Готовый перевод Fortunata y Jacinta, Benito Pérez Galdós / Фортуната и Хасинта, Бенито Перес Гальдос: КНИГА 2. Часть I. Maximiliano Rubín. Глава 1.

КНИГА 2.
Часть 1.
Максимилиано Рубин.
Глава 1

Это весьма почтенное торговое заведение ювелирных изделий в незапамятные времена помещалось в торговых рядах, на пересечении улиц Сан-Фелипе-Нери и Охотничьей, где и пребывало, если я не ошибаюсь, до самой революции 1868 года. В те роковые дни прекратили свое существование сразу две почтенные династии, пережившие века: династия испанских королей и династия скромных торговцев, которые, хоть и не могли похвалиться столь древним родом, как Бурбоны, но все же датировали начало своей родословной аж с 1640 года – так, во всяком случае, гласила надпись на облезлой вывеске, что теперь пылилась в их доме на антресолях. Откровенно говоря, это была всего лишь дверь, на которой было нацарапано короткое слово: «Рубин». .

Кстати говоря, Федерико Руис, который уже много лет как помешался на Темных временах и проводит половину жизни в написании статей, посвященных изгнанию евреев, а другую половину – в поисках следов иудаизма в современной Испании ( этих статей у него вышел целый сборник, бесплатно выпущенный издательством «Ревиста»), что фамилия «Рубин» имеет еврейское происхождение, и что прежде ее носили конверсос (крещеные евреи), которые остались в стране после того, как были изгнаны их прежние единоверцы.
«На Миланской улице, - пишет он, - а также на улицах Суконщиков и Ювелиров обитает немало семей бывших иудеев, чьи потомки дожили до наших дней, полностью утратив свои национальные черты и повадки».
Так писал сей весьма плодовитый публицист, половина работ которого посвящена попыткам во что бы то ни стало доказать, что по-настоящему эта фамилия произносится не «Рубин», а «Рувим». А поскольку никто и не думал ему возражать, то он мог излагать в своих работах все, что угодно, искренне веря, что открывает неизвестные доселе истины в этих своих ученых трудах, которых никто не читал, и за которые издатели не платили ему гонораров..Ему было достаточно уже того, что его работы были опубликованы. Возможно, я ошибаюсь, однако мне кажется, что весь этот иудаизм, который повсюду мерещился моему друу, был слздан исключительно его больным воображением., стремящимся подогнать решение задачки под готовый ответ.
Во всяком случае, мне точно известно, что Николас Рубин, последний владелец упомянутого магазина, был истинным христианином, и никому даже в голову бы не пришло, что его предки могли иметь что-то общее с горбоносыми палачами, обрекшими Спасителя на крестные муки.

Смерть этого самого дона Николаса совпала с концом его магазина. В недолгом времени дальние родственницы прибрали к рукам его дом , искренне полагая, что иначе на него наложат лапу кредиторы покойного хозяина. Причиной краха, по общему признанию всех друзей и знакомых, явилось дурное поведение супруги Николаса Рубина, женщины расточительной, взбалмошной и скандальной, которая пускала на ветер огромные суммы денег, и о чьих безумствах, скандалах и похождениях ходили легенды. Семейная жизнь супругов также была весьма бурной,; они без конца ссорились и мирились, расставались и вновь сходились; у ее мужа вспышки безумной ярости сменялись кротостью и смирением. Пять раз она уходила из дома, но всегда возвращалась обратно, всякий раз без гроша в кармане и по уши в долгах.
Как говорили, Максимилиана Льоренте была женщиной красивой и жизнелюбивой, и ее аппетитам было тесно в пределах одного магазина . В 1867 году она отправилась на небеса, а год спустя переселился в лучший мир и бедняга Николас Рубин. Как говорили, причиной смерти обоих был сифилис.
Как бы то ни было, а в наследство его детям не досталось ничего, кроме скверной репутации и огромных долгов, расплатиться с которыми удалось, лишь продав магазин, да и то с большим трудом.

Этот несчастный торговец имел троих сыновей. Нам известны их имена, а также возраст, в котором они пребывали, когда скончался их батюшка.

Так, Хуану-Пабло, было тогда двадцать восемь лет,

Николасу - двадцать пять,.

а Максимилиано -девятнадцать.

Ни один из них не был похож на своих братьев ни лицом, ни фигурой, и найти в них черты фамильного сходства можно было лишь с очень большой натяжкой. Зато различия между ними настолько бросались в глаза, что злые языки утверждали, будто бы все три брата имеют разных отцов. Быть может, это просто клевета, а возможно, и нет; во всяком случае, школьный учитель говорил, что такое отнюдь не исключено. Но при этом, насколько я помню, они были очень дружны между собой и всегда поддерживали друг друга в бедах и невзгодах.
Хуан-Пабло был красив, статен и неотразим для прекрасного пола; он обладал отличной фигурой и хорошо подвешенным языком, а самое главное, у него был живой, пытливый и гибкий ум..
Николас был грубоватым, неуклюжим, с красным , побитым оспой, лицом, похожим на решето, да при этом еще и таким волосатым, что шерсть лезла у него даже из ушей и ноздрей.
Максимилиано был хилым, рахитичным, вялым и совершенно непривлекательным молодым человеком. Да и с чего ему быть другим, если мать не кормила его грудью, и с рождения до семи месяцев его кормили из рожка козьим молоком?

