Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 3.

-III-
Двадцать четвертое декабря.

Утром этого дня Барбарита решила привлечь Хасинту к домашним делам, что никоим образом не входило в ее планы; однако ее положение молодой хозяйки не позволяло противоречить свекрови, да она и вообще старалась по возможности избегать рискованных шагов.

Барбарита сказала Хасинте, что та весь этот день должна оставаться дома и заниматься хозяйством; однако, поскольку Хасинте, в силу понятных причин, прямо-таки позарез нужно было выйти из дома, ей не оставалось ничего другого, как признаться во всем свекрови.

Она повинилась перед Барбаритой, что не поведала ей раньше эту тайну. Однако ее постигло горькое разочарование, когда оказалось, что свекровь отнюдь не в восторге от перспективы появления в ее жизни Хуанина.

"Но ты хоть понимаешь, насколько это серьезно? - повторяла она. -

.

.

- Боюсь, что ты просто ничего не понимаешь.

.

.

Откуда он взялся, этот ребенок? Аист принес?

И откуда ты знаешь, что это именно его сын?

.

.

А вдруг тебя просто решили обмануть? А так ли оно на самом деле? Может быть, это просто твои иллюзии?

.

.

Все это, знаешь ли, очень и очень смутно.

.

.

Слишком уж вся эта история об этом твоем ребенке похожа на дамский роман.

.

.

".

Наследница была потрясена.

Она ожидала, что свекровь проявит больше радости.

В действительности же все оказалось не так.

Недовольная и обеспокоенная Барбарита холодно сказала:
"Даже не знаю, что и думать о твоем поведении. А впрочем, советую тебе привести его к нам и пока спрятать, а там будет видно.

.

.

Ведь это очень серьезный вопрос.

К тому же тебе ведь надо что-то придумать, чтобы выйти из дома, не вызвав подозрений. Скажи, например, своему мужу, что Бенигна заболела и попросила тебя ее навестить.

После этого разговора Хасинта отправилась в дом своей сестры, которая тоже была посвящена в ее тайну и согласилась подержать у себя ребенка - до тех пор, пока Хасинта не подготовит Хуана и дона

Бальдомеро к столь радостному известию.

"Ну что ж, посмотрим, как они его примут", - сказала она с тяжелым вздохом.

Весь день Хасинта не находила себе места.

Она уже считала Питусо своим собственным сыном и настолько привыкла к этой мысли, что была глубоко возмущена тем, что свекровь с нею не согласилась.

Рафаэла, конечно же, сопровождала свою хозяйку в дом Бенигны, а затем - вниз по Толедской улице.

Они взяли с собой несколько серебряных безделушек в подарок беднякам - в том числе и кольцо, обещанное Адорасьон.

Это было превосходное украшение, приобретенное Рафаэлой этим же утром на распродаже всего за полтора реала - настоящее произведение искусства, украшенное огромным бриллиантом, столь искусно ограненным и так ярко сверкающим, что рядом с ним померк бы даже знаменитый "Регент".

Для создания этого великолепного камня было использовано самое лучшее стекло, какое только можно вообразить.

Тут же сбежались обитатели первого двора - главным образом, женщины и дети - и окружили ее плотной стеной. Чтобы избежать ссор, обид и зависти, Хасинте пришлось в каждую руку положить по монетке.

Кто-то получил песету, кто-то - половину дуро, а кто-то - даже целый червонец.

Некоторым, как, например, Севериана (которая, скажем по секрету, в тот день принесла с базара кочан савойской капусты, маринованную вырезку и великолепного морского леща), были бы рады уже просто доброму слову.

Другие, напротив, сколько им ни дай, все равно были бы недовольны полученным.

Хасинта спросила у каждого, что они собираются делать нынешним вечером.

Некоторые хозяйки вернулись с базара, неся за жабры таких же лещей; другие не смогли раздобыть ничего лучше улиток. (?)

Хасинта заметила, что многие успели разжиться минтадльным молоком, чтобы добавлять его в кофе, копленный в лавке Наранхеросов; и почти из каждой кухни доносился аромат жаркого и звон пестов, которыми толкли пряности.

