Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 4.

-IV-
Наш герой выскочил на улицу и бросился вниз по Мира-дель-Рио; а поскольку она шла прямо вниз под уклон, то он должен был очень постараться, чтобы не полететь кубарем вниз по брусчатке.

Тем не менее, Идо спустился по ней почти так же проворно, как спускались дети – единым духом, и в мгновение ока оказался на площади, которая называлась Новый Мир, и здесь ощутил себя свободным, словно птица, парящая в воздухе.

Он начал громко сопеть, как будто старался втянуть в свои легкие как можно больше воздуха, встряхиваясь при этом всем телом, как это делают курицы.

Его так радовало теплое солнышко, и синее небо, такой несравненной чистоты и прозрачности, что его крылатой душе не терпелось раскинуть крылья и унестись вдаль.

Дон Хосе был целомудрен и впечатлителен,

словно невинный ребенок или настоящий поэт, и его мировосприятие всегда было необычайно живым и ярким, рождавшим в его воображении самые причудливые образы и картины.

Все, что он видел, раздувалось до огромной величины, или же, напротив, съеживалось до самых крошечных размеров – в зависимости от предмета.

Когда он был весел, все вокруг него сияло необычайной красотой; все светилось, улыбалось, отражая, как в зеркале, радость его души.

И напротив, когда он был чем-то расстроен, что бывало гораздо чаще, все кругом погружалось во тьму, покрываясь траурной черной завесой,

.

.

И даже собственная душа казалась ему одетой в саван.

Этот день был для него счастливым, и его радость превосходила и радость ребенка, и радость окрыленного поэта, вместе взятых.

Поэтому и площадь Нового Мира – самое унылое и неприютное место, какое только можно представить, показалось ему прекраснейшим местом на свете.

Он вышел на улицу Ронды и огляделся по сторонам.

Каким великолепным сооружением показались ему Толедские ворота! А газовая фабрика -

.

.

какое чудо индустрии!

.

.

И синее небо было таким ослепительным, и терявшиеся вдали пики Карабанчеля были так прекрасны, и даже городской шум казался ропотом океана.

.

.

О великая Природа, неотразимо прекрасная в своей великодушной щедрости!

.

.

Вперед, вперед, еще немного – и он окажется в высших кругах общества, среди самой почтенной публики, оставив далеко позади всех этих тупых надутых индюков, которых он встречал повсеместно и от которых перенес столько унижений.

И теперь, по-новому взглянув на белье, сохнущее на веревках, на разукрашенные надписями стены, дон

Хосе воскликнул: «Долой это варварство!

.

.

К дьяволу это невежество!

.

.

Обе эти шайки получат по заслугам! Но, черт возьми, неужели вы не видите, что он прикрывается буквой закона в тех случаях, когда закон на его стороне, и совершенно забывает о нем, когда тот против?

.

.

Подумать только: человеку, который мог бы научить грамматике весь Мадрид и отучить его от этих ужасных выражений – настоящих преступлений против родного языка; этому человеку нечего есть!

.

.

Вот почему губернатор не поручит мне должность ответственного за всеобщую грамотность? Да-да, почему он не довермт мне эту ответственную работу с соответствующим жалованьем –охранять чистоту нашего языка?

.

.

Тупицы, чтобы их оштрафовали!

.

.

Но и ты тоже хорош: размениваешься на всякие пустяки (?) (Что такое qartos? В словаре не нашла).

.

.

Очень хорошо, мой сеньор.

Вы ведь так любите эти самые… как они называются… их еще едят с рисом? Ну погодите, вот когда губернатор назовет меня лучшим филологом страны – вот тогда увидите!

.

.

А то гляньте: и этот туда же - всех учить! (?)

.

.

Кончай реветь, огворю!"

Он играл сам с собой в эту забавную, воображая себя литературным критиком, восседающим в собственной конторе, когда вдругувидел троих хмырей в облегающих панталонах, гетрах, коротких пиджаках и фуражках, с растрепанными волосами и нагло-бессовестными лицами.

