Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 8.

-VIII-

На следующий день, в девять утра хозяйка и служанка снова были здесь, дожидаясь Гильермину, которая согласилась сопровождать свою подругу, благо у нее как раз сегодня не было никаких дел на станции де лас Пульгас.

Она раздобыла два вагона каменных блоков, которые пожертвовал ей директор Северной Компании, и камень уже был доставлен к месту назначения.

.

.

Однако каких усилий ей это стоило! Но в конце концов она добилась своего, и теперь мечтала выхлопотать у этой компании еще и транспорт для перевозки стройматериалов. Правда, стоило это недешево, но ведь они же не разорятся, если выделят несколько повозок для несчастных сирот?

Во дворе Хасинта и Рафаэла сразу увидели Хуанина, игравшего в дальнем углу.

Они окликнули его, но он не захотел отозваться.

Он задумчиво глядел вдаль, засунув в рот почти всю свою ручонку; но, едва увидев обещанный барабан, который они ему принесли, он испытал такое возбуждение, какое, должно быть, испытывает бык, с бешеной грацие скачущий по арене, сам не свой от ярости, с бандерильями в холке.

Он был так счастлив, что, казалось, вот-вот завизжит от радости, и едва не сошел с ума от возбуждения, когда Хасинта повесила барабан ему на шею.

Схватив в руки палочки, он принялся бегать вокруг мусорных куч, отчаянно колотя по туго натянутой коже барабана, на зависть всем остальным детям, и долго еще не желал думать ни о чем другом, кроме как устраивать невообразимый шум, пугая всех, кого только можно.

Хасинта и Гильермина встали.

Служанка принялась выкладывать вещи, которые сеньора принесла для нуждающихся обитателей этих трущоб.

Любопытные кумушки стали выглядывать из дверей и вскоре окружили их плотным кольцом, толкаясь и перешептываясь: "Она принесла одеяло для сеньи Никаноры, а дядюшке Дидо - шляпу и байонскую безрукавку, а Росе дала пять золотых - сама видела, сияли, словно пять солнышек!"

.

.

".

-«B для этой парализованной из номера девять она тоже принесла одеяло, а для сеньи Энкарнасион – кусок фланели от ревматизма, а для дядюшки Манхавакаса – бальзам в таком широком горшочке, их еще называют пито-фуфито.

.

.

Вы знаете, это тот самый бальзам, которым я лечила мою дочку в прошлом году, и это благодаря ему она осталась жива".

.

.

.

«Я уверена, что Манхавакас тут же заолжит этот ваш бальзам или сменяет его на водку.

.

.

".

"Он говорил, что вы хотите купить ребенка у сеньора Пепе, и что вы предлагали ему тридцать тысяч золотых".

.

.

С такими деньгами он точно станет губернатором.

.

.

".

-"Губернатором чего?..

.

.

".

-"Страны дураков.

.

.

Как еще можно назвать всю эту республиканскую конюшню?

.

.

".

Хасинта уже начинала понемногу сердиться, потому что ее подруга все не шла, зато три или четыре женщины принялись наперебой рассказывать ей о своих нуждах и неприятностях - как она подозревала, сильно сгущая краски.

Одна из них имела двух босых детишек и не имела денег, чтобы купить им башмаки; у другой, напротив, не было никаких детишек - ни босых, ни обутых, потому что все они умерли, и она осталась одна-одинешенька, с безмерной тоской на сердце, что, несомненно, подразумевало великую силу ее материнской любви.

У третьей было пятеро детей и шестой на подходе, о чем недвусмысленно говорил ее огромный, словно гора, живот, поднимавший юбки едва ли не на четверть от пола.

Разумеется, в таком положении она не могла работать на табачной фабрике, и ее семейное благополучие трещало по швам.

Ее супруг тоже не мог работать, потому что имел несчастье упасть с лесов, отбил себе легкие, и теперь вот уже три месяца не вставал с постели, страдая от болей в груди и кашляя кровью.

Острая боль за этих людей все больше переполняла сердце Хасинты, перед которой впервые открылась вся жестокая правда человеческих страданий.

В том благополучном мире, где она жила, даже не представляли, что может существовать столь беспросветная нищета, какую она увидела здесь и теперь имела возможность изучить в полной мере, моля Бога, чтобы ей никогда не пришлось пополнить собой число этих несчастных.

