Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: Глава 3.

- III -
Несолько дней спустя наблюдательная и подозрительная Хасинта заметила, что ее муж возвращается домой усталый, как человек, много ходивший пешком.

У него был вид человека, который долго бродил по улицам, многократно спускался и поднимался по длинным и крутым лестницам, который обошел весь город в безуспешных поисках какой-то своей потери.

Так незадачливый простак ищет свой потерянный кошелек; так сбивает ноги нетерпеливый охотник, следуя за ускользающей дичью через горы и перевалы; так вдохновенный художник стремится удержать на миг пронзившее его озарение в надежде создать не виданный доселе шедевр. ,

Его жена пыталась разузнать, что же с ним случилось, время от времени забрасывая удочку своего любопытства, свинцовым грузилом которой служила ее ревность, однако Наследник держал свои мысли в самых тайных глубинах души, куда удочка Хасинты не в силах была проникнуть.

Несомненно было одно: несчастного Хуанито Санта-Крус терзала какая-то навязчивая идея, причиняя ему невыносимые муки.

Он уходил из дома, слонялся по городу, повсюду искал ту женщину, мечты о которой Вильялонга вновь пробудил в его душе, но она нигде не показывалась.

Возможно, это был сон или пустые фантазии его легкомысленного друга? Швейцар в доме, указанном Хасинто (а это и в самом деле была гостиница), рассказал все, что знал о постояльцах, однако единственное, что Хуан сумел из него выбить, было то, что до второго января в гостинице действительно жили некие сеньор и сеньора, "она - очень красивая"; они прожили там всего два дня.

Но потом они съехали.

.

.

Швейцар предположил, не без доли ехидства, что по его мнению, сеньор уехал куда-то на поезде, а эта особа - в смысле, сеньора -

.

.

или как там ее называть -

.

.

осталась в Мадриде.

Но куда же, черт возьми, она могла переехать? Он непременно должен был это разузнать.

Даже самый пытливый ум не смог бы объяснить пробуждения в душе Хуана прежних чувств - любопытства, страсти и стремления вновь увидеть женщину, на которую два года назад он взирал с безразличием, и даже с отвращением.

Напрасно говорят, что внешность ничего не значит. Внешний вид, внешняя форма значит для нас очень много, как бы мы ни стыдились этого в глубине души.

Ведь этого чудесного превращения несчастной, грязной, скверно одетой девушки в вонючих лохмотьях в чистую, ухоженную и элегантную красавицу оказалось достаточно для того, чтобы расчетливый и циничный сын нашего времени, отдающий, впрочем, должное вдохновению художников и поэтов минувшего, внезапно потерял голову от этого чуда, совершенного модой.

"Это просто любопытство; всего лишь любопытство, -

.

.

- уговаривал себя Санта-Крус, пылая от возбуждения. -

-Разумеется, я только взгляну на нее - и ничего больше. Но как я хочу ее видеть - о, как я жажду ее увидеть, любой ценой!

.

.

Ведь, пока я не увижу ее, я не смогу поверить в подобные перемены.

И эта мысль настолько овладела всем его существом, что уже ничто не могло развеять его невыносимую тоску, которая все росла и росла, и наконец стала столь огромной, что он почувствовал себя безнадежно несчастным..

В довершение всех его страданий, однажды явился Вильялонга с очередными новостями.

"Я узнал, что этот человек - стряпчий по темным делам.

.

.

Сейчас его уже нет в Мадриде.

Это дело о винтовках было натуральной аферой.

.

.

Все документы были поддельными".

-А она? - спросил Санта-Крус.

.

.

-А ее вчера видел Хоакин Пес.

.

.

Успокойся, дружище, никуда она от тебя не денется.

Ты спросишь, где он ее встретил? Ну, я не знаю точно, на какой улице.

Но это и неважно.

Но с каким вкусом она была одета!

.

.

Ты только вообрази это бархатное пальто!

.

.

А ее шляпка!

.

.

А серьги с бирюзой!

.

.

Кажется, Хоакин упомянул, что она по-прежнему носит эти серьги.

.

.

Хотя нет, он этого не говорил. Быть может, она их и вправду носит; я, во всяком случае, их не видел.

