Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 5.

-V-
Идо слушал, продолжая подкрепляться, хотя и не понял, что такое йесион, да и вообще ничего не понимал.

Этими непонятными словами Искьердо перемежал живописание своей истории, кровавых сражений, потасовок и тому подобных вещей.

Он пил стакан за стаканом, но при этом совсем не пьянел, и голова его оставалась по-прежнему ясной.

«Вы только взгляните, маэстро, какую злость вызвала среди обывателей моя попытка построить новую жизнь в Картахене.

.

.

И я скажу, что очень горжусь этим,кровь Христова! Тогда мы были молоды и свободны.

Мне уже пятьдесят, тезка, и всю мою жизнь я только и знал, что проливал кровь за эту клятую свободу.

Вот, скажем, что я делал в пятьдесят четвертом году? Сражался на баррикадах, как честный человек.

А если вы меня спросите, господа, о покойном доне

Паскуале Муньосе, главе этих хьеррос (?) отце нынешнего маркиза де Каса-Муньоса, то я вам скажу, что это был такой грубиян, что заткнул бы за пояс всех этих мужланов. Так вот он сказал мне в тот роковой день: «Друг Платон, пусть придут эти пятеро».

Я встречался с этим самым доном

Паскуалем не где-нибудь, а в королевском дворце. Этот дон

Паскуаль поднялся на самую вершину благодаря помощи королевы, и вскоре рухнул на самое дно из-за той злосчастной бумаги, подписанной все той же королевой, которая принесла ему целый воз неприятностей.

Так вот, дон

Паскуаль мне скзал, что привяжет к палке белый платок и будет ею размахивать передкаждым, кто станет кричать: «Гасите огонь, гасите огонь!»

.

.

".

А в пятьдесят шестом году я был лейтенантом медисианос и нагнал страха на самого ОДоннела. Он тогда появился перед толпой и сказал: «Если здесь не нашлось никого, кто смог бы подстрелить этого Искьердо, то я тоже не могу этого сделать».

В шестьдесят шестом, когда я служил в артиллерии, меня сравнивали с самим Сокорро; мы тогда стреляли из-за угла на улице Лагатинос.

.

.

В шестьдесят восьмом, когда я поступил в охрану Банка, чтобы защищать его от воров и грабителей, и я скажу откровенно, что это совсем не то, что ловить всяких мелких воришек, такая работенка - это прямо-таки самоубийство.

.

.

Вместо этого меня взяли сторожем к Пучете, в Каса-де-Кампо, к тому самому Бурому Плащу (?).

.

.

И оттуда уже меня погнали в шею!

А ведь, сказать по правде, я не прошу ничего большего, чем проявить участие к моей несчастной судьбе и дать мне место почтальона или еще какую-нибудь работенку.

.

.

Я собираюсь повидаться с Бисеррой. Как ты думаешь, он меня узнает? Вот будет номер!

.

.

Я говорю ему, что я Искьердо, тот самый, что цитировал Платона, а он лишь головой качает.

Это как говорится: не вставайте на гнилую ступеньку, если не хотите, чтобы она под вами рухнула.

.

.

.

После этого я женился, и мы с ней поклялись так жить всегда.

Но, когда к власти пришли эти проклятые республиканцы, моя Диметрия умерла, а мне стало нечего есть. тогда я пришел к сеньору де Пи и сказал ему: "Сеньор де Пи, я пришел сюда, чтобы получить работу".

.

.

.

Каково, а? Теперь я понимаю, как должен был ненавидеть меня этот человек, если он с таким высокомерием бросил мне в лицо, что у него нет для меня работы.

И этот его чертов швейцар вышвырнул меня на улицу! Проклятая остия! Ах, если бы был жив Кальво Асенсио! Этот человек знал, что такое хорошие манеры и умел обходиться с порядочными людьми.

Ступай с миром, мой потерянный друг! Вся Инклуса была наша, и в те времена (какие?) не Бог над нами насмеялся, не Бог, кровь Христова!

.

.

Это так, воистину так!

.

.

А как мы ходили в обнимку и встречались в кофейне за чашечкой кофе или в таверне, за рюмочкой анхелиты?

.

.

Тогда мы были свободны и чисты душой, как сама Пресвятая Дева.

А кто они теперь?

.

.

Что о них можно сказать? Не либералы, не республиканцы, ни то ни се.

Вы только посмотрите на этого Пи!

.

.

Это же просто мерзавец!

А Кастеляр? Еще один мерзавец.

А Сальмерон? Очередной мерзавец.

Роке Барсиа? То же самое.

Ну что ж, в таком случае, если они когда-нибудь придут к нам просить о помощи, то я

.

.

для них и пальцем не шевельну: нет уж, хватит с меня йесионов.

Если эта Республика потонет, то и пускай тонет, и пусть потонет с ней вместе этот проклятый народ, все это быдло».

Он опорожнил очередной стакан, а другой Хосе все так же дивился как его красноречию, так и несокрушимости перед спиртным.

По лицу Искьердо скольсзнула саркастическая усмешка, когда он произнес:
«Говорят, будто они собираются перейти на сторону Альфонсо».