После смерти отца рябой и волосатый Николас (именно по этим признаком окружающие выделяли его среди братьев) переехал жить в Толедо к своему дяде, дону Матео Сакариасу Льоренте, капеллану при пансионе благородных девиц, чтобы там поступить в семинарию и стать священником; а Хуан-Пабло и Максимилиано переехали жить к тетушке, сестре отца, донье Гваделупе Рубин, вдове Хауреги, больше известной как донья Лупе ла де лос Павос. Сначала она жила в одном из пригородов Саламанки, а потом переселилась в Чамбери. Эта весьма примечательная сеньора заслуживает особого внимания, которое я уделю ей несколько позже.А в Алькарии, в небольшой деревушке, жила другая тетя братьев Рубин – сестра их матери, тоже вдова, богатая и бездетная; но при этом она была еще далеко не так стара, так что рассчитывать на ее наследство можно было лишь в самом отдаленном будущем..

Таким образом, братьям ничего не оставалось, кроме как искать работу, и Хуан-Пабло отправился на поиски средств к существованию. Он до такой степени возненавидел все на свете магазины золотых стрелков (?), что, когда ему доводилось проходить мимо какого-либо из них, у него начиналась мигрень. Поэтому он решил торговать рыбой на паях с одним солидным и честным человеком, который охотно взял его в долю на правах младшего партнера. Так Хуан-Пабло оказался в тесной лавчонке то ли в том же Чамбери, то ли на площади в Себаде, в окружении бочонков с соленой рыбой и корзин со свежей. Однако в первые же месяцы у него начались такие яростные ссоры с компаньоном, что Хуан-Пабло послал ко всем чертям рыбную торговлю и решил стать коммивояжером. И началась для него кочевая жизнь: из Барселоны – в Уэльву, из Понтеведры – в Альмерию. Вскоре не осталось в Испании самого захолустного уголка, который бы он не посетил, но при этом его неизменно тянуло в Мадрид, где он всякий раз старался задержаться как можно дольше. Он закупал все подряд, от фетровых шляп до сольдевильских чулок, а затем избавлялся от всего этого в в Пенинсуле, получив надлежащие бумаги о том, что товар благополучно доставлен. После этого он вновь отправлялся закупать шоколад, носовые платки и расписные шали, а также молитвенники, консервы и зубочистки. Поначалу клиенты очень ценили его за усердие, честность и пунктуальность, с какой он обращался с доверенными ему деньгами. Но вся беда в том, что он не умел устроить собственные дела, а потому всегда оставался беден, как церковная крыса, и с притворным отчаянием жаловался на свою судьбу. Все его доходы утекали, как вода между пальцев, перетекая в карманы владельцев многочисленных кафе, где он имел обыкновение угощать своих друзей. А также в карманы бедных крестьян в посещаемых им деревушках, которым он никогда не отказывал в помощи. В итоге он снова оставался ни с чем и принимался в очередной раз винить во всем свою несчастливую звезду. В довершение всего, в накладных бумагах все чаще стали обнаруживаться недостачи, и клиенты понемногу стали терять к нему доверие, и в конце концов разочарованный коммивояжер, изрыгающий проклятия в адрес этих подлых торгашей, пребывая в самом скверном настроении, решил начать все сначала и заняться каким-нибудь более достойным и прибыльным делом.

Но в один прекрасный день все переменилось. В этот день Хуан-Пабло неожиданно столкнулся со своим другом детства, с которым ходил в школу в Сан-Исидро. Теперь этот его друг стал депутатом той самой партии, которая известна в народе под названии «симброс», и Хуан-Пабло, обладавший бесспорным даром красноречия, за который его прежде так ценили бывшие клиенты, и который он с таким же успехом мог бы использовать на своей новой чиновной стезе, вновь поверил в себя и в свое новое предназначение.
Не прошло и месяца, как Рубин уже занимал должность полицейского инспектора не помню уже, в каком районе.
Но тут его проклятая звезда снова его подвела: спустя три месяца круто переменилась политическая ситуация в стране, и мой бедняга Рубин был уволен. А он уже успел привыкнуть к сытому и беззаботному существованию должностного лица, и уже не мыслил для себя другого жизненного пути, кроме стези чиновника или служащего. Я не знаю, какова была истинная причина его увольнения, но мне доподлинно известно, что, пока Хуан-Пабло занимал эту должность, он наводил ужас на всю округу, ибо не признавал никаких других мер, кроме кулака и плетки, а потому в тот роковой день переворота он еще легко отделался, чудом оставшись в живых и лишившись всего лишь места .
Но что поделаешь, такова жизнь: выживают только зубастые, а кроткие гибнут.
Хуану-Пабло нравилось сидеть за столиком в кафе и ругать там правительство, нравилось отдавать распоряжения, нравилось совершать обход вокруг ратуши, поджидать начальника городской полиции возле мэрии или на выходе из здания Конгресса и замирать навытяжку, едва завидев его издали. И все это кончилось после того, как вышло то злосчастное постановление. Но, черт побери, эта стерва-судьба, как всегда, вставляет ему палки в колеса.! Все те места, которые она ему предлагала, были сущей дрянью, худшего и представить себе невозможно. А он мечтал устроиться если не в тайную полицию, то хотя бы в тюремную охрану.