Кто-то благоговейно целовал монетку, подаренную ему сеньоритой; другие весело подбрасывали ее в воздух, приговариявая: "Ветер, ветер, лети на площадь!" (?)

И бежали вниз по улице - туда, где разммещались лавки.

Кое- кто собирался подать на рождественский стол говяжьи щеки, рубцы и другие никому не известные органы несчастной коровы, а также свиные легкие, кровяную запеканку и прочую требуху, которую приличные люди никогда не едят.

Более обеспеченные хозяйки могли позволить себе даже кусок нуги, купленный на рынке; одна женщина даже принесла гранат, пряча его под полой, чтобы соседки не увидели.

Но никто в этой юдоли страданий не был так счастлив и не возбуждал такой зависти у других детей, как Адорасьон с ее великолепным драгоценным камнем размером с кулак, который сверкал на ее тонком пальчике и, казалось, стоил огромных денег.

Даже новые башмаки, которые подарила детям щедрая донья Хасинта, они бы, не задумываясь, обменяли на этот чудесный сверкающий камень.

А его юная владелица, в мгновение ока пробежав через оба коридора, бросилась к сеньорите и принялась ласково тереться об нее, словно кошка.

"Я не забуду тебя, Адорасьон", - произнесла сеньорита, чем дала девочке надежду на свое скорое возвращение.

В обоих дворах стоял такой гром от рождественских барабанов, что Хасинте даже пришлось повысить голос - иначе девочка бы просто ничего не расслышала.

Когда же к барабанному бою присоединился грохот бидонов для керосина, Хасинте показалось, что вот-вот рухнут стены.

В те же краткие мгновения, когда грохот стихал, вступали пронзительные, как птичьи трели, голоса, певшие рождественский гимн, ставший в эти минуты единственным гимном на планете.

На улице Мира-дель Рио играл аккордеон, а на улице Бастеро - другой; и оба они так старались перекричать друг друга, что, казалось, их мелодии превратились в двух дерущихся котов, разве что вместо когтей у них были душераздирающие звуки.

Один музыкант играл польку, другой - патетическое адажио, и оба они сливались в совершенно безумный кошачий концерт.

Добавьте к этому еще и барабанный грохот, и вопли старухи - торговки сушеными фигами, и неумолчный гомон соседок, и детский смех, и собачий лай - можно ли удивляться, что у Хасинты голова пошла кругом?

Раздав милостыню, она отправилась в семнадцатый номер, где ее уже с нетерпением ожидала Гильермина.

Искьердо и Питусо тоже были там; причем, первый казался весьма опечаленным предстоящей разлукой с мальчиком.

Однако благотворительница хорошо знала цену этой печали.

"Ну, хватит!" - решительно заявила она, поднимая на руки испуганного мальчика.

-Хочешь пойти со мной?
-Посему бы нет? -

.

.

- с готовностью ответил Питусо, и тут же закатился беспечным детским смехом.

Все три женщины рассмеялись тоже, а Искьердо, почесав свой благородный лоб, заявил:
"Сеньорита,

.

.

должен вам сказать, что, если вы хотите отучить его говорить непристойности, советую начать незамедлительно".

-Этим и в самом деле необходимо заняться, - согласилась Хасинта. -

.

.

- Ну, мы пошли.

Хуанин попытался было воспротивился, но вскоре сдался, соблазненный обещанием, что ему накупят много разных хороших вещей и сладостей, которымх он сможет накушаться до отвала.

"Кстати, я обещала сеньору Искьердо работу, -

- напомнила Гильермина. - Вот моя визитная карточка, покажете ее одной художнице, моей подруге: она сейчас пишет новую картину под названием "Благородный вор", и ей как раз требуется модель.

Вот такие дела.

.

.

Так что дай вам Бог удачи".

Будущая модель распрощалась с ними со всей любезностью, на какую была способна, и они вышли.

Мальчика несла на руках Рафаэла.

