Готовый перевод Spectre / Spectre: texts

Всё началось здесь, с моего первого снегопада. Как много времени разделяет меня и этого мальчика. И всё же он стоял здесь, на этом самом месте, в точно такую же ночь.

Всё началось здесь, с моего первого настоящего приключения. Мне не терпелось открыть для себя целый мир, скрытый свежевыпавшим снегом.

Всё началось здесь, с моего бегства в сугробы. В самую тёмную и холодную ночь моей жизни я пытался похоронить свои проблемы в снегопаде.

Всё началось здесь, когда я решился уйти. Впереди меня была новая жизнь, великая цель звала меня прочь из дома детства.

Всё началось здесь, с моего возвращения домой. Был ли я тем самым человеком, который покинул это место так много лет назад?

Всё начинается здесь. В эту самую ночь... Старик, любующийся падающим снегом, пытается снова собрать мозаику из потерянных моментов жизни.

Я помню постоянные вопросы мамы.

Джозеф, тебе холодно? Ты голодный? Джозеф, ты зашнуровал ботинки? Джозеф, куда ты идешь? Джозеф, а куда иду я? Джозеф, ты уже ушел? Да мам, не мам, да, не, иногда, никогда. Со временем даже односложные ответы стали обузой.

И только позже я понял, что значили эти вопросы. Я был почти бесшумным, практически невидимым маленьким мальчиком, но я был центром её мира. Невзрачная, как и я, она всегда наблюдала за мной.

Ты не представляешь, как я ненавидел эти допросы. Иногда, когда она меня звала, мне хотелось испариться, полностью исчезнуть с её глаз. Грустно, когда желаешь этого всем сердцем.

Я помню «Зёрнышко Джонни», первую прочитанную историю.

Это была история о человеке, который везде сажал деревья. Читать её было непросто, там не было картинок, но я был полон решимости. Я читал вслух, слово за словом. Я прочитал все пять страниц и, к своему ужасу, обнаружил, что он никогда не возвращался и не видел свои деревья цветущими.

Помню, как думал, что предпочёл бы быть человеком, следовавшим за Джонни и наблюдавшим за ростом плодов на ветках. Этот человек казался мне столь же важным.

Столько усилий на пять страниц сказки. Это казалось гигантской задачей, но я не могу вспомнить морали или акцентов на чём-то. Наверно, звёзд с неба я не хватал.

Я помню, как брёл по тропинке домой.

Этому было суждено не раз повторяться в моей жизни. Знать направление и заставлять себя двигаться вперед, шаг за шагом, к достижению нужной цели.

Я не дрогнул и не сбился с пути. Спустя время сквозь пелену стал виден свет фонаря. Когда я наконец достиг порога, я с удивлением увидел ждущего меня отца. Он наградил меня кивком. На его лице было любопытное выражение. Почти улыбка.

Множество приключений заканчиваются также. Тебя домой приводит не триумф или чудо. Все дело в повторяющихся движениях, медленных, но верных, волшебных моментах, ускользающих от взора.

Я помню моё первое впечатление от военного завода Эндерби.

Мама подняла меня к окну. Я мало что видел через мутное и грязное стекло. Однако я слышал шипение пара и удары поршней. Это были повторяющиеся, голодные звуки... словно дыхание тупого зверя.

Я не боялся этих звуков... мне казалось, что что-то славное происходит внутри. Я хотел очистить стекло, проникнуть сквозь окно и понять чудо Эндерби.

Прошло много лет, прежде чем я увидел завод изнутри. И тогда эти ритмичные звуки перестали быть интересными. Они стали звуками ускользающих сердцебиений, жизни, проходящей впустую.

Я помню фабрику игрушек Эндерби, пахнувшую горячим хлопком и сталью.

Я работал там некоторое время, и моей нескончаемой задачей было вышивать рты на лицах тех бледных призраков. Они приходили ко мне пустыми, немигающими тряпками, а когда я заканчивал, они улыбались.

Правда, работа была монотонной, но я знал, что делаю важное дело. Всего несколькими движениями руки я мог взять безжизненную вещь и наполнить её радостью.

Иногда, возвращаясь домой с ноющими суставами, я думал: «Я должен покинуть эту работу и никогда не возвращаться». Правда, тогда не было бы никого, кто бы продевал иглу через щёки этих кукол, но, по крайней мере, я был бы свободен.

Я помню последний день на фабрике игрушек Эндерби.

Когда я вышивал рот последней кукле, рука с иглой замедлилась. Движения стали обдуманными. Я сделал сотни, тысячи этих лиц. Я хотел, чтобы это лицо было совершенным, с абсолютно искренней улыбкой.

Я оставил три доллара на столе и принес эту куклу домой. По сей день она сидит на каминной полке, улыбаясь мне сверху.

Выглядела ли она реальнее остальных? Не могу сказать наверняка. Я лишь знаю, что стал свободен, когда сделал последний стежок.

Я помню слоган Манати Стейк, нам пришлось повторять его свыше двухсот раз, прежде чем мы смогли поговорить с первым клиентом.

«Наши стейки вкуснее, потому что они лучше выращены. Скот MS+S проводит большую часть своей жизни в чрезвычайно удобной водяной бане вдали от стрессов поля. Избалованная корова - это счастливая корова, а счастливая корова - это вкусная корова.»

Счастлив ли я помнить это? Ну, я произнес это столько раз, что это стало частью моей жизни. Этот слоган жив в моем сознании, и пока есть я, будут и эти нелепые слова.

Должно быть, это была наихудшая работа из тех, что у меня были. По крайней мере на фабрике игрушек я делал то, что доставляло людям радость. В Манати я просто декламировал речь и наблюдал, как жизнь проходит мимо.

Я помню, как интересовался: «Куда идёт этот лифт?»

Это выглядело абсурдным. Почему я каждый день выходил на третьем этаже, тогда как кто-то поднимался ещё на двенадцать, чтобы глазеть на весь свет? Я не знал ответа.

Желание увидеть этот вид заставило меня работать лучше и быстрее. Правда, я никогда не видел верхний этаж Манати Стейк... но это только подтолкнуло меня к более высоким зданиям и более красивым видам.

Несколько месяцев спустя я оставил эту работу. И я никогда не поднимался на этом лифте до самого верха. Ни разу.

Я помню пишущие машинки в издательстве Тиллерман.

Грохот был ужасен. Хаотичный звук ударов по клавишам собирался в слова, многие из которых были никому не нужны.

Но однажды, клянусь, они прощёлкали вальс.

Может, это и заставило меня уехать. Может, из-за этого я и ушёл.

Я помню, как пил стакан за стаканом.

Сначала это было развлечением, способом расслабиться. Я громко смеялся и острил с приятелями. Однако, вскоре удовольствие исчезло, и остались только механические движения руки, поднимавшей и опрокидывавшей стакан.

Я искал нечто большее, чем вкус напитка и компанию дураков. Золотистый цвет виски напоминал мне о тёплом и уютном месте. О месте, которое я оставил позади.

Достаточно скоро приятная компания ускользала в ночь. Я же погружался в сон без сновидений, смутно представляя себе утреннее похмелье.

Я помню наши партии в шахматы.

Где бы мы ни были, каждое воскресенье Грэхем и я доставали наши шахматы и тратили час или два, выставляя короля против короля. Это было нашей традицией.

Я почти всегда побеждал, но никогда не отговаривал его от игры. Эта игра была для нас не столько соревнованием, сколько праздником. Каждый мат был словно тост в честь наших великих приключений.

Не знаю, зачем мы это делали. Грэхем был посредственным шахматистом. Думаю, после каждой моей победы мы понимали цель нашей игры чуточку меньше.

Я помню последние шаги, ведущие к парадной двери.

Как всегда, было тяжело. Я хотел прийти домой, но боялся сделать это. Я обошел весь мир, а теперь мой дом стал самым чужим местом, какое я только мог себе представить.

Но я знал, что это сложное решение было единственно верным. Как бы это ни было трудно, шаг за шагом я двигался вперёд. А когда я увидел свет на крыльце, то почувствовал знакомое тепло, растекающееся по телу. Я дома.

С каждым шагом в моей голове возникал очередной вопрос. «Что, если всё изменилось? Что, если он зол на тебя? Джозеф, что ты делаешь?» Я бы развернулся и снова ушёл, если бы мне было куда идти.