.

.

Но что, кровь Христова, это меняет для меня?

По большому счету, только одно и есть, что носят цвета Терсо.

Но это, как говорится, для меня без разницы: что белое, что черное.

Послушай меня, хорошенько послушай: в прошлом году, в Алкое, эти карки мне ноги лизали.

Я бежал в отряд Кальосы де Эскарриа и всадил множество пуль в этих охламонов из Севильской Гвардии.

Кто такие эти йесион? Скок туда, скок сюда!

Но вскоре я отказался от своих слов, потому что они наняли меня на работу за ползолотого в день, на которые можно было жить припеваючи.

И я сказал: «Друг мой Хосе, плюнь ты на эту свободу, эти карки все равно не оценят (?)

Той ночкой я бежал – рванул в Барселону, где так оголодал, маэстро, что едва концы не отдал.

Ах, тезка, если этого не случилось, то лишь потому, что я встретил мою племянницу Фортунату, я тебе о ней не рассказывал?

Она спасла меня.

.

.

Она хорошая девочка, дала мне немного денег. На эти гроши я купил билет на этот чертов поезд, и - в Мадриденцию.

.

.

".

-Скажите, -перебил Идо, изрядно утомленный этим бессвязным рассказом, разбавленным просторечными словесами, - это тогда вы взяли этого прелестного ребенка?

.

.

Идо очень хотелось выудить хоть что-то интересное из этой пустопорожней болтовни на тему истории последних лет; однако Искьердо, как человек серьезный, не обратил внимания на такой пустяк и предпочел снова вернуться к важным вопросам.

«Я подхожу к ним и, наступив себе на глотку, пою сладким голосом: «Ну так что, сеньоры, будем бросать в себя камни или не будем?»

.

.

Потому что если он не собирается устроить здесь йесион…

Они смеются надо мной!

.

.

Дылды здоровенные! Как будто в детство впали!

.

.

Мой многознающий тезка, скажи, что значит то слово, которым меня обозвали эти бездельники? Если они имели в виду, что я не умею ни читать, ни писать, то это не совсем так, остия, потому что читать я умею, хотя до сих пор не понимаю, для чего мне это нужно.

Что касается письма, то я ничего не пишу лишь потому, что не хочу пачкать пальцы чернилами.

.

.

Ба! Все эти, так сказать, писатели, издатели, журналистысо своими философиями – потерянные души в этой проклятой земле, маэстро».

Идо, конечно, нашел бы, чем ему возразить: ведь он потратил столько лет, чтобы стать тем, чем был; но Искьердо с такой силой сжал ему руку, что в конце концов бедняге ничего не осталось, как согласно кивнуть головой, оставив при себе свое мнение и в очередной раз убедившись, что столь грубая сила всегда свидетельствует о глубоком невежестве.

«И тогда, тезка моего командира, видя, что меня хотят опутать сетями закона и упечь в каталажку, я быстренько смазал лыжи и, недолго думая – в Картахену!

Ах, что это была за жизнь! Кровь Христова! Меня даже хотели сделать губернским министром, но я сказал – нет.

Я не люблю выдумок.

А как мы выходили в море на фрегатах моей флотилии!!

И тогда, нравится это вам или нет, но я просславился как отважный капитан и, таким образом, заслужил орден от самого генерала Контераса, который обращался ко мне на «ты».

Ах, что это был за человек, и какой замечательный командир! Он выглядел как настоящий турецкий султан в своем разноцветном шлеме!

Он был нашей славой и гордостью.

Аликанте, Агуилас!Удар, еще удар!

Если нам негде было остановиться, нам давали приют монахи, они же нас и кормили.

.

.

А Оран! Этот Оран – воистину Божья кара! Он был еще хуже тех проклятых французов: они, по крайней мере, были христиане.

.

.

Короче, я оттуда свалил, вернулся в мою дорогую Испаньицу, приехал в мою родную Мадриденцию, такую цветущую и свежую.

.

.

И что же?

.

.

Я приду ко всем этим мерзавцам и пустобрехам и скажу: «Вот я здесь перед вами, собственной персоной, я прожил воистину святую жизнь, которая прошла в непрестанной борьбе за эту проклятую свободу.

.

.

Убейте меня, о кровь Христова, убейте меня, раз уж не хотите брать на работу.

.

.

.

Кстати, вы бы меня взяли? Вот и они не берут.

Одно слово: хомут, которым эти Кортесы всех нас еще захомутают, а этот святой народ совсем порос плесенью.

И я скажу, что, для того, что Мадриденция нуждается в полнйо перестройке, а для этого необходимо спалить и этих Кортесов, и королевский дворец, и все эти клятые министерства, и Монте-де Пьедад, это логово Севильской гвардии, и Депостио де лас Агуас, а также вздернуть на виселицу Кастелара, Пи, Фигуэраса, Мартоса, Бисерру и всех остальных, и пусть висят, как виноградная гроздь – за всех умеренных.

.

.

".

.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/65699

Переводчики: passiflora