Они представляли собой именно этот тип мадридцев и принадлежали к разряду мелких воров-карманников.

Один из них был непосредственно вором, другой – мытарем, собирающим мзду со своих товарищей по ремеслу, а третий – укрывателем краденого.

Идо был знаком с ними, поскольку все они жили в его дворе, хотя и не принадлежали к жильцам Саладеро, однако старался держаться подальше от подобной публики.

В лучшем случае от них запросто можно было получить пинка вместо приветствия; однако и грубить им он тоже не осмеливался.

Одно дело исправлять ошибки в школьных тетрадках, и совсем другое – учить хорошим манерам подобных типов.

«Счастливого тебе дня!» - весело поприветствовали его эти наглецы, а Идо вздрогнул всем телом, подобно перепуганной курице: он непрестанно думал о своем золотом и страшно боялся, что у него отнимут деньги, если он перемолвится с ними лишним словечком.

Поспешно прошмыгнув мимо, он все же поприветствовал их весьма любезно:
«Храни вас Бог, достойные кабальеро.

.

.

Будьте здоровы» - и пустился бежать во всеь дух.

И лишь когда они скрылись из виду, он почувствовал, что его душа, совсем было покинувшая тело, вновь вернулась на свое место.

«Вот от чего бы я точно не отказался – так это от приглашения на обед», - подумал наш писатель, и тут же его внутренний критик принялся ехидно перечислять самые любимые его кушанья.

Неподалеку от Толедских ворот он столкнулся с торговцем сотовым медом, который обосновался в одном из окрестных домов.

Они разговорились, а затем к ним подошел торговец бубнами, тоже их сосед, и они вдвоем стали зазывать его выпить стаканчик вина.

«Шли бы вы на хрен, быдло голоштанное! (Ей-богу, так и написано: на хрен!)» -

.

.

подумал Идо, приветствуя вслух и проходя точно между ними.

Пройдя чуть дальше, он увидел на правой стороне Ронды харчевню.

.

.

«Здесь и пообедаю!» - решил он.

Эта мысль гвоздем засела у него в мозгах.

В эту минуту Идо дель Саграрио находился среди посетителей Эль Тартеры, самой изысканной публики - так, во всяком случае, они сами себя называли – любуясь двумя пыльными фикусами в кадках, чучелами куликов и бекасов, установленной возле входа черной рукой с оттопыренным пальцем, манящим прохожих, - и не в силах был противиться заманчивому приглашению этого пальчика.

Вот он сейчас как сядет, да как навернет мясца!

.

.

Совсем недавно мысль о том, что он может сесть и навернуть мясца казалась ему столь же нелепой и фантастичной, как то, что его Никанора – это Венера Медичи.

Тем не менее, сейчас он твердо решил последовать совету врача, который всегда рекомендовал ему есть побольше мяса, причем, желательно с кровью.

Из самой глубины его существа рвался поистине звериный вопль: «Мяса, мяса, мяса!» Этот голос, мучительный и неотвязный, этот необоримый зов природы, был сродни тому чувство, что заставляет пьяницу вновь и вновь заливать вином горящий внутри огонь, что не дает покоя его непросыхающей душе.

Под конец он уже просто не мог противиться этому зову, рвущемуся из глубины его желудка, и занял местечко за одним из свободных столиков, хлопнул в ладоши, подзывая официанта, роль которого, очевидно, исполнял сам Тартера – тучный мужчина в щегольском жилете и шерстяном переднике – зеленом в черную полоску.

Неподалеку от того места, где расположился Идо, стояла громадная жаровня, испускавшая волны жара, сверху которой была установлена решетка размером с оконную раму.

На этой решетке жарились телячьи котлеты, распространявшие упоительный аромат.

"Обивных котлет", - потребовал дон

Хосе, и тут же увидел, как в харчевню входит его друг, который тоже его заметил и немедленно подошел к его столику.