Я помню, как уставился на страницу в тщетных попытках подобрать первые слова.

После всего увиденного я думал, что это будет легко. За всё потерянное в пути я верил, что заслуживаю ясного урока, способа описать всё это словами. В итоге я сдался и стал печатать выдержки из дневника.

Я путешествовал с Ахавом, но, взглянув на законченные страницы, понял, что Мелвиллем мне не быть. Это был всего лишь ряд мест, людей и обстоятельств. Тысяча историй, но ни одной, чтобы связать их воедино.

Я набрал их, слово за словом. Но дневник говорил больше, чем вся моя работа. Значение момента стало ускользать.

Я помню поездку в автобусе с кучей других старых хрычей и поход в музей.

Пыльная коллекция костей под названием «История». Сару она привела в восторг. Я читал ей таблички, одну за другой.

Таблички рассказывали странную обрывистую сказку о французских дворянах, динозаврах и драгоценностях инков. По большей части ерунда, но она указывала на нечто большее. Мир слишком велик, чтобы его можно было описать.

Она попросила прочитать их в хронологическом порядке... Я честно ответил ей, что это невозможно. Никто не смог бы создать цельную историю из этого пыльного беспорядка.

Я помню бесконечную череду чаепитий, когда я старался сдержать слово.

Я обещал. Так что я выпивал чашку чая. Каждый день, без единого пропуска. Ромашка, Эрл Грей, Жасмин. Даже Snapple.

Теперь я могу признать, что не ценил его вкус. Но потом это стало традицией, и по утрам раздавался мелодичный свист чайника... и мягкий звон чашек Сары, когда я убирал пустую посуду.

И знаешь что? Я не понимаю его. Горячий сидр? Я люблю его. Кофе? Я могу привыкнуть к его вкусу. Но чай? Я просто не понял его и никогда не пойму.

Я помню, как разрезал воздух, взлетая в небеса.

Качели были неподалеку... между моим домом и домом нашей соседки Элли. Но каждый раз, когда мама приводила меня туда, был особенным. Это был шанс покинуть землю, позволить маленьким ножкам унести меня вверх. Это был мой первый глоток свободы.

На этих качелях я учился летать.

Я был так счастлив, что едва замечал её. Она часто стояла у края, никогда не заходя на площадку. Элли не пыталась играть со мной. Она просто смотрела, как я изображал полет, и хранила секрет притяжения.

Я помню мою любимую историю: дитя и стихи.

Она про скромного юношу, не такого сильного и быстрого, как другие, влюбившегося в красивую девушку и написавшего ей стихи. Они покорили её сердце. Они сбежали вместе, и он подарил ей стихи, а она подарила ему ребенка.

Конечно, эта история не была выдумкой. Этим ребёнком был я. Рожденный из стихов, чем и горжусь.

Каждый раз, когда мама рассказывала мне эту историю, я спрашивал, могу ли я увидеть стихи отца. Она всегда отказывала мне. «Если ты их увидишь, - говорила она, - они лишь смутят тебя». Возможно, она была права... но зачем тогда она рассказывала мне эту историю, если не хотела их показывать?

Я помню последний полёт Светлячка.

Другие дети начали коситься на меня... я был слишком взрослым для того, чтобы носить с собой мягкую игрушку. Поэтому я решил, что настало время выпустить Светлячка на свободу. Мама согласилась взять меня в самое высокое здание в городе... высотой в четыре этажа.

Я обнял его в последний раз и отправил в полёт в небеса. Это было прекрасно. На мгновение он воспарил в воздухе, словно смог полететь сам. На миг мы оба взлетели, как всегда себе это и представляли.

Не могу объяснить, чего я ждал, когда отпускал его. Это крохотное создание воспарило в воздухе, а затем рухнуло на землю. Как и задумывал, я оставил его на месте падения... и, кстати, никогда не возвращался, чтобы его вернуть.

Я помню, как влюбился.

Да, да, даже такой старик, как я, нашёл свою любовь много лет назад. Не в привычном смысле, но она была прекрасна. Два кусочка булки, нежная ветчина, немного соли и помидоры прямо с лозы.

Я смаковал каждый укус этого сэндвича и поклялся, что никогда больше не съем другой.

Доев последний кусок этого сэндвича, я почувствовал лёгкую грусть. Всё кончилось слишком быстро.

Я помню получение первой зарплаты.

Кассир отсчитала купюры, одну за другой... чтобы продлить момент, я попросил выдать их по одной. Она была недовольна этим... я же был счастлив. Я хотел видеть каждый доллар, заработанный мной за две недели в Эндерби.

Я держал стопку в руке, чувствовал её вес. Сорок долларов... Я был богат!

Конечно, меньше чем за неделю я потратил всё до последнего пенни. И когда я в следующий раз получал зарплату, то уже не думал о ней как о с трудом заработанном призе. «Недостаточно» - было единственной моей мыслью.

Я помню, как впервые увидел улыбку Элли.

Всю жизнь я жил через дорогу от неё. Однажды, возвращаясь домой из Эндерби, я уловил её взгляд, и она одарила меня ослепительной озорной улыбкой. Казалось, что ещё немного - и сердце вырвется наружу. Но, несмотря на это, я сумел улыбнуться в ответ.

Я всегда был невидим для неё... но в тот день она каким-то чудом обратила на меня внимание. Я стал чем-то большим в тот день. Чем-то вещественным.

Забавно, как много это может значить для юноши. Лёгкое движение её губ... ей это ничего не стоило, но после всех этих пустых взглядов и пожиманий плечами это казалось победой.

Я помню, как покидал дом и чувствовал, как груз падает с плеч.

Все проблемы, бывшие у меня когда-либо? Никогда не были реальны. Заботы, давившие на меня со школьной скамьи до заводского цеха? Эти чувства - просто симптомы страшной амнезии. Я забыл, что такое свобода. Поэтому я сказал себе: помни это. Помни это всегда, и ничто не сможет навредить тебе.

Конечно, с тех пор я многое пережил. Обжигался, замерзал, набивал синяки. Но это воспоминание всё ещё живо... и даже сейчас мои ноющие плечи чувствуют лёгкость, когда я вспоминаю это.

Я так мало знал о мире... Я думал, что одно счастливое мгновение может перечеркнуть боль всей жизни. Позже я узнал, что обратное также верно.

Я помню, как проснулся и увидел город за окном.

Я никогда не видел ничего подобного. Небоскрёбы... что за чудо! Вверх и вверх, этаж за этажом.

Пока я глядел на них через грязные очки, у меня появилось предчувствие: однажды я смогу взглянуть с их вершины.

Со временем Чикаго сократился до приемлемого размера. Но я с завистью вспоминаю эту деревенщину. Хотел бы я снова впервые увидеть эти стальные башни.

Я помню танцы.

Ноги двигались по полу так легко и точно в такт. Я скользил меж гитар и труб, я дрожал и раскачивался как канавка в пластинке.

Сначала я танцевал в одиночестве. Но со временем музыка привела меня в компанию. Я ловил ритм с такими же глупыми юнцами. Со временем эти танцы привели меня к Саре.

Конечно, на людях я танцевал ужасно. Но в моей крохотной квартире, с моим личным проигрывателем, я был гением танца. Никто не мог сравниться со мной.

Я помню, как родилась Лиза.

Первые месяцы были беспокойные и непростые. Но когда я услышал крик Лизы, сильный чистый голос, появившийся благодаря Саре, всё стало ясно. Её голос был словно поэма, идеально выразителен и чист.

В одно мгновение все мечты о лифтах и крышах стали ничем. Голос моей крошки, её вид - именно это было вершиной мира.

Какое прекрасное дитя... и я любил её неистово, сильнее, чем что-либо раньше. Мы пробыли вместе так недолго. Если бы я мог быть для неё лучшим отцом.

Я помню мой первый полёт.

Как только мы оторвались от земли, я прильнул к иллюминатору. Я замер, наблюдая за тем, как гигантские поля ферм превращаются в крохотные квадратики на бесконечной зеленой шахматной доске.

Мы взлетали в небеса всё выше и выше... чикагские небоскрёбы остались на много миль под нами. Это, думал я, настоящее начало. Весь мир простирается под нами. Нам нужно лишь выбрать путь.

Охватить взглядом такой мир... это было невероятно. Я мечтал, чтобы мы никогда не приземлялись.