Тогда у нее на голове был платок, наглухо завязанный под подбородком - черный платок, сильно поношенный. И огромная стопка белья в руках.

.

.

Ты можешь все это объяснить? Нет? Ну так я тебе объясню.

.

.

Я видел это пальто в гардеробе ресторана; возможно, там были и другие предметы ее одежды.

.

.

-Кажется, я тоже видел это пальто, - произнес Хуанито, моментально вспомнив. -

-Ну, конечно, Хоакин, должно быть, ее увидел, когда она входила в здание банка.

-Дружище, как же ты догадлив! - воскликнул Вильялонга. -

.

.

- Оно у нее зеленое, с хлястиком. Другое такое во всем Мадриде едва ли найдется.

.

.

-Но он не видел, как она оттуда вышла? Не проследил за нею, чтобы узнать, где она живет?
-Ну, это уже твоя задача.

.

.

Уж он на твоем месте знал бы, что делать.

Но ты не забывай, крещеная душа, что Хоакинито - член Тарифного совета; мы совершенно случайно оказались вместе в тот вечер, а затем наш друг отправился в Министерство с присущей де Песам пунктуальностью.

Это известиие ввергло Хуана в пучину безнадежной тоски; он чувствовал, как с каждой минутой нарастает в его душе невыносимая боль, что, непрошенная, поселилась в его душе, смешала все его чувства и, как ни пытался он заглушить эту боль, она лишь сильнее терзала его.

Почему он пренебрег ею тогда, когда она была такой, какой он ее запомнил, и так настойчиво расспрашивает о ней теперь, когда она стала так не похожа на себя прежнюю?

.

.

О, этот недостижимый и порочный идеал, почему мы всегда так стремимся к тому, чего не можем достичь?
А бедная Хасинта все ломала голову, какая очередная дьявольская причуда или мания овладела душой ее такого рассудительного супруга.

Он всегда был ласков и внимателен к ней, потому что не хотел давать повода для жалоб; но для этого ему приходилось изменять ей в мечтах, представляя на ее месте другую женщину - ту, недсягаемую; она представлялась ему много желаннее законной супруги: стройнее, ццарственнее, женственнее, нежнее лицом.

.

.

И с бирюзовыми серьгами в ушах.

.

.

Если бы Хасинта узнала эту величайшую тайну своего мужа, она бы немедленно потребовала развода.

Но эта тайна по-прежнему хоронились в самых глубинах его души, словно в темных пещерах на дне морском, куда не проникала удочка Хасинты, куда не смог бы проникнуть никто на свете.

С каждым днем Санта-Крус все более погружался в пучину своего безумия; в погоне за своей неуловимой мечтой он посетил несколько тех сомнительных заведений, о которых не принято упоминать в приличном обществе; одни из этих домов были известны всему Мадриду; другие же, напротив, были окутаны тайной и недоступны широкой публике.

Не найдя того, что искал, он снова и снова метался по этим сомнительным домам; случалось, что он посещал одно и то же заведение несколько раз, а бывало, наведывался и в другие подобные места, где прежде никогда не бывал

Он обнаружил там множество знакомых и дружелюбных лиц, а также чужих, незнакомых и отвратительных; и всех он расспрашивал об этой женщине; расспрашивал с такой жадностью, как будто искал средство от сжигавшей его лихорадки.

Он не пропустил ни одной из тех дверей, за которыми таится бесстыдный позор - или опозоренная стыдливость, если кому-то будет угодно так это назвать.

Всеми силами он убеждал себя, что эта его тяга к ней не имеет ничего общего с постыдной страстью, а носит исключительно благотворительный характер - и вскоре действительно в это поверил.

Он воображал себя ее отцом или братом, у которого изболелась душа за родного человека, упавшего в темные лабиринты порока.

Он пытался обманывать себя, стремясь объяснить свою одержимость соображениями христианской благотворительности, которые выудживал из самых глубин своего ума, где так легко рождались подобные софизмы.

"Это вопрос совести.

Я не могу позволить ей упасть в пучину нищеты и порока, ибо, как человек чести, я несу за нее ответственность.

.

.