А ведь ему приходилось еще и заботиться о младшем брате, к кооторому он питал самую горячую нежность пополам с жалостью, посколько тот по-прежнему оставался все тем же болезненным мальчиком-страдальцем. Правда, к двадцати годам он немного окреп, хотя по-прежнему часто недомогал, и Хуан-Пабло, видя, что здоровье его улучшилось, начал подумывать о карьере для мальчика - причем о такой карьере, которая не сломает братишку, как сломала его самого. К тому же, нельзя забывать и о том, что бедный малыш лишился дома как раз в том нежном возрасте, когда формируется характер мужчины. Кстати, надо сказать, что столь откровенное несходство между братьями, столь явное различие во внешности и способностях старший Рубин , как всегда, объяснял происками злодейки-судьбы.
«Ах, если бы отец помог мне сделать карьеру! – думал он. – Тогда бы и у меня было бы нынче свое место под солнцем…»

А в скором времени последовал еще один удар: проснувшись однажды утром, Хуан-Пабло обнаружил, что, пока он смотрел радужные сны о том, как поднимается в гору и занимает свое место под солнцем, к нему забрались воры и утащили все его скудные сбережения. После этого нашему другу ничего не оставалось, кроме как бесцельно слоняться по Мадриду, засунув руки в пустые карманы, или часами сидеть без дела то в одной, то в другой кофейне, рассуждая о политике – ну разумеется, именно и только о политике! – о войне, а также о бесстыдстве, продажности и подлости испанских властей..Ох, и досталось же бедным властям! А впрочем, власти могут и потерпеть: им все равно нет дела до каких-то безработных, а для людей это неплохая возможность облегчить свою душу, выплеснув наболевшие обиды и горести. И на этот раз Хуану-Пабло уж точно не на что было надеяться, поскольку все те, кого он с таким пафосом называл «братьями по несчастью», уже давно сумели вскарабкаться наверх, занять теплые сытые должности и превратиться в тех, кого он называл «везунчиками». Иногда этот нищий безработный пытался задумываться о своих собственных политических взглядах - и всякий раз оказывался в недоумении, обнаруживая, что не может причислить себя ни к одной политической партии, потому что толком ничего не знает ни об одной из них. Все эти пресловутые идеи были для него пустым звуком. Видит Бог, он слишком мало читал, и все, что он мог об этом знать, было почерпнуто либо из газет, либо из праздных разговоров в кофейне. Он даже не знал, может ли причислить себя к либералам, зато с видом знатока кого угодно мог назвать доктринарием, даже не задумываясь, что это слово означает. И в скором времени его душу охватила неистовая жажда борьбы за права человека; это случилось после того, как он услышал, будто правительство собирается провести большие реформы, в результате которых эти самые права будут ущемлены.

В это самое время в Мадриде неожиданно объявился Николас Рубин, тот самый волосатый священник, вчерашний семинарист, который также строил самые смелые планы на будущее м пребывал в раздумье, поступить ли ему в кафедральный собор или армию капелланом, и теперь оба брата непрестанно вели задушевные разговоры, гуляя вдвоем по окраинам города. И вот однажды Хуан-Пабло появился в кофейне, крайне возбужденный, решительно отвергнувший все свои прежние взгляды и суждения и принялся с большим пафосом предрекать скорое явление пророка и с еще большим презрением, чем когда-либо прежде, отзываться о нынешней политической обстановке и тайных кознях правительства. Когда же он наконец покинул помещение, один из завсегдатаев, некто дон Басилио Андрес де ла Канья, покачал головой.
-Сдается мне, - сказал он, - что наш друг Рубин ведет с нами нечестную игру. А ведь в прошлый раз он говорил: какая, мол, разница, придут к власти федералы или нет? Чудеса, да и только! Об этом стоит подумать! Не иначе, как у него какие-то свои счеты с доном Пракседесом. А впрочем, даже если и так, сеньоры: мне, например, нет дела до всех 'тих шпионских делишек.

Это случилось в конце 1872 года. Вскоре после этого Рубин заявил, что решил вернуться к работе коммивояжера и собирается за границу. Таким образом, он исчез из Мадрида, и в течение нескольких месяцев народ в кофейнях шептался, будто бы он поступил на королевскую службу, и дон Карлос назначил его то ли казначеем, то ли управляющим в одной из своих резиденций. Позднее стало известно, что он уехал в Англию закупать оружие, и что летом 1873 года он тайно вернулся в Мадрид, откуда через Ла-Манчу направился в Андалусию, и случилось это как раз тогда, когда Пенинсула , подожженная с четырех сторон, превратилась в огромный костер, в который каждый испанец считал своим долгом добавить собственное полено, и парламент приказал долго жить.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19814/67607

Переводчики: passiflora