Я помню упоение чужими историями.

В основном это были мемуары из коллекции отца. Каждая история была чётко разделена. В начале герой парил. Затем он падал. Но в конце герой понимал свой урок и поднимался вновь.

Как это было удобно. В лучших из тех книг, перевернув последнюю страницу, я витал с рассказчиком. Я разделял их откровение, и на миг жизнь снова казалась мне простой историей.

Под влиянием этих историй я мог бы представить, что каждое приключение заканчивается триумфом... Хотя глубоко в душе знал, что моё приключение не будет таким простым.

Я помню, как нашёл Светлячка.

Он оказался на чердаке, и, хотя часть его жёлтого окраса выцвела из-за пыли, он был тем самым драным жуком, которого я помнил. Он выглядел так, словно мог летать снова и снова. Я сразу понял, почему он там... мама достала его из снега.

Нахлынувшие воспоминания! Спасением Светлячка мама оказала мне ещё одну добрую услугу... она снова меня подбодрила.

Меня охватило нахлынувшее прошлое. Дух того мальчика всё ещё был здесь, заваленный портфелями, искажённый линзами очков. Он пытался вырваться на поверхность.

Я помню, как держался за руки с Сарой.

Её руки были прекрасны. Конечно, они больше не были юными руками художницы. Беспокойные, неустанные пальцы замедлили движение. Но зато мы могли спокойно держаться за руки. Зато мы видели, как они подходят друг другу.

В те моменты, когда наши руки соприкасались, все старания моей юности казались глупостью. Лишь эти стареющие мечтатели бок о бок... лишь это означало полёт.

Мы понимали, что это ненадолго. Мы достаточно прожили, чтобы знать, что руки охватит холод, а вечность - лишь сказка. И теперь я здесь, без неё, как доказательство того, что даже самое хорошее имеет конец.

Я помню, как оглядывался на жизнь, полную до краёв.

Меня наполняет гордость при мысли об этом. Мои ошибки и победы, успехи и неудачи, минуты с друзьями и с незнакомцами. Сотни тысяч вдохов прошли через эти лёгкие, и я не могу вспомнить ни одного, который действительно был бы потрачен впустую.

Наконец я всё вижу ясно, будто с большой высоты. Образ целой жизни, собравшийся в узор, как снежинки в метель. Со временем ты тоже это увидишь, обещаю.

Конечно, юная леди, ты можешь не согласиться. Я рассказывал довольно странные истории. Но дай мне ещё один шанс, и, возможно, мы вдвоём найдем им другую форму, пока они будут проплывать мимо.

Я помню мою первую настоящую мысль.

Это было похожей ночью, в лёгкий снегопад. Я вглядывался в ночь, и, когда снежинки падали на очки, я впервые почувствовал, что мои глаза открываются.

Я подумал, что кристаллы похожи на привидений, на бесконечную вереницу белых призраков, марширующих с неба.

Вскоре мама позвала меня обратно в тепло дома. «Ребёнок не должен гулять один в снегу», - сказала она. Наверное, она была права.

Я помню шахматную доску.

Я никогда не видел, чтобы отец или мать играли. Тем не менее, доска занимала почётное место: маленький столик рядом с книжной полкой. Около книг, конечно, всё было особенным. Те 32 фигуры были гостями в нашем доме, и я относился к ним с почтением.

Я не помню, как научился играть. Возможно, те часы всматривания в фигуры дали мне понимание их значимости. Я знал, что будет грехом сдвинуть пешку без цели.

Те две армии стояли лицом к лицу без движения на протяжении многих лет. Я хотел двинуть их через доску и столкнуть друг с другом... но мне запрещали сделать это, пока я не выучил правила. Это было пыткой.

Я помню надпись, нацарапанную на моей парте в начальной школе Тремонта.

Однажды, во время особо скучного урока математики, я сунул голову внутрь. К моему удивлению, кто-то из другого класса нацарапал там сообщение. Я с трудом разобрал его.

«Сдесь был Грэхем но теперь ево сдесь нет». Слова озорного призрака, осведомляющего о своём присутствии. Мне казалось, что у меня появился друг.

Открытие на мгновение озарило моё лицо улыбкой. Однако, очень скоро учитель заметил моё отсутствие, и я вернулся к накорябыванию уроков с новыми синяками на руках.

Я помню, как впервые нашёл Джексона.

Все мои тревоги разом исчезли, сменившись удивлением. Что за странная фигура в лесу? Гигант, почти погребённый под снегом.

Надо мной нависла легенда, огромная серая фигура, застывшая в неподвижности. Вытянутая рука указывала вперёд, словно отмечала дальнейший путь. Но я знал, что не готов. Пока не готов.

В ночь чудес Джексон не казался неуместным. Я лишь задержался на мгновение рядом с ним. Я не знал, что эта вытянутая рука в дальнейшем будет вести меня, защищать и испытывать. Я знал только то, что я далеко от дома.

Я помню, как наконец нашёл старое убежище, скрытое под зарослями ежевики и виноградной лозы.

Это был фантастический замок, сделанный из выброшенных вещей. Элли и её друзья построили его давным-давно, но никогда не приглашали меня сюда. И вот он стоял пустым, застыв в ожидании.

Но скоро я понял, что искал не убежище. Я хотел, чтобы они поняли и приняли меня. Поэтому я оставил временное пристанище позади и отправился на поиски дружеской поддержки.

Я почти вошёл туда, почти взошёл на трон. Но остановился. Я знал, что даже если вырежу своё имя на каждой доске и старой шине, составлявших те стены, оно всё равно не станет моим.

Я помню поле за домом. Каким маленьким оно было.

Я вспомнил, как много лет назад заблудился там, между детской площадкой и забором. Это меньше чем акр земли, но когда-то казалось огромной бездорожной пустошью. Я шёл осторожно, боясь сбиться с пути.

Ах, конец детства... мы становимся такими большими, что всё остальное выглядит очень маленьким. Я никогда не предполагал, что это покрытое снегом поле вновь расширит свои границы. Подросток не мог представить, каким диким и бескрайним станет это место для старика со снегом на очках.

Но дом всегда был там, несмотря на мои опасения. Порог всегда был в зоне досягаемости. А сейчас, большой или малый, я его покидал. Я вступал в мир за ним, и если бы я снова потерялся, меня бы уже не спас свет в окне.

Я помню обед на вершине мира.

После того, как Грэхем сделал дубликат ключа, мы обедали на крыше каждую пятницу. Мы сидели на краю, болтая ногами, и выдумывали истории о людях под нами, основываясь только на форме их шляп.

Тогда огромная часть нашей жизни была движением, бегом против потока. Но раз в неделю Чикаго скатертью расстилался под нами. Я жил ради пятничных обедов.

Конечно, наша крыша была в тени гораздо более высоких зданий. Уверен, люди пятнадцатью этажами выше находили нас очень забавными. Крохотные люди без шляп, терявшие время, смотря вниз, когда нужно было смотреть вверх.

Я помню ужин в «У Тони Лао».

Он был идеальным. Грэхем, Сара, Уилл и Сет - мы все говорили и смеялись вместе. Клёцки и вино, острые ароматы и приятные новые вкусы, блюдо за блюдом. Когда щёки раскраснелись, а желудок заполнился, я почувствовал редкое ощущение: настоящее удовлетворение.

Лишь спустя многие годы я понял - это был зенит, мой самый любимый день. Всё было точно на своих местах, включая меня. Одинокий неуклюжий мальчик как-то научился удерживать жизнь на своих плечах.

Когда вечер подошёл к концу, я видел всё нечётко, даже через очки. Официанты, недовольные нашим поведением, перевернули последний стул и бросили на стол наш счёт. Рядом с ним звякнула тарелка печенья с предсказаниями.

Я помню, как кисть Сары порхала по фарфору.

Я никогда не понимал, как она это делала. Когда она не рисовала, её руки подёргивались и дрожали. Но когда в её руке была кисть, эти лёгкие движения были осмысленны, создавали прекрасные голубые и золотистые морозные узоры.

Я забывался на долгие часы, наблюдая за тем, как она создаёт узоры. Иногда, закончив работу над чашкой, она ставила её на полку. А иногда бросала её через плечо, разбивая чашку на мелкие осколки.

