Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 6.

-VI-
Повторяю в двадцать восьмой раз, что я знаю этих умеренных, и что генеральную репетицию – вы должны были об этом слышать – провели на дороге в Толедо.

Другой Хосе был прямо-таки ошеломлен вульгарной речью этого великого человека, несчастнейшего среди героев и безвестнейшего среди мучеников.

Его личина мизантропа и угрюмость непризнанного гения были настоящими, вполне естественными для человека, прожившего полстолетия и не нашедшего своего места в жизни; человека, который убил тридцать лет на попытки реализации чужих ложных идей и теперь делал все, чтобы окончательно погубить свою душу.

Искьердо продолжал разглагольствовать о том, как он был торговцем пшеницей, потом стал революционером, главой партии, промышленником, владельцем парусной мануфактуры, крупье в игорном доме и, наконец, владельцем казино; дважды он был женат на богатых женщинах, но всякий раз переменчивая судьба поворачивалась к нему спиной.

В той или иной роли, холостой или женатый, работая на себя или на кого-то, он всегда был несчастен, глубоко несчастен, кровь Христова!
Его беспокойная жизнь, неожиданные взлеты и падения сделали его одним из тех крайне ненадежных людей, что зовутся перекати-поле, да так и катятся по жизни , стяжав себе весьма нелестную славу.

Они обсуждали всякие ужасы.

Говорили о том, как он убил Деметрию, свою вторую жену, говорили и о других совершенных им гнусных преступлениях, изнасилованиях и убийствах.

Все это была ложь.

Все, что он рассказывал о своем преступном прошлом, было, по сути, обычным бахвальством, а наводнившие его голову революционные идеи были путаны и туманны.

Большая часть его политических начинаний оказывалась пустыми мечтами, и поверить в них могли лишь весьма малосведущие люди, среди которых Идо дель Саграрио был прямо-таки образцом легковерия.

Кстати говоря, для полноты картины следует заметить, что на самом деле он никогда не был в Картахене.

По правде говоря, эти рассказы больше всего напоминали картину, на которой он изобразил свою жизнь, лишь отчасти приближенную к реальности. Он бессовестно привирал там, где речь шла о таинственных и ужасных йесионах, и рассказывал о таких вещах, которые могли ввести в заблуждение лишь круглых дураков.

То, что он воевал в отряде Кальосы, действительно было похоже на правду.

Но также нетрудно было понять, что подобным бесстрашием перед врагом не обладал ни один герой минувших эпох, что на самом деле Платон вовсе не был уж таким храбрецом, и что, несмотря на все его бахвальство, его слава отважного человека начала уже меркнуть, как и любая слава, не имеющая под собой надежного фундамента.

К тому времени, о котором идет речь в моем рассказе, этот человек, окончательно утративший свое достоинство, прочно пребывал на дне и теперь имел возможность проверить на собственном опыте рассуждения Платона о ничтожестве человеческой личности.

Он все чаще начинал задумываться о своем ничтожестве и, ведя бесконечные и безрадостные диалоги с самим собой, погружался в это состояние все глубже, и, пережив очередную порцию унижений, ценой которых он добывал себе пропитание, он искренне смеялся над собой, говоря: «Я хуже любого осла; я - худший из дураков, носящих ярмо; я совершенно ни на что не годен».

Дожив с такой самооценкой до пятидесяти лет и не научившись при этом даже писать, а читая только одни лишь вывески, он в итоге создал о себе самом весьма невыгодное мнение.

Поэтому он не мог скрыть своей боли, и в тот день он рассказывал тезке о своих злоключениях с самым искренним простодушием:
«Вся эта морока – невозможно даже описать, что такое!

.

.

Кровь Христова! Если бы я знал!

.

.

Поверь мне: именно за это меня так ненавидит этот Пи».

Дон Хосе не ответил.

Он сидел, сгорбившись, поскольку переварить две огромные отбивные котлеты, которые он умял с такой жадностью, оказалось задачей не столь уж легкой.

А Искьердо не обращал внимания на то, что у его друга безобразно дергается веко, не замечал ни фурункулов у него на шее, ни вздутых багровых прыщей на лице, вот-вот готовых лопнуть.

