не ошибаюсь, эти двое (?) - твои братья?

Двое юных дикарей разулыбались в ответ, показывая молочно-белые зубы между вишневых губ на черных лицах, и согласно кивнули своими растрепанными дикарскими головенками.

Им вдруг стало стыдно, и они уже не знали, куда деваться.

В тот же миг из ближайшей двери выскочила какая-то тетка, схватила одну из чумазых девочек, решительно задрала ей юбки и отвесила такого шлепка, что звон его наверняка был услышан даже в соседнем дворе.

Следом за нею выскочила другая разгневанная мамаша, более всего похожая на разъяренную волчицу, и тут же принялась шлепать другого чумазого малыша, нисколько при этом не боясь испачкаться.

"Канальи, дикари, уроды, и как они только до этого додумались?" - повторяла она в промежутках между ударами.

В довершение всего во двор выбежали остальные рассерженные матери.

Что тут началось! Детские слезы, смешанные с черной краской, рекой полились на мостовую, пока она не стала черной от пролитых слез.

"Я убью тебя, мошенник, ворюга! - кричала одна из женщин. -

.

.

".

-Вы ведь стащили эту краску у сеньи Никаноры!

О, Боже правый! Сенья Никанора, почему вы оставляете без присмотра ваши краски?

.

.

?"

Одна из женщина - та, что более всех была рассержена и напугана - приветливо улыбнулась обеим дамам.

Это была сеньора де Идо дель Саграрио; на ее лице красовались несколько пятен той же краски, а руки были совершенно черными.

С легкой дрожью в голосе она пригласила сеньор в дом:
"Проходите, пожалуйста.

.

.

Мы очень рады вашему приходу".

Гильермина и Хасинта проследовали в апартаменты Идо, состоявшие из узкой гостиной и двух спален, так убого и мрачно обставленных, как только и могли обустроить свое жилище те, кто здесь жил.

Не добавляли уюта этому обиталищу ни цветная гравюра с изобраджением Христа Вседержителя, ни развешанные по стенам фотографии - всей семьи и умерших детей.

Кухня выглядела настоящей берлогой - потухший очаг с грудой остывшего пепла, горы немытой посуды и разбитое корыто для стирки белья, полное сухих тряпок и пыли.

В гостиной прогнившие половицы опасно скрипели под ногами.

На почерневших стенах сквозь толстый слой копоти кое-где проступала старая побелка, что создавало странный эффект какой-то фантастической светотени.

Казалось, по стенам блуждали если не призраки прошлого, то, по крайней мере, тени от волшебного фонаря.

Шаткий диван в викторианском стиле внушал серьезные опасения.

С первого взгляда было понятно, что садиться на него весьма небезопасно.

Два или три стула, стоявшие в гостиной, также не внушали доверия.

Даже тот из них, что казался лучше других, конечно, на самом деле оказался сломанным.

Хасинта между тем рассматривала стены, украшенные давнишними плакатами и афишами, иллюстрированными буклетами, напечатанными на папиросной бумаге, и картонными обложками от старых американских отрывных календарей, у которых уже не осталось ни одного листочка.

Это была настоящая выставка умерших лет .

Но особенное внимание обеих сеньор привлекла большая доска в центре комнаты, занимавшая почти все ее пространство. Это была крышка огромного стола, установленная на двух скамьях, служивших опорами; на ней громоздились огромные блоки тонкой писчей бумаги.

На одном конце этой доски были уложены компактные стопки белой бумаги; на другом - стопки такой же бумаги, но уже траурно-черной.

Идо раскладывал на доске листы бумаги для покраски.

Девушка - вероятно, та самая Росита - пересчитывала готовые листы и складывала их в пачки.

Никанора попросила у сеньор позволения продолжить свою работу.

Она была уже в возрасте, но еще далеко не стара, и с первого взгляда на нее было понятно, что особой красотой она никогда не блистала.