Конечно, просто наблюдать за ней мне было недостаточно. Я хотел сделать что-нибудь своё. Я хотел писать произведения такие же прекрасные и запутанные, как узоры на чашках Сары.

Я помню дневник - страницы, полные событий.

Я непременно хотел исписать его полностью и положить в основу книги. Когда я был с Грэхемом, всегда что-нибудь невероятное происходило к рассвету.

Но в итоге эти истории так и не срослись. Каждый день был отдельным... они никак не могли создать что-то большее. И каждый раз, когда это могло произойти, Грэхем решал, что пора двигаться дальше.

Новостные бюро, толстошеие политики, пистолеты под смокингами, дым в залитых неоном барах... чёткие картины, встающие передо мной. Если бы я только мог ещё раз перелистать эти страницы.

Я помню фотографию, показанную Сетом Мейси.

Он приехал в Сайгон по делу, что было для нас редким удовольствием. Но он постоянно выглядел задумчивым и рассеянным. Когда я спросил его об этом, он улыбнулся и достал эту фотографию.

У меня защемило в сердце, когда я её увидел. Фотография его дочери. И находясь вдали от неё, даже на несколько дней, он не мог думать ни о чём другом. Я понимал его чувства. Понимал их слишком хорошо.

Фотография его дочери. Я не смог рассмотреть её... Я не видел, блондинка она или брюнетка, была ли у неё улыбка Сета. Мои глаза были заполнены слезами.

Я помню, как увидел старую разбомбленную гимназию, охваченную пламенем.

Признаю, когда я был мал, то часто мечтал увидеть начальную школу Джексона в огне. Но в этом виде не было ничего прекрасного. Дым поднимался из нагромождения сломанных парт и классных досок... подпитываясь домашними работами, заслоняя полуденное солнце.

Я знал, что все эти горящие бумаги пеплом вновь упадут на землю. И когда я представил себе этот поддельный снегопад, то подумал о своей дочери. О её образовании, которое я пропустил. О её домашних заданиях, которые я никогда не увижу.

Все эти учебники и предметы: математика, правописание, чтение и история... всё потеряно, ни за что. Остались только ученики, а многие из них также были потеряны навсегда.

Я помню вид из окна моей старой спальни.

За всё это время там появилось несколько новых огней среди ферм, жёлтыми звёздами сияющих сквозь сумерки. А так мало что изменилось.

Казалось, что все эти годы были потрачены зря. Мою личность накрыло тенью, подробности моего великого приключения казались бессмысленными. Я путешествовал по всему миру, но это было самое уникальное место, на самом его краю. Мой дом.

На мгновение я задержал на них взгляд, мерцающих маяках чужих жизней. Даже в этом дальнем углу Америки их было очень много. Слишком много для того, чтобы подсчитать их.

Я помню нашу игру.

Я был поражён, когда Джеймс спросил меня, буду ли я играть с ним. На моей памяти никто не касался старой шахматной доски. Но мы стряхнули с неё пыль и распределили стороны: белые для него, чёрные для меня.

Вес этих фигур... целое детство я мечтал двигать их. И теперь это было скорее ритуалом, чем игрой. Короткая, изящная партия, словно шквал белых хлопьев, танцующий по полю, стирая темные пятна из памяти.

Я никогда не был настоящим соперником. Но этот старик был мастером. Я едва успевал увидеть доску, прежде чем он очищал её от всех моих фигур.

Я вспомнил, как снова увидел фабрику Эндерби.

Конечно, она больше не делала кукол. Оружием она не занималась тоже. Но я стоял снаружи и заворожённо слушал. Те звуки по-прежнему доносились из окон, всё тот же монотонный ритм металла и пара.

Я почувствовал, как улыбка проскользнула по моему лицу. Спустя все эти годы фабрика всё ещё дышала. Успокоившись этим, я глубоко вздохнул и продолжил прогулку.

Два года моей жизни были потрачены впустую под ритм этих звуков. Услышав их вновь, я вспомнил, почему ушёл.

Я помню последний подарок Грэхема.

Посылка прошла долгий путь, чтобы найти меня. Стоило мне увидеть начириканное на обратном адресе имя, как поток воспоминаний хлынул на меня. Я аккуратно открыл её. Внутри была записка «всегда помни». И маленькая фигурка осла. Это было итогом для Грэхема, его последним словом.

Ни слова о крышах. Ни шахматных фигур, ни гарпуна, просто безделушка из магазина сувениров заправочной станции. Я долго над этим думал, но пришёл лишь к одному выводу: у каждого из нас своя история. Две разные истории. В истории Грэхема осёл что-то значил. В моей - нет.

Какого чёрта? Я никогда раньше не видел этого осла... и понятия не имел, что он значит. Ни малейшего. Он должен был что-то символизировать? Потерянное приключение или разговор? Я никогда не узнаю.

Я помню последний разговор с Сарой.

Я извинялся перед ней, как обычно. Но она просто улыбнулась и указала на фарфор на столе. «Джозеф, - сказала она. - Ты должен научиться жить от чашки к чашке».

Наконец-то я понял, что она имела в виду... от чашки к чашке. Пей то, что перед тобой, пей до дна, поставь чашку обратно или выбрось её. Я пытаюсь, Сара. Но всё равно не могу забыть твои последние слова.

Ей легко было говорить... она зарабатывала на жизнь этими чёртовыми штуками. К тому же она действительно любила пить чай. А я не мог его терпеть.

Я помню, как разглядывал книжный шкаф, словно страницы мягко соскальзывали со своих мест.

Всё то множество слов, все те истории... которые я открывал? Которые прочёл? К которым бы больше никогда не вернулся? Те страницы новым простором простирались предо мной. Раньше я бы мог испугаться, но тогда был просто очарован.

Наконец-то я понял, что свободен от этих слов. Я увидел, что, в отличие от моего отца, у меня был выбор: я мог выбраться из истории и наслаждаться потоком чернил на страницах.

Забавно, что мы тратим время на раздумья. Время, потраченное на разглядывание корешков, я мог бы посвятить изучению этих страниц. Еще одна упущенная возможность.

Я помню, как в похожий канун зимы нашёл в снегу дневник.

Интересно, кто-то оставил его во дворе? На обложке не было имени, по крайней мере, теперь. Снег размазал чернила по всему переплёту, оставив цветные подтёки, покрывавшие страницу во всех направлениях.

Я решил не открывать его. Я не хотел нарушать его тайну. Эта обложка, запятнанная жёлтым и голубым, - её истории мне было достаточно.

Иногда я вспоминаю тот дневник. Он напоминает мне о блокноте, который был у меня в юности. Иногда я жалею, что не взял его домой. Но, возможно, это и к лучшему.

Я помню первый взгляд через очки.

Я был окружён такими мягкими, приятными очертаниями. Очертания матери и отца, даже моё лицо было не более чем пятном. Затем они поставили меня перед зеркалом и поместили линзы перед моими глазами... и всё стало острым, как кристалл.

И там был он, чрезвычайно нескладный и необычный ребёнок, смотрящий на меня через толстостенные очки. В тот день я впервые встретился с собой. И хотя мы не всегда были друзьями, я и я сам, этот ребёнок преследовал меня до конца моих дней.

Как странно видеть всё чётко! За моими глазами был мир, полный деталей. Пыль в воздухе, трещины в стекле, узоры в снегопаде. Впоследствии я забывался в этих деталях снова и снова.

Я помню моего отца, Джеймса Уилера.

Он был тихим человеком, к тому же довольно хрупкого телосложения. Но, несмотря на шаркающую походку и его трость, он казался мне монументом, человеком, обладающим большой силой и тайной.

Вся эта сила исходила из его глаз. Проглядывая ли вскользь поверхность страницы или оценивая своего юного сына, этот взгляд был силой самой природы. Когда он глядел в твою сторону, ты ощущал на себе полный вес его внимания. Весь остальной мир просто испарялся.

Помню, я боялся его глаз... но не могу вспомнить их цвет или форму. Великий человек ушёл. Его библиотека, огромный музей слов, которые он исследовал и о которых заботился, это всё, что осталось.

Я помню, как встретил там Элли.

На той прогулке поздней ночью я видел много необъяснимых вещей. Но эта маленькая девочка, знакомая, но всё равно неожиданная, была самой странной из всех. Она сидела в одиночестве на игровой площадке, смотрела на меня. И не сказала ни слова.