Не замечал он и беспокойного ерзанья дона

Хосе, как будто тот сидел на иголках; он по-прежнему сетовал на свою судьбу, то и дело повторяя: « А все потому, что никто не ценит честных людей и их заслуги.

Эти мерзавцы позанимали все высокие посты, а нам с тобой, тезка, настоящим людям, не остается ничего, как лизать им ноги.

А что касается этой публики, то она много потеряла, потому что вы, кровь Христова, стали бы настоящим бичом для всех этих потрясателей основ (?), а я…

.

.

я..."

Осознание собственного ничтожества явилось для этого Платона настоящим ударом, всколыхнувшим его душу до самых глубин, и, не найдя иного применения своим силам, он бросил их все на усердное самобичевание и обвинение себя в тупости.

"Я.

.

.

Чтобы столкнуть его с телеги, - подумал он. -

Теперь он даже не пытался хорохориться; голова его, прежде гордо понятая, теперь бессильно свесилась на грудь, отягощенная невеселыми думами; в эту минуту он казался побитой собакой.

Идо совершенно не трогали те потоки лести, которые изливал на него друг; богатое воображение погрузило его в темное озеро печалей, сомнений, подозрения и страха.

А Искьердо погрузился в свой пессимизм.

Тяжесть выпитого вина в желудке не шла ни в какое сравнение с тем ужасающим грузом уныния, в котором проплывали перед его внутренним взором прожитые годы, из которых складывалась история его жизни.

.

.

И только одно освещало призрачным светом эту мрачную вереницу: чей-то нежный голос, звучавший в его сознании: «Ты служишь великому делу».

.

.

Не злись попусту,

.

.

".

но и не сдавайся, ни за что несдавайся.

«Что тут говорить, - думал он. – каким бы проклятьем ни оказалось то, чему я служил всю мою жизнь,но все же я любил свое дело,любил больше, чем родного отца».

Он был одним из тех несчастных, которые большую часть своей жизни куда-то идут, не задерживаясь на одном месте; все катятся, катятся, да так и не могут обрести своего угла, словно отмеченные злым роком.

Многие из них так и умерли, не дойдя до цели; Искьердо должен дойти, в его пятьдесят один год , что отмерило ему в этом мире само Провидение, и покрыть себя славой.

Через год после этого разговора он переселился на блуждающую планету, если вы верите в существование подобных космических объектов.

В конце концов, Платон смог-таки ответить на вопрос: чего же он, собственно, хотел от жизни и чему в действительности служил со всей преданностью.

Он хотел иметь собственное тихое пристанище и кусок хлеба, хотел быть всем нужным и при этом никому ничем не обязанным, хотел добиться великой славы, чтобы все обсуждали его подвиги и громко аплодировали при этом.

Никакого гуманизма здесь не было, а было одно лишь его жалкое подобие, которое никак не могло дать ему удовлетворения, и этот бесталанный мошенник, потративший полвека на блуждание по ложному пути, в конце концов пришел к выводу, что величайший его талант заключается в том, чтобы стать живой моделью для современного историка .

Когда говорят о доблести и мужестве, мне всегда представляется тонкая шпага, доспех и шелковый плащ на плечах герцога Гандийского, вдохновляющего на святые подвиги, или маркиз де Бедмар перед Венецианским Советом, или Хуан де Лануса на эшафоте, или, наконец, сам великий Альба, задавший хорошую трепку этим фламандцам.

Этот же, с позволения сказать, кабальеро, принадлежал к той породе людей, которые, при всей своей грубости и невежестве, обладают весьма развитым чувством позы, а потому, испытывая глубокую неприязнь к той или иной значительной персоне, всегда умеют выразить ее при помощи жестов и гримас.

Но в эту пору все это предстояло лишь в будущем, а пока что существовало лишь в воображении Платона, сулившем ему славу и удачу.

Герой тяжко вздохнул, и поэт ответил ему столь же глубоким вздохом.

