Готовый перевод The Help / Прислуга (Кэтрин Стокетт): Глава 21

ГЛАВА 21

МЫ СТОИМ в гостиной - мама, папа и я - разглядывая серебристый ящик в оконном проеме. Он размером с автомобильный двигатель, весь утыкан переключателями, блестит хромом, сияет верой в завтрашний день. На нем написано: "Феддерс".

- Что это еще за Феддерсы? - спрашивает мама. - Откуда они взялись?

- Давай, включи его, Шарлотта.

- Я не могу. Это чересчур.

- Господи, мама, доктор Нил сказал, что тебе это необходимо. Отойди-ка.
Родители мрачно смотрят на меня. Они не знают, что Стюарт бросил меня после ужина у Уитвортов. Не знают, какого облегчения я жду от этого прибора. Потому что каждую минуту, пока мне так жарко, так горячо и больно, мне кажется, что я вот-вот вспыхну.

Я ставлю переключатель на цифру "1". Лампочки в люстре у нас над головой тускнеют. Гул нарастает, словно взбирается в гору. Я вижу, как несколько завитков маминых волос легко поднимаются в воздух.

- О... Боже, - говорит мама и закрывает глаза.
В последнее время у нее совсем нет сил, язва мучает ее все сильнее. Доктор Нил сказал, что прохлада в доме поможет облегчить ее состояние.

- А ведь он даже не включен на полную мощность, - говорю я, переключая рычаг на одно деление - на цифру "2". Дует все сильнее, становится все прохладнее, и мы все трое улыбаемся, чувствуя, как высыхает пот на лбу.

- Чего уж там, врубим на полную катушку, - говорит папа и переключает кондиционер на цифру "3" - самый мощный, самый прохладный, самый чудесный режим, и мама смеется. Мы стоим с открытыми ртами, словно хотим проглотить эту штуковину. Свет снова ярко вспыхивает, шум усиливается, рты у нас расползаются до ушей, и вдруг наступает тишина. И темнота.

- Что... случилось? - спрашивает мама.

Папа смотрит на потолок и выходит в коридор.

- Из-за этой чертовой штуковины пробки вылетели.

Мама обмахивается носовым платком.
- Святые небеса, Карлтон, почини скорее!

Целый час я слышу, как папа и Джеймсо щелкают выключателями, гремят инструментами, топают по крыльцу. Когда все исправлено, я выслушиваю папину лекцию о том, что ни в коем случае нельзя включать кондиционер на "тройку", или дом взлетит на воздух, и мы с мамой смотрим, как запотевают окна. Мама дремлет в своем синем кресле, натянув до подбородка зеленый плед. Я дожидаюсь, пока она заснет, прислушиваюсь к тихому посапыванию, присматриваюсь к морщинке на лбу. Прохожу на цыпочках весь первый этаж, выключаю все лампы, все приборы, потребляющие электричество, кроме холодильника. Я встаю перед окном и расстегиваю блузку. Я осторожно перевожу переключатель на цифру три. Потому что я жажду ничего не чувствовать. Хочу замерзнуть изнутри. Хочу, чтобы ледяной холод дул мне прямо в сердце.

Электричество отключается примерно через три секунды.

НА ДВЕ НЕДЕЛИ я погружаюсь в интервью. Моя пишущая машинка стоит на веранде, и я каждый день работаю допоздна. Из-за сетки, которой затянуты окна, зеленый двор и поля словно в дымке. Иногда я ловлю себя на том, что бездумно смотрю вдаль, но я как будто не здесь. Я в прошлом, на кухнях Джексона, рядом со служанками в прилипших от пота к телу униформах. Я чувствую в своих объятьях нежные тельца белых младенцев. Я чувствую то, что испытывала Константина, когда мама принесла меня из родильного отделения и отдала ей. Чувствую, как воспоминания цветных заслоняют мою собственную несчастную жизнь.

- Скитер, что-то от Стюарта давно ни слуху ни духу, - в восьмой раз говорит мама. - Он с тобой не поссорился?