Её щёки были в трещинах и ссадинах, а нос покраснел. Наверное, она плакала. Но этого я так и не узнал. Задать ей вопрос было подобно обращению к луне или приветствию падающего снега. Поэтому мы просто стояли с ней лицом к лицу, и неизвестность висела между нами, словно пар от дыхания.

Именно тишина шокировала меня, превратила момент в волшебство. Как будто она была статуей, частью ландшафта. Но она замерла не навек. В итоге она ушла, не проронив ни слова, словно была всего лишь фантазией.

Я помню мальчика, который называл меня очкариком.

Возможно, он был единственным в классе, кто вообще меня замечал... хотя, скорее, он замечал мои очки. «Эй, очкарик!» - кричал он. Я притворялся, что не слышу его.

«Эй, очкарик!» - кричал он снова. «Как тебя зовут?» Я помню, что у меня горели уши, а лицо заливалось краской. «Что это за мальчик с лягушачьим ртом, - мысленно вопрошал я, - и почему он не мог просто игнорировать меня, как все остальные?»

Все полчаса он преследовал меня, пытаясь угадать моё имя... но я хранил молчание. Я не мог доставить ему такого удовольствия. На следующий день ему надоело и он начал приставать к маленькому корейскому мальчику со сколотым зубом.

Я помню, как мы впервые представились друг другу.

Его полное имя было Джексон Тремонт, выбитое на изношенной табличке на постаменте. Он мог быть древним первопроходцем... или плодом воображения одинокого каменотёса.

Возможно, он был всего лишь статуей... но Джексон был лучшим слушателем из всех, кого я встречал. Я мог разговаривать с ним обо всём на свете.

Впоследствии я провёл много времени с этим каменным человеком. Иногда, отдыхая в его тени, мне удавалось забыть, что я был один.

Я помню мои первые слова, обращённые к Джексону.

«Это несправедливо», - прошептал я, поднимая очки, чтобы протереть покрасневшие глаза. Я не ждал, что он мне ответит. Но я увидел что-то сочувственное в его немигающих серых глазах.

И тогда он ответил... когда я опустил очки, я увидел это. Его палец, вытянутый в его обычном положении, казалось, тянулся ко мне. Я залез на постамент и коснулся его руки. Мгновения контакта кожи и камня было достаточно.

Я был ребёнком, убитым горем. Я говорил не с ним, я говорил с миром во всём его ужасном беспристрастном величии. Мир забрал её, и я мог лишь сообщить свою жалобу камню.

Я помню, как наконец с ним встретился.

Мы сидели на соседних рядах на конвейере Эндерби. Я был на ртах, он пришивал кнопки в глаза. «Эй, очкарик», - снова сказал он, как будто это было вчера. «Как тебя зовут?»

В этот раз я увидел искорку озорства в его выражении и наконец понял его достаточно хорошо, чтобы ответить. «Меня зовут Джозеф Уилер», - ответил я честно. «А что это за очкарик, которого ты зовёшь?» Он рассмеялся и пожал мне руку. «Грэхем», - ответил он. Так всё и началось.

Я не знаю, как пошла бы моя жизнь, если бы я ему не ответил. Если бы не Грэхем, я мог бы навсегда остаться на этой фабрике, в тишине и одиночестве.

Я помню прощальный подарок отца.

Он был официален, как и всегда. «Твоя мать хотела, чтобы это было у тебя», - сказал он. «Я написал это для неё, но она всегда говорила, что это было для тебя».

Он никогда не пытался меня остановить, никогда не осуждал за уход. Когда он вложил сложенное стихотворение в мою руку, я вспомнил, кем он был: непостижимым, великим человеком, наделённым силой духа.

Он вложил маленький клочок бумаги, многократно сложенный, в мою руку. Я знал, что это было стихотворение. Я поблагодарил и кивнул, но решил не разворачивать его. Я не хотел знать, что в нём.

Я помню, как пришёл к Джексону, как я думал, в последний раз.

Я задал ему вопрос, раздавшийся как гром среди ясного неба. «Куда мне идти?» Он мог направить меня куда угодно... летние моря, пустыни, даже обратно в спокойный уют дома.

Но я знал ответ Джексона. Он, как всегда, указывал на северо-запад, в сторону города.

Но Джексон, этот бесполезный кусок гранита, не открыл свой каменный рот и не сделал за меня выбор. Он не сказал, остаться мне или уйти. Мне пришлось принять собственное решение.

Я помню моих городских друзей. Роб Лонг, Уилл Аллери, Сет Мейси.

Они были утончёнными людьми, их не коснулась пенсильванская пустыня. Они разговаривали о книгах и размахивали сигаретами, когда отстаивали своё мнение.

Просто мои тени, имена из жизни поздних ночей и высотных зданий, прошедшей жизни. Но каждый из них всё ещё со мной: Роб - с шуткой, Уилл - с песней, Сет - с фотографией. Возможно, они потускнели, но не пропали.

Это были хорошие времена. Мы возвращались домой поздней ночью и наполняли станции смехом. Но немногие из этих лиц остались в моей памяти.

Я помню, как сказал: «Я видел вас раньше».

Я был честен... старые клише даже не приходили мне в голову. Это была та же девочка, в том же платье, и слова просто выскочили наружу. Представьте моё удивление, когда она повернулась и посмотрела мне прямо в глаза.

«Я вижу тебя насквозь», - рассмеялась она в ответ. Но я знал, что она не это имела в виду. Раньше я был прозрачным как призрак... но в этот миг мы оба были прочны и осязаемы, как никогда раньше.

«Я вижу тебя насквозь», - рассмеялась она в ответ. Не тот ответ, на который я надеялся... но это было начало.

Я помню, как увидел Элли снова.

Без сомнений, это была она... но маленькая девочка прошедших лет исчезла. По-видимому, я тоже.

Мы были на расстоянии фута на заполненном людьми вокзале. Как всегда, она оставила меня в безмолвии. Я не мог произнести её имя, не мог даже поприветствовать. И когда она отвернулась, я мог думать лишь о снегопаде, о белых холмах, которые я оставил позади.

Я надеялся, что она развернётся, увидит меня и, может быть, улыбнётся. Но этого не произошло. Она смотрела сквозь меня. Затем она ушла. Вверх по лестнице, обратно на дневной свет.

Я помню, что сказал мне Роб.

Когда он услышал, что Грэхем уезжает, он спросил, собрал ли я чемоданы. «Я должен думать о Лизе», - ответил ему я. А он просто рассмеялся. «Ага. Это неважно. Вы с Ахавом ещё не нашли кита.»

«Вы с Ахавом», - так он нас звал. Он всегда нас удивлял... всего парой слов Роберт Лонг сумел подвести итог тому, чего я не понимал на протяжении пятнадцати лет.

В то время я не понимал сути этой шутки. Я считал, что он просто сентиментален. Но теперь я знаю: Роберт видел путь впереди. Он пытался предупредить меня.

Я помню, как смотрел в зеркало.

Прошло так много времени с тех пор, как я изучал себя. Я просто хотел провести время в компании самого себя. И был удивлён человеком, смотревшим на меня.

Куда подевался мальчик в слишком просторной куртке? Куда подевался гибкий ребёнок, способный перепрыгнуть с забора на забор? Пропали. Зеркало показывало озабоченного новостного писаку без сил в ногах, без радости в обрамлённых очками глазах. Этот человек был незнакомцем.

Я снял очки. Прическа приятно потеряла очертания, линии лица исчезли. Вот этого человека я узнавал. Размытая тень. Призрак, которым я стал.

Я помню, как прошёл мимо Джексона по пути домой.

Мне показалось, что что-то сильно изменилось. Он не хотел слушать мои извинения или мои истории. И то, как он указывал... его палец, казалось, был нацелен прямо на меня. Словно это было обвинение.

Есть время, чтобы слушать, и время, чтобы говорить. В своей мудрости Джексон это понимал. Больше всего мне нужно было знать, что меня не было слишком долго.

Я знаю, что он был просто статуей. Гранитная рука не двигалась с тех пор, как я впервые взглянул на неё 36 лет назад. Но знание этого не облегчало мой груз. Я бы предпочёл обвинение этому ледяному молчанию.

Я помню, как снова встретился с отцом.