С каждой минутой жалость все больше переполняла сердце Хасинты, а разум ее отказывался принимать, что существует на свете столь безмерная человеческая нищета.

Толпа смыкалась вокруг них все плотнее, и Хасинта уже начала задыхаться.

Она сделала несколько шагов – и каждый шаг вызывал у нее новый приступ безмерной жалости, порожденной человеческой нуждой, вылезавшей из всех щелей и настойчиво взывавшей к ее милосердию.

Она посетила несколько убогих жилищ и, покинув их с тяжелым сердцем, вновь оказалась в коридоре, все больше сетуя на свою подругу, которая опаздывала, когда вдруг почувствовала, как кто-то легонько потеребил ее за бахрому кашемировой шали.

Оглянувшись, она увидела девочку лет пяти или шести, чрезвычайно хорошенькую, очень чистенькую, с красивым бантом в волосах.

«Сеньора, - робко окликнула ее девочка нежным голоском, очень четко и правильно выговаривая слова, - вы видели мой фартучек?»

Она взялась за края своего голубого кретонового фартучка – свежевыглаженного, без единого пятнышка – и показала его сеньорите.

"Да.

.

.

я вижу, - ответила та, очарованная ее кокетливой грацией. -

Ты очень красивая, и твой фартучек тоже

.

.

просто чудесный".

-Я только сегодня его надела.

.

.

Я его не испачкаю, потому что не спускаюсь во двор, - добавила малышка, задрав носик и надуваясь от гордости.

-Откуда ты? Как тебя зовут?
-Адорасьон.

-Какая же ты кокетка!

.

.

И какая хорошенькая!
-Эта девочка, - сказала одна из соседок, - дочь одной женщины, очень дурной, которую зовут Маурисия ла Дура.

Она прожила здесь два года, потому что ее поместили в Аррекогидас, но она оттуда сбежала, и теперь не знает, куда ей деваться.

-Бедная девочка!

.

.

Мать ее не любит.

-Но зато ее тетя Севериана стала для нее второй матерью; она заботится о ней, как о собственном ребенке.

Ты не знакома с сеньоритой Северианой?
-Я слышала о ней от моей подруги.

-Да, сеньорита Гильермина ее очень любит.

.

.

Они с Маурисией – дочери гладильщицы.

.

.

Севериана!

.

.

Где эта женщина?
-Ушла за покупками, - ответила Адорасьон.

Я гляжу, ты просто настоящая сеньорита.

Та, услышав, что ее назвали сеньоритой, не поверила собственным ушам.

«Сеньора, - произнесла она, совершенно очаровав Хасинту своим серебристым голоском и безупречным произношением, -

Я не пачкала свое лицо красками в тот день.

.

.

".

-Ты – нет.

.

.

Конечно же, нет!

Ты очень аккуратная.

-Нет, я его не пачкала, - повторила девочка и так старательно затрясла при этом головой, словно хотела ее оторвать. -

Эти поросята хотели мне его выкрасить, но я не позволила.

Хасинта и Рафаэла были прямо-таки очарованы этим ребенком.

Они никогда прежде не встречали девочки столь красивой, столь кокетливой и с такими лукавыми глазенками, как эта малышка.

А уж как приятно было смотреть на ее чистое платьице!

Юбочка ее была заплатанной, но очень чистой; башмачки – старенькие, но отлично вычищенные, а фартучек – прямо-таки безупречным.

В эту минуту появилась тетя – приемная мать Адорасьон.

Это была высокая, красивая и грациозная женщина, несомненно, знающая себе цену, и весьма аккуратная жилица, которая своим примером доказывала, что, если есть желание, то можно достойно выглядеть даже в этой вороньей слободке.

Она занимала одну из лучших комнат в первом дворе и не имела собственных детей, что заставило Хасинту проникнуться к ней еще большей симпатией.

Они поняли друг друга с первого взгляда.

Севериана решила, что дама принесла подарки для ее малышки; она пригласила ее войти и предложила ей стул - из тех, что называются венскими, и Хасинте это убогое седалище показалось мягче пуха.

"А где моя хозяйка - донья Гильермина? - спросила Севериана. -

Последнее время она приходит сюда каждый день.

Мы с вами незнакомы? Моя мать служила гладильщицей в доме сеньоров де Пачеко.

.

.

Там же служим и мы с моей сестрой Маурисией.

-Я слышала о вас от Гильермины.

.

.