В этот момент я пишу заметку мисс Мирны. Когда-то я опережала график на три месяца, но теперь каким-то образом ухитрилась чуть не опоздать.
- Все в порядке, мама. Он не обязан звонить каждую минуту.
Но я тут же понижаю голос. Она тает на глазах. Ее выпирающих ключиц достаточно, чтобы унять мое раздражение, вызванное ее словами.
- Просто он в разъездах, вот и все, мама.

Кажется, это успокаивает ее на время. То же самое я рассказываю Элизабет, немного подробнее - Хилли, украдкой щипая себя за руку, чтобы стерпеть ее пресную улыбку. Но я не знаю, что сказать самой себе. Стюарту нужно "время" и "пространство", словно речь идет о физике, а не о человеческих взаимоотношениях.

И вот, вместо того чтобы жалеть себя каждую минуту, я работаю. Печатаю. Потею. Кто бы мог подумать, что от разбитого сердца так жарко. Когда мама ложится спать, я подтаскиваю кресло к кондиционеру и сижу, практически уткнувшись в него носом. В июле он превращается в серебристый алтарь. Как-то я обнаруживаю Паскагулу, которая притворяется, что вытирает пыль одной рукой, а другой поднимает вверх свои косички, стоя перед прибором. Нельзя сказать, что кондиционер - новейшее изобретение, но все магазины в городе, где он есть, вешают в витрине объявление, пишут об этом на вывеске, потому что это жизненно необходимо. Я делаю картонную табличку для дома Филанов с надписью "ТЕПЕРЬ У НАС ЕСТЬ КОНДИЦИОНЕР!", вешаю на ручку входной двери. Мама улыбается, но делает вид, что ей не смешно.

Сегодня один из тех редких вечеров, когда я дома, сижу за столом с родителями. Мама ковыряет вилкой свой ужин. Целый день она старательно скрывала от меня, что ее все время рвет. Она трет пальцами переносицу, чтобы унять головную боль, и говорит:
- Может быть, пригласить их в гости двадцать пятого? Как по-вашему, не слишком рано?
Я по-прежнему не могу заставить себя сказать ей, что мы со Стюартом расстались.

На лице у мамы написано, что чувствует она себя ужасно. Она очень бледна и явно сидит через силу. Я беру ее за руку и говорю:
- Я уточню, мама. Двадцать пятое число наверняка в самый раз.
Она впервые за день улыбается.

ЭЙБИЛИН С УДОВОЛЬСТВИЕМ РАССМАТРИВАЕТ СТОПКУ листов бумаги на своем кухонном столе. Стопка толщиной в дюйм, текст напечатан с двойным пробелом и начинает напоминать то, что может стоять на книжной полке. Эйбилин так же измотана, как и я, наверняка даже больше, потому что весь день она работает, а вечерами участвует в интервью.

- Смотрите-ка, - говорит она, - почти что настоящая книга!

Я киваю и улыбаюсь, но впереди еще столько работы. Скоро август, и, хотя материал ждут в январе, нужно провести еще пять интервью. С помощью Эйбилин я вылепила, сформировала главы о пяти женщинах, но над ними еще работать и работать. К счастью, глава об Эйбилин готова. Двадцать одна страница, написанная красивым, простым слогом.

Мы придумали несколько дюжин имен, как для белых, так и для цветных, и запомнить их все нелегко. Эйбилин мы с самого начала назвали Сарой Росс. Минни выбрала имя "Гертруда Блэк", не знаю, почему. Я решила назваться Анонимом, правда, Элен Штейн об этом пока не знает. Наш город называется Найсвилл, штат Миссисипи, так как такого города не существует, но мы решили, что название реального штата вызовет интерес. А поскольку ситуация в Миссисипи хуже, чем где-либо еще, это название мы и использовали.

Ветерок из раскрытого окна ворошит верхние страницы. Мы обе прижимаем их руками к столу, пока не улетели.

- Думаете... она захочет это напечатать, когда мы закончим? - спрашивает Эйбилин.

Я старательно улыбаюсь, напускаю на себя уверенный вид.
- Надеюсь, что да, - отвечаю я, придав голосу как можно больше бодрости. - Задумка ей понравилась, и она... ну, скоро демонстрация, и вообще...