В детстве я думал, что лишь представляю впечатление о нём. Но когда Джеймс увидел меня после почти 30 лет отсутствия, ошибки не было... мужчина действительно улыбнулся, как будто ждал меня на обед.

Он был ниже, чем я помнил. Раньше он хромал по дому, теперь же его движения сопровождались шарканием. Я сомневался, что он может хотя бы подняться по лестнице. Но это не унижало его в моих глазах. Он был, даже больше, чем раньше, образом величия.

Тяжело опираясь на трость, он привёл меня в дом, и у меня появилось ясное чувство, что я - мальчик, входящий со снега в первый раз.

Я помню последнюю встречу с отцом. Это было недавно, совсем недавно.

Я сидел прямо здесь, листая «Невероятные истории»... а когда я взглянул наверх, там был он. Только начинал седеть... он был моложе своего сына. Его не было двадцать лет, но в его присутствии было что-то повседневное.

Он покачал головой и улыбнулся. «Вместо всей этой ходьбы, сын. Ты мог бы прочесть столько книг.» Затем он ушёл.

Я знал, что это иллюзия. Возможно, я просто уловил блеск своего отражения в зеркале. Но в последующие дни мой пустой дом не казался мне таким уж пустым.

Я помню, как она нашла меня снова.

Её голос был мне знаком, но я не узнал лица. Она, не представившись, вошла в дверь и сказала: «Я останусь с тобой на некоторое время, старик. Однажды ты позаботился обо мне, теперь тебе нужен тот, кто позаботится о тебе.»

И, хотя я возражал, я был благодарен. Я потратил столько времени на сбор мемуаров... и находка того, кто помнит меня, грело мне сердце.

Конечно, я пытался возражать. У юной леди впереди была целая жизнь. Нет, лучше оставить старика одного. Он вполне справится с блужданием по коридорам.

Я помню, как в последний раз навестил Джексона Тремонта, и, к моему удивлению, он изменился.

Прошло почти семь лет с тех пор, как я в последний раз видел эту верную статую. За это время кто-то, разгорячённый алкоголем или незрелостью, отбил Джексону руку. И кто-то (тот же человек или другой, я не знаю) оставил на его голове венок из бумажных цветов.

Был ли я расстроен? Ни капли... Мне было спокойно. Наконец я знал, что жизнь этого серого джентльмена продолжится без моих маленьких тревог... ему больше не нужно моё обожание.

Это был урок, который я получал уже много раз, но он преподал мне его ещё раз. Всё меняется, сказал Джексон. Даже камень.

Я помню Элли, стоящую через дорогу.

Сколько времени прошло? Почти пятьдесят лет с момента нашей последней случайной встречи. Тем не менее это была она, без всяких сомнений. Всё те же зелёные глаза, глядевшие на меня из-под незнакомого пучка седых волос.

Узнала ли она Джозефа Уилера, странного мальчика из далёкого прошлого? Не знаю. Храня традицию, мы не произнесли друг другу ни слова. Но мне показалось, что я уловил тень улыбки и лёгкий кивок, прежде чем она ушла.

Какова была её история, гадал я. Она рассказывала о Джозефе? Был ли я той же тенью в её жизни, какой она была в моей? Я не знаю. За все мои годы я так и не слышал, чтобы Элли произнесла хоть слово.

Я помню подвал.

Дверной проём был широко открытой пастью, ведущей в тьму под нашим домиком. Однажды меня послали вниз принести что-то из кладовой. Каждый скрипучий шаг требовал усилия воли.

Но каким-то образом я переживал каждый поход в опасности подвала. Те самые шаги, что вели меня в темноту, поддерживали меня при возвращении на свет.

Иногда я представлял, что там живет чудовище, питающееся маленькими мальчиками. Но моим главным страхом было то, что там, в подвале, ничего нет... бесконечное пространство тьмы, которое поглотит меня целиком.

Я помню звук бомб.

Много ночей мы собирались вокруг радио, чтобы выслушать новости из окружающего мира. И хотя радио чаще всего призывало нас сохранять мужество и силы, иногда репортажи с фронта доносили до нас грохочущие звуки войны.

Но в итоге всё казалось лишь театром. В завершение каждой ночи звуки радио уплывали, приятно шипя и потрескивая. Мы возвращались, как всегда, к безопасности дома.

Даже через крошечные динамики те бомбы, казалось, издавали эхо и гул. Я опасался тех звуков и подозревал, что радио не сможет удержать их в себе навсегда.

Я помню, как потерялся в снегу.

Я зашёл слишком далеко. Свет лампы растворился, а вместе с ним и чувство направления. Я ничего не видел и был один. Я понимал, что скоро зимняя ночь накроет меня, оставив лишь крохотное пятнышко на снежном покрывале.

Наконец, после пары мгновений настоящей паники я наткнулся на знакомое место... качели, покрытые инеем. С этого места я знал путь домой.

Пару мгновений мне казалось, что моё первое настоящее приключение станет последним. «Это то, что тебе досталось, Джозеф Уилер», - сказал я себе. «Свобода. Брести в темноте вдали от дома, пока твои пальцы медленно сковывает мороз.»

Я помню звук печатей в библиотеке.

Иногда я проводил день в библиотеке с отцом... и, ладно, я должен это признать. Я не был особо храбрым. Я боялся библиотечных штампов. Каждый раз, когда я слышал этот звук, я чувствовал пустоту в желудке. Сам не знаю, почему.

К счастью, этот страх прошёл. Сейчас я могу смотреть на печати с полной отрешённостью. Без всякой нервозности.

Возможно, это пятно красных чернил. Возможно, холодный металлический шрифт. Возможно, дело в проставлении даты в каждой истории. Или тот факт, что печать всегда предшествовала закрытию обложки, завершению истории. Я не знаю. Правда не знаю.

Я помню, как ходил по краю железных перил, скользких после дождя.

Что я там делал... не помню, наверное, воображал. Воображение - главная причина ранений в детстве. Я скользил, раскачивался и танцевал на узкой перекладине, представляя, наверное, себя капитаном, сражающимся со штормом.

И только добравшись до самого конца перил, я взглянул вниз. Двумя этажами ниже блестел мокрый бетон: я понял, насколько мне повезло.

Если бы я только мог сказать, чтобы мальчик был осторожным... Сколько прекрасных моментов мы потеряем, если он раскроит себе череп. Но этого мальчика от меня разделяли десятки лет, да я и вообще сомневаюсь, что он бы послушался.

Я помню, как плакал мой отец.

Если бы он знал, что я смотрю, то не позволил бы этому произойти. Но я видел его через окно... великий человек опирался на трость, а слёзы градом текли по его лицу.

До этого он был непобедимым, силой вне пределов понимания. В тот момент иллюзия испарилась, и я понял: когда-нибудь мне придётся стать сильным. Мне придётся многое выдержать.

Только в тот момент я понял его потерю, нашу потерю. Её больше не было.

Я помню машину с разбитой фарой, теряющую управление.

От водителя разило виски, но раньше я этого как-то не замечал. Я заметил это только теперь, когда он вилял между полосами, пересекая жёлтые линии и ослепляя встречные машины.

Наконец он остановился, чтобы высадить нас. «Увидимся завтра», - сказал он, резко рванув с места. Нам повезло остаться в живых. С тех пор мы тратили деньги на оплату автобуса.

Я всё ещё помню, как руль шатался по сторонам, скользил между его пальцев. Я знал, что должен был его перехватить. Я знал, что должен был усмирить машину. Но я не мог. Мои руки не двигались.

Я помню лотерею.

Я жил в постоянном напряжении, зная, что если они вытащат мой номер, меня отправят через полмира сражаться за свою жизнь. Я не был солдатом... как и те, кто ушёл. Сэм Глег, Нейтан Коулмен, Уиллис Аллери. Всех выбрали.

Моё число никогда не выпадало. Они смотрели сквозь меня. Иногда хорошо быть призраком.

Я пытался игнорировать лотерею и заниматься работой. Потому что у меня было ужасное щемящее чувство... что если вытащат моё число, то я никогда не вернусь домой.

Я помню, как разломил то печенье с предсказанием.

Какое безобидное действие. Каждый прочёл свой листок... у всех была обычная вежливая чушь. Но не у меня. У меня было три красных слова: «Ты потеряешь всё».

Знаешь, сначала это меня не испугало. Я действительное смеялся над судьбой, стряхивая её как странную шутку. Я считал, что это так смешно, что оставил его в кармане.