Когда-то она обладала хорошей фигурой, однако теперь ее тело, с обвислой грудью и бесформенными складками на боках, более всего напоминало полупустой мешок.

Со стороны даже трудно было понять, где кончается ее грудь и начинается живот.

Лицо ее было курносо и непривлекательно.

Кое-кто утверждал, будто сенья Никанора - настоящая фурия, и трудно представить особу с более скверным характером; однако, встретившись с нею лицом к лицу, вы бы поняли, что это совсем не так - как поняли это и многие до вас, кто имел счастье познакомиться с нею поближе.

Никанора была несчастной женщиной, доброй по натуре, но ожесточившейся в неустанной борьбе с жизнью; собственно говоря, вся ее жизнь была сплошной борьбой - отчаянной и беспросветной.

Она не знала иной защиты от ударов чсудьбы, кроме своего безграничного терпения, и кремнистый жизненный путь изуродовал эту женщину до полной неузнаваемости.

У Венеры Медичи были красные воспаленные веки, лишенные ресниц, и вечно опухшие глаза; как говорится, одним глазом она вечно оплакивала отца, а другим - мать.

Хасинта не знала, кого ей больше жаль: замученную жизнью Никанору или ее несчастного мужа, когда на него находили припадки.

Что касается самого Идо, то он чувствовал себя очень неловко перед этими двумя дамами.

Едва на один из этих стульев присела донья Гильермина, он так угрожающе заскрипел и застонал, что та поспешила подняться, опасаясь, что стул совсем развалится. Тогда дон

Хосе бросился прочь из комнаты, чтобы принести другой стул от кого-нибудь из соседей.

Росита была хорошенькой девушкой, но слишком серьезной и бледной, с лицом цвета слоновой кости.

Особое внимание привлекала ее прическа - завитые и взбитые локоны, весьма затейливо уложенные.

"Зачем вам эта краска, сеньора?" - спросила Гильермина у Никаноры.

-Я лютера, - ответила та.

-Да, мы лютеране, - осклабился Идо, весьма довольный своей шуткой; несомненно, они прежде повторял ее много раз, и всегда с неизменным удовольствием.

-Что ты говоришь, несчастный? - в ужасе воскликнула благодетельница.

-Заткнись и не мели чепухи! - отрезала Никанора. -

-Да, я лютера - но не в смысле лютеранка, а в смысле, что изготовляю лют - черную бумагу. Из нее потом делают иммортели и султаны для похоронных катафалков.

Когда у меня нет другой работы, я беру домой сразу несколько пачек бумаги и окрашиваю ее прямо здесь, как сеньоры изволят видеть.

Мне платят реал за пачку.

Я сегодня развела краску, весь день работала, а теперь у меня осталось всего шесть или семь реалов.

Но сейчас настало трудное время: крашеная бумага мало кому нужна.

Сейчас все лютеры без работы, сеньора.

.

.

Не иначе, как одно из двух: либо люди перестали умирать, либо бумажные иммортели вышли из моды.

.

.

-Послушай, муженек, - обратилась она к супругу таким тоном, что поневоле заставила его содрогнуться, - что это ты там делаешь с открытым ртом? И попробуй только скажи мне, что ничего.

Жена слушала Идо с таким восхищением, как слушала бы самого блестящего из ораторов; однако дон Хосе, очнувшись от своего транса, принялся все отрицать.

Все это время вышеупомянутый Идо складывал один на другой окрашенные листы, от которых на столе оставались четкие прямоугольные контуры, окруженные цепочкой пятен от черной краски.

Зная, что Хасинта внимательно наблюдает за его работой, дон

Хосе прилагал все усилия, чтобы его движения выглядели по возможности более изящными.

Ему было приятно смотреть на уложенные бумажные стопки, которые, благодаря его усилиям, выглядели особенно аккуратно.

Росита молча складывала стопки листов.

Никанора посмотрела на мужа и подмигнула Хасинте, словно говоря: "Сегодня он в порядке".

Затем она принялась счищать с бумаги лишнюю краску, как это делается с трафаретами.