Я умолкаю на полуслове. Я правда не знаю, захочет ли миссис Штейн напечатать книгу. Но я знаю, что ответственность за проект лежит на моих плечах, и я вижу по усталым, морщинистым лицам служанок, как сильно они хотят, чтобы книга была опубликована. Они напуганы, каждые десять минут косятся на дверь, боятся, что их застанут за разговорами со мной. Боятся, что их изувечат, как внука Лувинии, или, черт побери, прибьют в собственнои дворе, как Медгара Эверса. То, что они идут на этот риск, доказывает, что они хотят увидеть интервью опубликованными, и очень сильно.

Я больше не чувствую себя защищенной белым цветом своей кожи. Я то и дело озираюсь через плечо, когда еду к Эйбилин. Полицейский, остановивший меня несколько месяцев назад, стал для меня напоминанием: теперь я представляю угрозу для каждой белой семьи в городе. Хотя у меня набралось так много хороших историй о прекрасных отношениях служанок с белыми семьями, внимание белых привлекут именно плохие истории. Заставят их кровь вскипеть, а кулаки - сжаться. Мы должны хранить все в полной тайне.

Я НАРОЧНО ОПАЗДЫВАЮ НА ПЯТЬ МИНУТ на собрание Лиги в понедельник вечером - первое в этом месяце. Хилли была на побережье и не позволила проводить собрания без нее. Загоревшая, она стоит за кафедрой в полной готовности. Сжимает молоток, как оружие. Все женщины вокруг курят, стряхивая пепел в стеклянные пепельницы, стоящие на полу. Я грызу ногти, борясь с желанием тоже закурить. Я не курю уже шесть дней.

Помимо того, что мне не хватает сигареты в руке, я нервничаю из-за лиц, окружающих меня. Я с легкостью замечаю в зале семь женщин, которые либо приходятся родственницами тем, о ком идет речь в книге, либо фигурируют в ней сами. Мне хочется уйти отсюда и вернуться к работе, но проходят два долгих, жарких часа, прежде чем Хилли наконец стучит своим молотком. К этому времени, кажется, даже она сама устала от собственного голоса.

Девушки начинают вставать и потягиваться. Некоторые направляются к выходу, спешат к мужьям. Другие мешкают - в основном те, у кого дом полон детей, а прислуга ушла домой. Я быстро собираюсь, надеясь избежать разговоров, в особенности с Хилли.

Но, прежде чем я успеваю ускользнуть, Элизабет встречается со мной взглядом, машет мне рукой. Я не виделась с ней уже несколько недель и не могу не подойти. Мне неловко, что я ее не навещала. Она хватается за спинку стула и с трудом поднимается. Она на седьмом месяце беременности, одуревшая от успокоительного.

- Как ты себя чувствуешь? - спрашиваю я.
В ее облике ничего не изменилось, только живот вырос, раздулся.
- В этот раз легче?

- О Боже, нет, просто ужасно, а впереди еще почти три месяца.

Мы обе молчим. Элизабет тихонько рыгает, смотрит на часы. Наконец поднимает сумку, собираясь уходить, но потом берет меня за руку.
- Я слышала, - шепотом произносит она, - про тебя и Стюарта. Мне так жаль.

Я опускаю глаза. Ничего удивительного, что она знает, наоборот, странно, что узнала так поздно. Я никому не говорила, но Стюарт, видимо, говорил. Только сегодня утром мне пришлось соврать маме, что Уитвортов не будет в городе двадцать пятого числа, в тот день, когда мама надумала пригласить их.

- Извини, что не рассказала тебе, - говорю я. - Мне не хочется это обсуждать.

- Я понимаю. Черт, мне пора, Рэйли, наверное, с ума сходит там с ней один.
Она бросает последний взгляд на Хилли. Хилли улыбается и кивает.

Я быстро собираю свои записи, направляюсь к двери. Прежде чем выйти, я слышу ее голос.

- Скитер, постой-ка!

Я вздыхаю и оборачиваюсь к Хилли. На ней синее матросское платье, в какие одевают пятилетних девочек. Складки на бедрах расходятся, как меха аккордеона. В зале, кроме нас, уже никого нет.

- Можно обсудить это с вами, мэм?
В руках у нее последний информационный листок, и я знаю, о чем пойдет речь.

- Мне нужно идти. Мама больна...