Сначала это было шуткой. Но спустя годы я не мог забыть это предсказание. Оно преследовало меня. Как его предотвратить? Как от него отказаться? Я был беспомощен против силы того печенья.

Я помню, как заболела Лиза.

Сара сказала, что с ней всё будет хорошо... но я внимательно наблюдал за каждым изменением её состояния. Я остался дома и следил за её дыханием, пока она спала. Каждый раз, когда её грудь опускалась, я задерживал дыхание до тех пор, пока она не поднималась снова.

Это было недолго... всего лишь нервная бессонная неделя, и её кашель пошёл на убыль. Я ничего не делал, очень скоро моя крошка дышала нормально и снова ползала по квартире.

Я боялся, что с ней что-нибудь случится. Боялся, что она поднимет горящие от лихорадки глаза и уже не узнает своего отца.

Я помню страх потерять содержимое моего кармана.

Ничего ценного для меня не лежало в чемодане. В кармане хранилось всё, чем я дорожил. Стихи моего отца, осколок фарфора Сары и это чёртово предсказание.

Это было нелегко... требовались постоянная бдительность и аккуратность. Но во всех путешествиях я умудрился уберечь эти три сокровища.

Наверное, я сходил с ума. Стихи, которые никогда не читал. Фарфор, на который не мог смотреть. А предсказание, моё бремя, висело в сознании, вытачивая дыру в желудке. Нужно было выбросить его сразу, как только я его открыл.

Я помню звуки стрельбы.

Тонкий и пронзительный звук по сравнению с бомбами, которые я слышал в детстве. Сам по себе он был совсем не страшен. Стрельба напоминала треск бейсбольной биты... безобидный звук. Меня пугал звук ударов пуль о стену.

Конечно, мы знали, что делать. Пригнуться и укрыться. Спрятаться на время. Восхитительные сами по себе, шальные пули никак не помогали истории. Каждый журналист знал это.

Когда я услышал за спиной падение штукатурки, то упал на пол. Я опустился так низко, что лизал половицы. «Я хочу домой», - это всё, о чём я думал. Как ребёнок, снова и снова. «Я хочу домой.»

Я помню, как смотрел на предсказание, и думал, что это судьба.

Клочок бумаги всё ещё был цел, теперь он хранился в моей сумке. Двадцать девять лет назад судьба доставила мне простое послание. И я напрасно пытался его избежать.

Какой вздор. Я создал эту судьбу, слишком глубоко вглядываясь в чайные листья в поисках знака. Я принял его на себя, и, когда наконец порвал клочок бумаги, слова потеряли ужасную разрушительную силу. Я был свободен.

Наконец я уничтожил предсказание, бросил его в огонь. Но было слишком поздно... вердикт уже был подписан. Джозеф Уилер, жизнь казалась тебе такой огромной... но в итоге она поместилась внутри этого китайского печенья. Ты потерял всё, как в нём и было сказано.

Я помню, как воспоминания начинали проникать в моё сознание.

Давно забытые люди вдруг стали гостями в моей голове. Джеймс, Элли, Грэхем и другие... Я знал, что они ушли, знал это. Но воспоминания возвращались, чистые, как лёд... и различие между тогда и сейчас, когда-то бывшее таким резким, расплывалось.

В итоге я отказался сойти с ума. Поэтому я заставил себя забыть всё, что было раньше. Я жил от чашки к чашке. Я оставил прошлое позади и замуровал себя в настоящем.

Иногда я мог ходить аккуратно, от чашки к чашке, и сосредотачиваться на настоящем. Но слишком часто я сбивал шаг и падал в прошлое.

Я помню мою любимую игрушку, Светлячка.

Кто знает, где родители нашли его. Он был светло-жёлтым с небольшими брезентовыми крыльями, развевающимися по бокам. Я везде таскал его, прижимая к телу. Я был убеждён, что если я его отпущу, его крылья затрепыхаются, и он улетит.

Это часто происходило в моих мечтах. Я смотрел, как Светлячок парит, а затем прыгал за ним. Если я правильно рассчитывал время, то мог схватить его, и он бы унёс меня к тайнам неба.

Я знал настоящих светлячков из раннего лета — пятна яркого света, которые исчезают так же быстро, как появляются. Я боялся, что однажды то же самое произойдёт и с моей игрушкой... что он засияет и испарится в небе, оставив меня одного.

Я помню первое непослушание.

Она сказала, что мне нельзя выйти в снегопад. И я пытался остаться в постели. Действительно пытался. Но за моим окном он кружился в свете лампы, сверкая как россыпь бриллиантов. Ему нельзя было сопротивляться.

Я как можно тише надел зимние ботинки. А затем открыл заднюю дверь и выскользнул в ночь. Внезапно я почувствовал прилив гордости. Это было первое в жизни решение, которое я принял без подсказок или указаний. Этот момент был моим.

Я решил выскользнуть в снег... но прямо у порога я засомневался. Я знал, что останусь без защиты родителей, когда выйду за дверь. Если я выйду, пути назад не будет.

Я помню мою самую любимую книгу - "Невероятные истории", восьмой том.

То, как они соединяли истории, было блестяще. Я сидел в библиотеке, с предвкушением ожидая, что принесёт следующая страница. В один момент я читал про марсианскую богиню любви, в следующий уже следовал за вором попугаев через пустыню Гоби.

Какое удовольствие от придания всему этому смысла, особенно при таких огромных различиях. Так ли создаётся великое искусство? Не уверен. Но оно меня увлекало и до сих пор заставляет улыбнуться.

Я ставил закладку на каждую историю, к которой у меня был вопрос, и очень скоро закладки были на всех страницах. Я так и не нашёл ответов на все свои вопросы: однажды отец заметил, что я читаю её, и убрал книгу с полок.

Я помню поиски тайного убежища.

Соседские дети не говорили, где оно. Некоторые из них считали, что я слишком странный. Но после школы мы со Светлячком шли длинной дорогой, заглядывая в каждую аллею по пути, надеясь внезапно на него наткнуться.

Я не нашёл его. Но во время тщательного поиска я нашёл много других сокровищ... Пустые бутылки колы, разорванные любовные письма, разные секретные послания от вселенной Джозефу Уилеру.

Ни одна из моих экспедиций не была удачной... оказалось, их база была гораздо дальше от нашей дороги, чем я ожидал. В конце концов я прекратил поиски.

Я помню свой первый уличный забег. Благодаря ему я получил больше друзей, чем когда-либо имел.

Это произошло в полдень воскресенья... дикие дети Бетеля устраивали забег по городу. Когда я был младше, они сторонились меня, но Грэхем рассказал им, какой я быстрый... поэтому они дали мне участвовать. Они придерживались главных дорог, а я бежал по переулкам, перепрыгивая барьеры, словно их не существовало.

Я встретил их на финишной прямой, потный и исцарапанный из-за карабканья по заборам. Я побил их всех примерно на минуту. Они сказали, что я был быстр, как призрак ветреным днём, и дали мне моё прозвище - Призрак.

Я хотел впечатлить их. Во время забега я соскользнул с забора, разодрав футболку и порвав воротник. Всё во имя славы, наверное.

Я помню момент, когда впервые захотел написать.

Это произошло по пути в город, когда мы с Грэхемом сидели на капоте машины. Всходило солнце, освещая наши лица золотистым светом. «Нам нужна камера», - сказал тотчас Грэхем. А я подумал, что нет, камера не справится.

Но тут я понял, довольно неожиданно, что все мои рассветы можно было поймать на страницах книги. Словами я мог достичь и потрогать их, усвоить их смысл. И, если бы мне повезло, другие также смогли бы найти этот свет.

На миг я поверил, что слова действительно могут описать рассвет... что чернила могут поймать утренний свет. Однако, я так никогда и не описал этот рассвет словами. Тоже неплохо.

Я помню, как попал на работу в издательство.

Это было тем, что я хотел... чем я хотел заниматься. Теперь, когда я был здесь, в доме слов, я был намерен сделать всё необходимое для достижения вершины.

Ничто на свете не сравнится с возможностью сказать: «У меня получилось». Я выпорхнул из неизвестного города и нашёл свое место. Имя Джозефа Уилера было напечатано в документах чёрными чернилами.