-А эти ваши подписные издания, - спросила Гильермина, - вы хоть что-нибудь на них зарабатываете? Хотя бы на хлеб хватает?
Идо хотел было что-то ответить, однако жена опередила его, и он так и остался стоять с открытым ртом.

-Эти издания - чистое наказание, - заявила Венера Медичи. -

-Здесь у Хосе мало шансов чего-нибудь добиться.

.

.

Он слишком честен; его ничего не стоит обмануть.

Никто не хочет публиковать его работы, сеньоры, а если даже иной раз что-то и напечатают - все равно ни гроша не заплатят.

К тому же, в прошлом месяце мы потеряли четыреста пятьдесят реалов, проиграв их в лотерею (разумеется, благодаря дону

Хосе). На этот злосчастный билет ушли все наши сбережения, и это не считая пособия, которое мы получаем.

Поэтому, естественно, мы изрядно поиздержались, и у нас теперь совсем нет денег, чтобы привести в порядок наш дом.

Пока она рассказывала о лотерейном билете и потрерянных деньгах, Идо не смел поднять глаз от своей работы -

так ему стыдно было выслушивать эти разговоры, как будто он совершил преступление.

"Ну, первое, что вам нужно сделать, - заявила Пачеко, - устроить в школу этих двух оболтусов и их сестричку".

-Я не могу их туда послать, - ответила Никанора. - У них нет подходящей одежды. Мне даже на улицу стыдно их выпускать в этих лохмотьях.

-Совершенно неважно, как они одеты, - заверила Гильермина.

-Кроме того, мы с подругой дадим вам кое-какую одежду для ваших детишек.

Да, самое главное: сколько вы зарабатываете этой своей... окраской бумаги?
-В среднем - пять реалов.

Но эта работа не имеет постоянного тарифа.

Иногда ему приходит в голову бросить работу; тогда он отправляется в цирк в Хетафе или Леганесе, и не является домой по три дня.

В такие дни он мечтает стать тореро и приносить нам бычьи уши. (?)

По вечерам он отправляется на арену, когда там идут бои быков, а потом ему снится, как он вонзает бандерильи в бычий загривок.

.

.

-А вы? - спросила Хасинта у Роситы. - Вы чем занимаетесь?
Росита смущенно покраснела до корней волос.

Она уже хотела что-то ответить, но мать, которая никогда не лезла за словом в карман, опередила ее:
"Росита - парикмахерша.

.

.

Вернее, пока еще только ученица - у одной из наших соседок.

Тем не менее, у нее уже есть своя клиентура.

Пока, разумеется, бесплатная, конечно, - вздохнула она.

.

.

Она у меня простушка, об этом знает весь кватртал, и все. конечно, этим пользуются.

Я постоянно ей говорю, что она большая умница и у нее настоящий талант.

.

.

Да вы и сами ее видели.

Но, к сожалению, она пошла в отца: не проходит и дня, чтобы кто-нибудь ее не надул".

Гильермина вручила этой несчастной семье кое-какие совершенно ненужные пустяки, вроде билетов в театр, а также немного денег, чтобы они могли купить гороха, хлеба и мяса на неделю, и объявила, что уходит.

Однако Хасинте не хотелось покидать их так скоро.

Она пришла сюда, имея определенную цель, и не сойти ей с этого места, если она даже не попытается ее достичь.

Уже не один раз с ее губ готов был сорваться заветный вопрос, обращенный к дону

Хосе, который бросал на нее грозные взгляды, словно желая сказать: "Меня бесят ваши расспросы насчет Питусо".

Наконец, дама все же решилась завести разговор на эту столь важную для нее тему; она поднялась и сделала несколько шагов по направлению к Идо.

А он, уже нисколько не сомневаясь относительно цели ее прихода, быстро вышел из комнаты и вскоре вернулся, подталкивая впереди себя трехлетнего малыша совершенно неописуемого вида.

.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/65695

Переводчики: passiflora, witore