В конце декабря дни такие короткие, а темнеет так быстро, что, когда они покинули дом Искьердо, за его стенами уже царила глубокая ночь.

К вечеру похолодало; пронизывающий ледяной ветер метался по улицам, коварно забирался под одежду, царил под безоблачным небом, похожим на купол из черного льда, и слабый свет далеких звезд бессилен был рассеять эту черноту.

На улице Бастеро Питусо взбунтовался.

На его прелестном личике явственно читалась мрачная мысль: "Куда меня несут эти чужие тети?"

Он принялся озабоченно чесать в затылке, а потом вдруг с чувством возопил: "Папа Пепе!"

.

.

.

"Зачем тебе твой папа Пепе? - начала уговаривать его Хасинта. - Хочешь, я куплю тебе гудок? Скажи мне, чего ты хочешь?"

-Хосю масьин! - потребовал Питусо. -

-Нет, масьин не хосю, - тут же передумал он. - Хосю выбку!

-Рыбку? Сейчас! -

.

.

сказала его будущая мама с легкой дрожью в голосе, чувствуя, как на душе у нее все сильнее скребут кошки.

На Толедской улице по-прежнему играли изрядно подуставшие пианисты. Да и как им было не устать, если они исполняли одновременно две совершенно разные вещи: один играл мелодию из "Маскоты", а другой - симфонию "Семирамида".

Их разделяло не менее тридцати шагов, однако сражались они с таким ожесточением, что со стороны поневоле казалось, будто противники, вцепившись друг другу в волосы, клубком катаются по земле, кусаясь и испуская душераздирающие вопли.

В конце концов победила "Семирамида", возвестив о своем триумфе каскадом величавых аккордов, в которых потонули звуки мелодии соперника, с каждоым тактом звучавшие все тише, словно отдаляясь, поглощаемые шумом улицы.

Несмотря на то, что этим трем женщинам было трудно быстро ходить - как и многим людям, больше привыкшим ездить в экипажах, онм, тем не менее, старались идти как можно быстрее, чтобы поскорее добраться до дома.

То и дело их толкали рабочие, несущие короба с инструментом; женщины, нагруженные праздничными покупками; дети в толстых шарфах, намотанных вокруг шеи. Они почти оглохли от визга скрипок, грохота барабанов и пронзительных криков уличных комедиантов, представлявших историю Рождества Христова.

Парами и тройками проходили девушки, закутанные в платки, причем, каждая болтала за семерых.

То и дело их чувствительно задевали то чья-то бутылка вина, то кувшин миндального молока; то и дело их толкали прохожие, которые неожиданно выскакивали из дверей лавок и магазинов, или сами они постоянно натыкались на зевак, решивших вдруг остановиться и послушать рождественские бубны, отбивая такт хлопками в ладоши.

В рыбных рядах рыбники чистили морских лещей, кидая их затем на весы на глазах у прохожих, между тем, как мальчишка-носильщик, одетый в черные штаны и зеленый фартук с черными полосами, надрывался истошным голосом:
"Живая рыба, только что плавала! Живая, живая рыба!"

.

.

Единственный, но зато огромный фонарь, сверкая чистейшими стеклами, освещал выставленные на продажу корзины, полные морских языков, сардин и моллюсков.

Из мясной лавки доносились глухие удары ножей, рубивших мясо, скрежет весов, чаши которых неустанно ходили вверх-вниз, и еще какой-то неясный шум, наполнявший немыслимой радостью сердца гурманов.

Надо заметить, что многие торговцы в этих районах, помимо превосходного товара, могут похвастать еще и богатым воображением и, чтобы привлечь покупателей, используют все свои возможности, вплоть до актерских данных.

А потому Хасинта видела сквозь открытые двери лавок то пирамиды в несколько этажей, построенные из бочонков с маслинами, то алтари, составленные из коробок с марципаном, изюмом и шоколадом, и даже триумфальные арки, украшенные связками пряных трав. (?)

То здесь, то там были развешаны испанские флаги с кощунственными, но завлекательными надписями, вроде: "Всемирный потоп из марципана" или "Нуга из Рая земного".