Севериана поставила на пол корзину с покупками, затем сняла шаль и косынку, едва сдерживаясь от переполнявшего ее торжества.

Разряженные соседки, конечно, тут же собрались вокруг Северианы, вернувшейся с рынка, чтобы осмотреть ее обильные покупки и выразить свое восхищение.

Севериана принялась вынимать покупки из корзины, причем, всякий раз, вынимая очередной сверток, с гордостью показывала его соседкам, толпившимся в дверях.

.

.

"Вот видите? - говорила она. -

.

.

-Вот брокколи – спаржевая капуста.

.

.

Вот окорок – четверть фунта.

.

.

Вот кусочек баранины – с жирком.

.

.

Вот цикорий».

.

.

И, наконец, в качестве самого большого сюрприза, приберегаемого напоследок,

Севериана извлекла из корзины самое главное свое приобретение.

«Кролик!» – вскричала одновременно дюжина голосов.

.

.

"Где ты его отыскала, дочка? Небось, всех мясников обегала!"

-"Как видишь, отыскала, матушка, и он мне достался всего за семь реалов".

Хасинта не сомневалась, что вежливость отворяет любые двери, а потому очень старалась доставить удовольствие хозяйке дома, с большим интересом рассматривая купленные ею продукты, отмечая их дешевизну и при этом высокое качество.

Потом они заговорили об Адорасьон, которая стояла, как пришитая, возле Хасинты, вцепившись в ее юбки.
"Эта девочка - дочь моей сестры" - представила ее Севериана.

.

.

-Моя сеньора поместила сестру в обитель Микаэлас, но она оттуда сбежала - перелезла через стену. Сейчас мы ее ищем, чтобы вернуть обратно.

-Я хорошо знаю этот орден, - сказала сеньора де ла Санта-Крус. – И я очень дружна с сестрами обители Микаэлас.

Они всегда помогут.

.

.

Поверьте, они творят настоящие чудеса.

.

.

-Но что они могут сделать, если она совершенно неисправима?

.

.

А она неисправима, сеньора, вы уж мне поверьте, - с тяжелым вздохом ответила Севериана.

-Ее порочность оставила свой след в душе этой девочки, и это очень прискорбно, ибо моя душа болит о ней, как если бы она была моей родной дочерью.

.

.

Так случилось, что все наши дети родились мертвыми, и тогда мой Хуан-Антонио решил удочерить эту девочку, и теперь я не мыслю жизни без нее.

Не скрою, она большая плутовка, и часто обводит меня вокруг пальца.

Видите ли, она родилась и выросла среди дурных женщин и, к сожалению, научилась у них разным нехорошим вещам - например, пудрить лицо.

А когда она идет по улице, то виляет бедрами и раскачивается всем телом, ну прямо как одна из этих...

.

.

И я вам говорю, что если сейчас не отучить ее от этих замашек, то потом она уже никогда не сможет от них избавиться.

.

.

Ах! Ты смотри, какая безобразница! Еще хорошо, что мне не приходится без отдыха стирать ее одежду, да и мыться она любит, поэтому у нее всегда чистые руки, и шея, и мордашка, и все остальное – да, сеньора, все тело у нее чистое.

Всегда знаешь, когда она моется: во всем доме пахнет туалетным мылом.

Вы спросите, любит ли она причесываться? Она у меня уже разбила три зеркала, и все – в один день.

.

.

Вот что сеньора стала бы делать на моем месте?

.

.

Кстати, она уже красит брови жженой пробкой.

Адорасьон покраснела до корней волос, стыдсь всех этих вещей, которые о ней рассказывали.

"Она больше не будет этого делать", - заверила дама, ласково поглаживая ее по щечке, такой нежной и красивой. Затем она переменила тему разговора, за что девочка была ей чрезвычайно благодарна. Хасинта принялась расхваливать чистоту и уют хозяйской комнаты".

«У вас очень славный дом».

Для нашего положения - в самый раз.

И помните, сеньорита, что он всегда открыт для вас.

Для нас это слишком много; но у меня здесь есть подруга, она живет вместе с другой женщиной; ее зовут донья Фуэнсанта, она вдова сеньора коменданта.

Мой муж всегда умел заработать на хлеб.

Мое жалованье – четырнадцать реалов, мы не пьем и не играем в рулетку.

Так что мы живем совсем даже неплохо.