"Привет, друг мой Искьердо.

.

.

Храни тебя Бог".

-Кого я вижу, наш маэстро слова! Я сейчас так и брошусь на шею моему тезке!

.

.

Он без церемоний уселся за столик и, водрузив на него локти, выжидающе уставился на своего тезку.

Возможно, этот взгляд ничего и не означал; а возможно, он хотел напомнить проиятелю о давнем обещании угостить его.

Идо, который считал себя настоящим кабальеро, которому не требовалось много времени, чтобы пригласить друга на обед, ответил одной сдержанной фразой:

«Но , тезка, хорошо бы вам знать, что у меня нет ничего, кроме этого золотого.

.

.

С этим особо не разгуляешься.

.

.

".

Он подал знак хозяину, и, когда Тартера сервировал стол на две персоны (если, конечно, можно назвать сервировкой пару ножей с костяными ручками, грязную салфетку и солонку), потребовал карту вин. Пробежав ее глазами, воскликнул:
«Так у вас есть пардильо?

.

.

Вот так шутка!

.

.

Несите скорее!»

Идо дель Саграрио расставил все это на столе, продолжая рассматривать своего друга, который имел вид благородного, но изможденного человека, ожесточившегося в непрерывной борьбе за счастье человечества.

Хосе Искьердо выглядел лет на пятьдесят, однако, сохранил стройную фигуру.

Редко можно встретить такую красивую и благородную посадку головы, такой твердый и мужественный взгляд, как у него.

Он был похож скорее на итальянца, чем на испанца, и не было ничего удивительного в том, что после 1973 года, в эпоху Реставрации, наши художники предпочитали изображать именно этот тип людей.

«Как я рад видеть вас, тезка, - произнес Идо как раз в ту минуту, когда на столе появились отбивные котлеты. – Я мог бы рассказать вам нечто очень важное.

Я к тому, что вчера в моем доме побывала донья Хасинта, супруга сеньора

дона

Хуанито санта Крус. Так вот, она расспрашивала об этом мальчике, и даже видела его.

.

.

То есть, я хочу сказать, что она его толком и не видела, потому что все его лицо было измазано черной краской.

.

.

А потом она спросила, где вы, а поскольку вас не было, она сказала, что еще вернется.

.

.

".

Искьердо, видимо, давно уже был голоден, поскольку, едва увидев отбивные котлеты, уже не мог оторвать от них жадного взгляда, как будто хотел сказать: «О, святой Иаков, как же я их хочу!» - и тут же, ни слова не говоря в ответ, набросился на них, словно дикий зверь.

Идо тоже принялся жадно заталкивать огромные куски мяса и глотать, не жуя.

На протяжении этих минут оба они хранили молчание.

Потом Искьердо с силой ударил по столу ручкой ножа и воскликнул: «Кр-ровь Христова с этой Республикой!

.

.

Пошли вон, подонки!»

Идо согласно кивнул головой.

«Республиканцы – это такая сволочь!

.

.

Среди них кого только нет: и умеренные – худшие из умеренных, и перекупщики, и самые отпетые жулики из прислуги, и обычная шпана! – продолжал Искьердо с еще большим возбуждением.

-Только не надо морочить мне голову – мне, человеку, который сражался за эту самую Республику на этой проклятой Богом земле!

.

.

Это о них говорится: змею на груди пригрел!

.

.

Ах! Сеньор де Мартос, сеньор де Фигерас, сеньор де Пи

.

.

Сейчас вы даже знать не желаеет беднягу де Искьердо, а все лишь потому, что он плохо одет.

.

.

А прежде, когда Искьердо потерял все из-за их Инклусы, и когда Бисерра явился полюбоваться, как нас вышвыривают на улицу – вот тогда…

.

.

О кровь Христова! Мы были разорены.

Но даже если наше дело потребует от нас еще больших жертв, я клянусь этим фанфаронам, что у нас все равно будет йесион.

.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/65697

Переводчики: passiflora