Они глядели друг другу в глаза, при этом Идо два или три раза кашлянул, а затем, положив руку ему на плечо, произнес тоненьким голоском, в котором лишь ему одному слышались нотки металла:
«Вы несчастны, потому что с вами обошлись не по справедливости; но я много несчастнее вас, тезка, ибо нет большего несчастья, нежели бесчестье».

-Эта Республика – просто свинья, грязная хрюшка! – взревел новоявленный Платон, грохнув по столу с такой силой, что весь трактир содрогнулся.

-Совершенно верно, потому что единственное, на чем она держится, - мрачно произнес Идо, понизив голос, - это супружеская неверность.

Просто ужасно, что мы говорим об этом, дорогой тезка, а еще ужаснее, что я сам вынужден признаваться в собственном позоре вот этими обесчещенными устами.

.

.

Но теперь настал тот час – воистину настал тот час, когда я больше не могу об этом молчать.

Молчание – это тоже преступление, не так ли, сеньор?

.

.

За что, за какие грехи общество осыпает меня насмешками? Скажите, в чем моя вина? Разве я не примерный семьянин, не образец супружеской верности? Когда я изменял моей супруге? Когда?

.

.

Пусть они мне это скажут

Внезапно электрический человек подпрыгнул, словно резиновый мячик.

.

.

Он ощущал то самое мучительное беспокойство, зная, что сейчас его охватит безудержная ярость, а волосы встанут дыбом.

Тем не менее, даже в этом своем бедственном состоянии он не забыл о том, что должен заплатить, и отдал Тартере свой золотой, приняв у него сдачу.

«Мой благородный друг, - сказал он Искьердо на ухо, - не надо меня провожать.

.

.

Я уверен, что они сдержат свое обещание и помогут.

Но я должен быть один, совершенно один, как настоящий мужчина; я схвачу их на месте преступления.

.

.

Молчите!

.

.

Тише!

.

.

Закон обязывает меня донести на вас,

.

.

но это ужасно, просто чудовищно!

.

.

Молчите, умоляю вас!»

С этими словами он пулей вылетел прочь.

Искьердо и Тартера рассмеялись, глядя, как он убегает.

А несчастный Идо шел обратно той же дорогой, никого и ничего не замечая вокруг.

По дороге он едва не свалился в канаву, да еще и опрокинул чью-то корзину с арахисом и кедровыми орехами.

Так он миновал Ронду, Новый Мир и, наконец, единым духом сбежал вниз по улице Мира-эль-Рио.

Он шел развинченной походкой, беспорядочно размахивая руками; глаза его бешено вращались, а нижняя губа безобразно оттопырилась.

Не обращая внимания ни на кого и ни на что, он вошел в свой дом, поднялся по лестнице и, пройдя из одного коридора в другой, очутился возле своей двери.

Она была заперта изнутри.

Он рассчитывал поймать с поличным неверную супругу, а потому, едва заслышав скрежет ключа в замке, внезапным толчком распахнул дверь со страшным грохотом, испустив при этом ужасающий вопль:
-Шлю-у-ха!
«О Боже! Опять нам выпало счастье любоваться на эти художества!

.

.

- воскликнула Никанора, моментально придя в себя после пережитого волнения. -

Бедняжечка мой, я тебя совсем потеряла!

.

.

".

Дон Хосе проследовал в комнату тяжелыми неуклюжими прыжками; издали его вполне можно было принять за клоуна. Глаза его вылезли из орбит, а губы глухо повторяли все то же ужасное слово: шлюха, шлюха, шлюха!
-Боже правый! – воскликнула несчастная женщина, откладывая свою работу – на сей раз это была не картина, а шитье. – Ты бы лучше покушал, ты ведь хочешь кушать, правда?

.

.

Мы уже приготовили, все очень вкусно.

.

.

Он смотрел на нее с таким презрением и злобой, с такой холодной гадливостью, как будто перед ним была гниющая падаль.

"Лучшая защита - это нападение. - решил он. -

.

.

Сердце мое, как сегодня твои дела? Какого ублюдка ты пригласила на этот раз?

.

.

Ну, если это тот хромой...

.

.

Пойдем, Хосе, тебе нужно лечь.

.

.

".