Да простит меня моя жена; она, конечно, ангел, но она женщина, к тому же законная супруга, и я не сомневаюсь, что она не потерпит этого по чисто моральным соображениям. Ох уж эта мораль! Это из-за нее я вынужден действовать подобным образом",

И всякий раз, когда он шел по вечерним улицам, которые в ночном мраке превращались в неясные скопища бурых и сизых теней, ему казалась, что она совсем близко - так, кого он ищет.

Сколько раз он пристально всматривался в ночную мглу -

.

.

и никого не видел.

Порой ему казалось, что вот она мелькнула вдали - и всякий раз она успевала затеряться в толпе, словно в воду канув.

Вот, кажется, замаячит в толпе знакомый силуэт - и вновь исчезнет за углом или под аркой проходногго двора, оставив его в тоске и печали.

Он видел многих женщин - и здесь, на темных улицах, и за освещенными окнами магазинов; но та, единственная, так и не появлялась.

Он искал ее во всех кофейнях, посещая их то в одиночестве, то в компании Вильялонги.

Он был уверен, что непременно встретит ее в одной из них; однако, едва он входил в кофейню, образ, созданный его воображением, тут же рассеивалсяи таял, словно мираж.

"Похоже, что, где бы я ни проходил, - произнес он с глубокой тоской в голосе, - я обречен сгорать от желания увидеть ее, и от невозможности с нею встретиться!"

Вильялонга говорил ему, что он должен набраться терпения, но у Хуана его уже просто не было; он совершенно потерял покой и очень переживал, что его, от природы спокойного и уравновешенного, могла так расстроить такая мелочь, как неудовлетворенное любопытство.

"Это все нервы - правда, Хасинтильо? - говорил он. - Игра воображения.

.

.

Это как если ты лежишь больной и все бредишь, когда же тебе принесут долгожданное письмо, а его все нет и нет.

Честно говоря, я все больше убеждаюсь, что это такой же бред, вызванный нервным расстройством, как и то письмо, которого все нет и нет.

В один холодный вечер Наследник вернулся домой очень поздно и в весьма плачевном состоянии.

Внезапно он почувствовал себя плохо - и не мог понять, что с ним случилось.

Он тяжело упал в кресло и свесился на сторону с признаками сильнейшей боли.

Его любящая супруга бросилась к нему, боясь услышать мучительные стоны и увидеть его лицо, обезображенное страданиями (а впрочем, любящие жены совершенно не замечают этого безобразия).

"Что с тобой, малыш?" - с тревогой спросила она.

Наследник по-прежнему сидел, держась рукой за левый бок.

Хасинте сначала даже показалось, что он зажимает рану в груди, и между ребер у него торчит нож.

Она даже вскрикнула -

.

.

однако, приглядевшись, не увидела крови.

.

.

"Ах! Что у тебя болит?

.

.

Бедный мой мальчик! Давай, я приложу лед.

.

.

Хотя нет, лучше горячий компресс.

.

.

Ах, нет, это все не то. Лучше мы натрем тебя мазью

.

.

из арники.

.

.

".

Тут вошла Барбарита и тоже встревожилась; однако прежде, чем принять какое-либо решение, хорошенько выбранила сына за то, что не заботится о своем здоровье и ходит по улицам, слишком легко одетый. Конечно, его продуло этим ужасным холодным северным ветром, который не переставая дует в последние дни.

Хуан начал дрожать, выбивая дробь зубами.

Охвативший его озноб был настолько силен, что слова отскакивали от его зубов, словно пули от каменной стены.

Мать и жена в ужасе наблюдали за этими тяжкими симптомами, молчаливо переглядываясь.

.

.

Это все Мадрид.

День за днем, вечер за вечером сей милосердный христианин выходил на охотуи бродил по улицам, вцысматривая свою дичь.

Но где же она была, эта дичь? Он бросался туда, сюда - и никого не видел.

Нет ответа.

Зато подтвердились самые худшие опасения его родных: в погоне за ускользающим призраком наш охотник совершенно утратил бдительность и не заметил, как подкралась к нему коварная пневмония, запустила в него свои когти и сразила наповал.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ.
Мадрид.

-Enero de 1886 года.

.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/65749

Переводчики: passiflora, Iria