Хасинта поражалась ослепительной чистоте и уюту этого дома; более же всего ее восхитил домашний алтарь, уставленный сотней очаровательных безделушек и фотографиями множества людей в пятнистых штанах с желтыми пуговицами

Хасинта поражалась ослепительной чистоте и уюту этого дома; более же всего ее восхитил домашний алтарь, уставленный сотней очаровательных безделушек и фотографиями множества людей в пятнистых штанах с желтыми пуговицами

Времени прошло немало, и Хасинта уже не находила себе места от беспокойства.

Выйдя в коридор, она увидела наконец свою подругу, спешившую навстречу, раскрасневшуюся и взволнованную.

.

.

"Не сердись на меня, девочка, - сказала она. - Ты не представляешь, чего мне стоило уломать этих олухов со станции де лас Пульгас.

Они ничего не желают сделать для нашего приюта, даже самой малости!

Они так ничего и не сделали, несмотря на то, что я оставила им свою визитную карточку, так что я должна снова отправиться туда сегодня вечером. Камень-то у них – курам на смех, к тому же обработан прескверно

.

.

Но в конце концов мы добились своего.

Сколько еды, Севериана! И кто же у вас все это съест? Прощай, Севериана!

.

.

Сейчас я не смогу побыть с тобой.

Потом поговорим".

Простившись с хозяйкой, они отправились на поиски Искьердо, который, как они теперь знали, любил потолкаться среди соседок.

Адорасьон вышла следом, придерживая юбку Хасинты, словно паж, несущий шлейф королевы, и проводила ее до самого выхода во двор. Дальше идти она не решилась, поскольку во дворе громоздились кучи нечистот, и требовались куда как более длинные ноги, чтобы через них перешагивать.

Хасинта была в сапогах, и девочка ей завидовала: ведь ей самой приемная мать не позволяла надевать сапожки до воскресенья.

Они увидели, что дверь номер семнадцать слегка приоткрыта, и Гильермина толкнула ее.

Но какой же сюрприз ожидал их внутри! Нет, это был не сеньор Платон - его-то они как раз и ожидали увидеть. Но вмест него в комнате обнаружилась женщина - поистине монументальная бабища. Она была столь же безобразна, сколь огромна, при этом отвратительно толста и крикливо одета. Лицо ее было грубо и безвкусно размалевано, а иссиня-черные волосы лоснились от масла.

Увидев замешательство гостий, это страшилище расхохоталось, показывая великолепные зубы, которые могли бы поспорить белизной со снегом горных вершин, а потом сказала, что дона Пепе сейчас нет дома, но он должен вернуться с минуты на минуту.

Эта женщина оказалась соседкой с чердака, прозванной Курятницей, потому что она торговала жареными курами на углу улицы де ла Аргансуэла.

Кроме того, она оказывала мелкие бытовые услуги хозяину этой комнаты, раз в месяц делала в ней уборку, взбивала постель и, случалось, давала подзатыльник Питусо, когда он размазывал собственные испражнения по своему ангельскому личику.

Еще она готовила для этого великого человека разные вкусные кушанья - чаще всего, рагу из рубцов и свиной крови, а иногда - салат из цикория, щедро приправленный чесноком и тмином.

Искьердо и в самом деле не замедлил явиться и тут же выставил за дверь сию жуткую особу цыганистого вида, на которую Рафаэла смотрела с безмерным ужасом, моля про себя Господа, чтобы она поскорее убралась.

Между тем этот варвар – хозяин комнаты – вошел с таким тяжким сопением, как будто смертельно устал, таща в руках битого индюка; зашвырнув свою ношу в дальний угол, он вытер скомканным платком пот со своего благородного лба и глухо прорычал:
«Вот, вернулся от этого самого Бисерры.

.

.

Вы мне не рады? Взаимно.

.

.

Это такой удар для меня!

.

.

Моя вина, я недостоин общества столь

.

.

высокопоставленных особ".

-Успокойтесь, сеньор

Пепе, - прервала его Хасинта, чувствуя себя гораздо уверенее в присутствии подруги.

Поскольку в комнате было только два стула, Рафаэла села на сундук. Таким образом, все места оказались заняты, однако наш высокородный кабальеро не понимал, почему он должен стоять. Поэтому он взял пустую корзину, перевернул ее кверху дном и с большим удобством разместил на ней сверху свою драгоценную персону.

.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/65702

Переводчики: passiflora