-Ради Бога, папа, - сказала Росита, вошедшая следом за отцом, - не пугай нас.

.

.

Выбрось из головы эти бредни!

Отстранив ее решительным жестом, он все тем же шагом трагикомика бесцеремонно проследовал в комнаты.

Казалось, он хотел обыскать весь дом; сначала сунул нос в душные смрадные спальни, затем, развернувшись на каблуках, ощупал стены, заглянул под стулья, все так же бешено вращая глазами и пугая всех тех, кто только что нтак весело и жестоко ад ним смеялся.

Соседи, которых всегда чрезвычайно веселили ужимки доброго Идо, уже начали собираться в коридоре.

Никанора вышла из комнаты «Сегодня он опять не в себе. Это ужасно!

.

.

Разве что предложить этому мошеннику ломоть ветчины.

.

.

".

-А ну иди сюда, дама-изменница! – заорал разъяренный супруг, хватая ее за руку повыше локтя.

Надо сказать, что в минуты безумия этот хлипкий человечек превращался в настоящего зверя.

То ли по причине слабости, то ли по своей природной мягкотелости, он совершенно не умел держать себя в руках во время приступов своего недуга, и до сих пор лишь чудо спасало его от воистину страшных поступков.

Никанора обняла его обеими руками, но он, вырвавшись и с силой оттолкнув жену, в ярости обрушил на нее новый поток обвинений: «Не смей ничего отрицать!

.

.

Я это видел - да-lf, я сам это видел, собственными глазами".

-С кем ты встречалась, сердце мое?

.

.

Ах, да, с герцогом.

Ну конечно, он был здесь.

.

.

Он меня даже не вспомнил.

.

.

О, этот подлый герцог! Как же мне хочется выпустить твои чертовы кишки!"
Вырвавшись из рук жены, вцепившейся в него, словно клещами, Идо вновь принялся гримасничать, и Никанора, зная, что нет лучшего средства успокоить впавшего в буйство супруга, нежели хорошенько вытянуть его чем-нибудь, не замедлила это сделать и, взяв в руку палочку от детского барабана, хлестнула мужа ей по спине.

.

.

«Ты можешь сколько угодно пудрить нам мозги, сказал он ей, - ступай, ступай отсюда: там, в этих хоромах, тебя давно ждут с распростертыми объятиями!

.

.

Ну, берегись, голубчик; дай мне только добраться до тебя – уж я выпущу тебе кишки!

.

.

".

Спотыкаясь, Идо прошествовал в одну из спален и, опустившись на колени перед убогим ложем, принялся шарить под ним своей тростью, невнятно бормоча при этом: «Ну, распутники, поплатитесь вы за ваши грехи!»

К счастью, единственное, что можно было услышать из коридора, был его сумасшедший хохот, и Никанора встречала гостей со словами: « Это скоро пройдет, он никогда долго не буйствует».

"Так-так.

.

.

Оба мертвы.

.

.

Целая лужа крови!

.

.

Это я пролил ее, за мою поруганную честь!

.

.

Да, это я ее пролил!

.

.

- бормотал он, ударяя с каждым разом все слабее, и, наконец, без чувств свалился на тюфяк, открыв рот.

Ноги его свешивались с кровати, а лицом он уткнулся в подушку и, лежа в такой позе, какое-то время еще продолжал бормотать, выплескивая свои черные мысли; с каждой минутой бормотание становилось все тише, все невнятнее, пока, наконец, не перешло в размеренный храп.

Никанора повернула его вверх лицом, чтобы ему легче было дышать, подняла его ноги на кровать, управляясь с его безжизненным телом, словно с покойником, и вынула трость из его руки.

Затем поправила подушки и расстегнула ему воротник.

Приступ его недуга перешел в следующую фазу – фазу мертвого сна и, хотя бред его еще продолжался, но теперь он лежал неподвижно, не шевеля ни пальцем, тяжело сомкнув веки, словно боясь взглянуть на свет.

Воистину он спал, как убитый.

Когда Венера Медичи вышла из своей берлоги, среди людей, толпившейся перед окном, она разглядела Хасинту, которую сопровождала горничная.

.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/65700

Переводчики: passiflora