.

.

Однако всех переплюнул некий Асторга, торговавший печеньем, якобы освященным Его Святейшеством Пием Девятым - если верить надписи.

Об этом, кстати, оповещали прохожих и двое ряженых, изображавших чертей; они то и дело показывались из дверей его лавки - одетые во фраки и помятые цилиндры, с перепачканными сажей лицами и руками - и пронзительными голосами зазывали прохожих, предлагая попробовать любой товар.

Некий весьма ушлый торговец нугой даже придумал особую этикетку, которая, как он считал, должна была разбить в пух и прах всех его конкурентов - почтенных лавочников.

И каким, вы думаете, образом? Сказать, что он придумал на редкость удачную рекламу - значит, не сказать ничего.

Один мой приятель был прямо-таки сражен на месте при виде этой самой этикетки, приклеенной к огромному блоку миндальной нуги, стоявшему прямо на земле: "Нуга гигиеничная" - вот что на ней было написано.

Это чтобы все видели.

.

.

Ну, пусть бы он еще написал что-нибудь другое: что его нуга самая вкусная или сладкая - но только не гигиеничная.

-Хосю выбку! -

.

.

- снова крикнул Питусо, раздраженно, уже начиная раздраженно тереть глаза.

-Подожди немножко, - сказала Рафаэла. - Мама сейчас купит тебе сладкую рыбку.

-Папа Пепе! -

.

.

- снова позвал мальчик и заплакал.

-А хочешь бубен? - попыталась отвлечь его Хасинта. -

.

.

Такой большой бубен, который так громко звенит?

Все три женщины приложили все усилия, чтобы заставить его замолчать, наперебой предлагая все, что только можно.

После того, как ему купили бубен, мальчик заявил, что хочет апельсин.

Разумеется, ему тут же купили целую кошелку апельсинов.

Между тем, стемнело, и стало трудно идти по узкому и скользкому тротуару, где на каждом шагу подстерегала опасность упасть или столкнуться с каким-нибудь невоспитанным прохожим.

"Смотри, смотри, как красиво! - заговорила Хасинта, стараясь его успокоить. - Это - Рождество. Бывают же такие красивые дети! Вот тебе чудесная большая рыба, вся из марципана, ты можешь съесть ее целиком".

-Бойсая, осень бойсая! - радостно закричал Питусо.
На какое-то время он успокоился, но потом снова впал в буйство, да еще и принялся молотить ногами в воздухе.

Рафаэла, женщина не слишком сильная, едва смогла его удержать.

"Дай мне его, - протянула к ней руки Гильермина. -

.

.

- А то ты совсем из сил выбилась.

.

.

А вам, молодой сеньор, было сказано замолчать.

.

.

".

Питусо в ответ ударил ее по голове.

"Ты смотри, он еще и дерется!

.

.

Имей в виду, дождешься хорошей порки.

.

.

Каков мошенник! Просто невероятно!

.

.

".

-Хосю пайку! - снова закричал Питусо. -

.

.

-Кьовь Хьистова!
-Что ты хочешь? Палку? - переспросила Хасинта.

.

.

Мы все тебе купим, сынок, если ты будешь вести себя тихо.

.

.

Сейчас поищем, где здесь продаются палки.

.

.

-Вот-вот, именно это ему и требуется, - проворчала Гильермина. - А еще лучше - розгу из дикой маслины; она, правда, больно жалит, но зато отучит мальчишку от хитростей и проказ.

В такой непринужденной манере они достигли порталов, а там было рукой подать до дома Вильюэндасов, уже запертого на ночь.

По дороге они зашли еще в одну лавку, где совершенно измученная Хасинта оставила кучу денег, накупив всякой всячины -

разумеется, для Питусо. А этот маленький разбойник снова ударил Гильермину по голове; удар, правда, смягчила ее толстая коса, уложенная на затылке пышным шиньоном.

.

.

-Тысяся сейтей! - заорал Питусо.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/65741

Переводчики: passiflora