- Я попросила тебя опубликовать мой билль пять месяцев назад. Вот прошла еще одна неделя, а ты так и не выполнила мое указание.

Я смотрю на нее, и внезапно меня захлестывает волна ярости. Все, что накопилось за эти месяцы, поднимается в горле и вырывается наружу.

- Я не стану это печатать.

Она смотрит на меня, не моргая.
- Я хочу, чтобы билль был опубликован в информационном листке до выборов, - говорит она, указывая в потолок, - или я звоню наверх, мисси.

- Если ты попытаешься выгнать меня из Лиги, я сама позвоню в Нью-Йорк, Женевьеве фон Гапсбург, - шиплю я, так как знаю, что Женевьева - кумир Хилли.
Она самый молодой национальный президент Лиги за всю ее историю и, наверное, единственный человек в мире, которого Хилли побаивается. Но Хилли и бровью не ведет.

- И что ты ей скажешь, Скитер? Что ты отказываешься выполнять свои обязанности? Что таскаешь в сумке скандальные материалы про негров?

Я слишком разозлена, чтобы испугаться этих слов.
- Верни мне их, Хилли. Ты взяла их, а они тебе не принадлежат.

- Конечно, взяла. Нечего носить с собой такое. Вдруг кто-нибудь увидит?

- Кто ты такая, чтобы указывать мне, что носить с со...

- Это моя работа, Скитер! Ты не хуже меня знаешь, что никто не купит и кусочка пирога у организации, которая приютила у себя сторонников расовой интеграции!

- Хилли, - мне нужно услышать это от нее, - куда вообще идут деньги, вырученные за все эти пироги?

Она закатывает глаза:
- Бедным голодающим детям Африки!

Я жду, пока до нее дойдет вся ирония этого - она снабжает деньгами цветных в дальних странах, но не в собственном городе. Но мне приходит в голову кое-что получше.
- Я позвоню Женевьеве прямо сейчас. Расскажу ей, какая ты лицемерка.

Хилли выпрямляется. На секунду мне кажется, что я этими словами я пробила трещину в ее панцире. Но затем она проводит языком по губам, издает шумное сопение.

- Знаешь, ничего удивительного, что Стюарт Уитворт тебя бросил.

Я стискиваю зубы, чтобы не показать, как подействовали на меня ее слова. Но внутри меня словно медленно обрушивается лавина. Как будто все, что есть во мне, куда-то соскальзывает и проваливается.
- Верни мне брошюру, - срывающимся голосом говорю я.

- Тогда напечатай мой билль.

Я поворачиваюсь и выхожу. Швыряю сумку в салон "Кадиллака" и закуриваю.

СВЕТ В МАМИНОЙ КОМНАТЕ УЖЕ ВЫКЛЮЧЕН, когда я возвращаюсь домой, и я рада этому. Я прохожу по коридору на цыпочках, тихонько закрываю за собой скрипучую сетчатую дверь И сажусь за пишущую машинку.

Но писать я не могу. Сижу, уставившись на крохотные серые квадратики сетки, которой затянута веранда. Смотрю на них так пристально, что словно проскальзываю сквозь них. И тут внутри меня как будто что-то раскалывается. Я опустошена. Я безумна. Я глуха к безмолвному телефону. Глуха к звукам маминой рвоты в доме. К ее голосу, доносящемуся из окна: "Я в порядке, Карлтон, все прошло." Я все это слышу, и тем не менее я ничего не слышу. Только звон в ушах.

Я роюсь в сумке и достаю листок с туалетным биллем Хилли. Бумага измята и пропитана влагой. На уголок садится мотылек и тут же улетает, оставив коричневый след пыльцы.

Медленно, размеренно я начинаю печатать информационный листок: Сара Шелби выходит замуж за Роберта Прайора; приглашаем на показ детской одежды работы Мэри Кэтрин Симпсон; состоится чаепитие в честь наших верных сторонников. Затем я печатаю билль Хилли. Я размещаю его на второй странице, напротив фотографий. Здесь его наверняка все увидят после того, как полюбуются на собственные снимки с последнего пикника. Печатая, я только и думаю: что сказала бы на это Константина?

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/20855/68546

Переводчики: Waterlily