Я был так молод, что не видел, как мало связаны печать слов и их написание. Действительно, это был храм, где печатались книги отца. Но идеи внутри приходили из мира снаружи.

Я помню, как получил ключ.

Мне о нём рассказал Грэхем, о ключе от крыши здания нашего офиса. Я никогда в жизни чужого не брал... но я так сильно хотел выйти на крышу. Каждый раз, когда уборщик проходил мимо, связка его ключей звала меня.

В итоге я достал ключ не с помощью ловких пальцев. Моё любопытство привело к разговору с ним... и оказалось, что мы с Уолтером не сильно отличались. Он сам снял ключ, попросив вернуть его на следующий день.

У меня никогда не хватало духу на такое. Для этого нужен определённый характер... нужно забыть о голосе осторожности и верить в скорость своих рук.

Я помню, как впервые увидел Сару.

Как обычно, мы вдвоём сидели на крыше, и там была она. Женщина в ярко-жёлтом платье, пробивавшаяся сквозь толпу внизу. «Посмотри на неё», - сказал я. «Именно она».

Простое жёлтое платье. Именно оно выделяло Сару из толпы. Хотя для меня все остальные просто исчезли. Где бы она ни была, я поклялся найти её.

Грэхем даже не видел её. «Кто именно?» - продолжал он спрашивать. И, пока я пытался объяснить, пытался указать на неё, она уходила всё дальше и дальше. Вскоре она повернула за угол и исчезла.

Я помню, как Грэхем предложил мне сделать выбор.

«Очкарик», - сказал он. «Город меняется. Он становится тесным для нас. Я ухожу... Мне нужен новый клочок неба. Можешь лететь со мной или остаться здесь. Пока не ударишься о потолок».

Конечно же выбора у меня не было. Инстинкты Грэхема, его жажда приключений дали мне всё: без него я по-прежнему был бы один. Поэтому, вы понимаете, я думал, что это единственный способ продолжить историю. Я думал, что он ведёт меня в новую главу.

Он исчез на следующий день, оставив адрес, по которому я мог его найти. Я знал, что адрес будет действителен лишь пару недель. Мне не нужно было столько времени. Через пять дней я также исчез.

Я помню путешествия налегке.

Однажды чемодан показался мне бесполезной ношей. Тогда я стал носить всё в сумке. Удивительно, как мало всего там было... Пара рубашек, пара обрывков бумаги и, возможно, зубная щётка для случаев, когда требовалось произвести впечатление.

Действительно, я добрался из Лондона в Сайгон с единственной парой штанов. И как превосходно было проснуться на рассвете с простым выбором: серые брюки или серые брюки.

Это освежало, но ещё и пугало. Моя жизнь была в этой сумке, и она практически ничего не весила. Когда меня несло из города в город, я сжимал сумку всё сильнее и сильнее, боясь, что она ускользнёт.

Я помню, как отправил ей куклу.

Не знаю, как мне пришло это в голову. Наверное, я был пьян или совсем потерян, когда меня посетила эта идея. Но у меня было сильное чувство, что дочери нужна эта кукла, последняя, которую я сшил.

Поэтому я узнал её адрес, сделал все приготовления. И когда я отправил её, мне стало лучше. Я снова был связан с далёкой дочерью, единственным человеком, который был мне важен.

Конечно, она была слишком взрослой. Я знал это ещё до того, как отправил посылку. Возможно, в прошлой жизни или тысячу решений назад эта кукла что-то значила бы для неё.

Я помню письмо от Сары.

Как она нашла меня здесь? Зачем ей вообще это было нужно? Эти вопросы отпали, когда я прочитал её письмо. В те годы я так старался привести жизнь в приемлемую форму. У Сары всё вышло само собой.

Несмотря на стыд, я нашёл в себе смелость ответить. Внезапно слова потекли по странице. Годы не просто вместились в эти фразы... они отпали. Каким-то образом произошло самое лучшее, что только могло произойти. Каким-то образом я снова её нашёл.

Моей первой мыслью было, что я не имею права открывать его. Я не имею права ни на одно слово от неё. Это была трусость, но я решил остаться призраком и оставить письмо без ответа.

Я помню, как снова услышал историю Уилла Аллери.

История была написана не словами. Она состояла из нот, пунктуации и рулад звука, исполняемых на стальной гитаре. Радость, ярость и мир исходили от этих струн. И, несмотря на прошедшие года, я узнал историю.

Может, Уилл её написал, а, может, где-то выучил. Я услышал её в кафе словно в первый раз. Это была история о потерянных людях, которые останутся лишь крохотными искорками в нашей памяти. Людях, которые плывут во тьме нашего разума и отбрасывают блики на наши очки, когда мы слышим их имена.

Я не музыкант и не понимаю этого, как, в общем, и не понимал никогда. Я считаю, что это грустно, когда люди заполняют тишину бесконечными припевами. Но Уилл так часто пел эту песню в нашей молодости. Я не мог удержаться от притопывания в такт.

Я помню, как залез на крышу в последний раз.

Раньше это было так легко... раньше я мог перепрыгнуть стропила и быть там за секунду. Теперь я высоко задирал колени, борясь за каждую ступеньку.

Когда я наконец добрался до окна чердака и вытащил свои старые кости на рассвет, это того стоило. Я снова сверху смотрел на мир, залитый золотом, каким видели его мы с Грэхемом много лет назад. Изумительно.

Конечно, я сделал это ради Грэхема. Почти сломал ноги ради давно прошедших времён. Последний глупый поступок, сделанный на поводу у этого безумца.

Я помню молодого человека, пришедшего к моему крыльцу с диктофоном и ультиматумом. "Отдайте мне свою жизнь в двухстах словах или меньше."

Это было устное задание по истории для класса миссис Как-её-там. Он был приятным ребенком. Но я мычал и запинался... Я искал начало, цеплялся за середину, хватался за концовку. Я хотел, чтобы всё это вместе создало интересную нить. Я хотел рассказать ему то, чему научился из всего этого.

В итоге я что-то создал. Историю о старых санках, которыми пользовался в детстве. Восемьдесят процентов правды, сто процентов вымысла. Я надеялся, что миссис Как-её-там поставит мальчику пять.

Не думаю, что ребёнок понял хотя бы половину из того, что я ему в итоге сказал. Если подумать, я не видел, чтобы он включал запись на плеере. Возможно, он решил, что я не заслуживаю записи.

Я помню, как становился призраком.

Доктор сказал не беспокоить её. Моя мать была очень больна, её лихорадило. Она нуждалась в покое. Поэтому я вернулся во двор, где снова падал снег. Я устал от неопределённости и мечтал, чтобы это закончилось, чтобы земля раскрылась и поглотила меня целиком.

Но когда она заглянула мне в глаза и спросила «Кто вы?»... Этим последним и самым главным вопросом она дала мне возможность сбежать от горя. Эта умирающая женщина была чужой. А я был совсем никем.

Моя мать забыла моё имя. Она забыла моё лицо. Вскоре от неё ничего не осталось. И, когда она исчезла, часть меня исчезла вместе с ней.

Я помню, как закрыл глаза и захотел, чтобы они остались закрытыми навсегда.

С меня было достаточно. Мир был слишком ярким, слишком громким, слишком бесконечным. Я хотел, чтобы всё это перестало двигаться, вращаться и кричать. Я не знаю, как долго сидел там, сгорбившись, в глазах было совершенно темно.

В конце концов я соскучился по свету, по всем тем бесконечным цветам и жизни по ту сторону моих век. Поэтому я открыл их снова.

Но даже тьма не была для меня комфортной. Оказывается, ты не можешь отключить мир так легко. Твои глаза откроются снова, с твоего разрешения или без него.

Я помню, как впервые упал.

Только что я залезал на дерево, заносил ногу, а потом треснула ветка. Все мои силы и иллюзии о невесомости испарились... Я был отдан на милость гравитации.

Я упал на землю, как и все, кто падает. Это выбило воздух из лёгких, но и только. Я выжил и вскоре снова лез наверх.

Я крепко зажмурил глаза и приготовился к удару. Даже так казалось, что падение длилось целую жизнь.

Я помню, как ел сухие хлопья.

В тот день я хотел купить молока, но, подсчитав монеты в руке, понял, что денег не хватит. Иногда мне нравились сухие хлопья. Но всё по-другому, когда нет выбора. Всё по-другому, когда молока не достать.

Мне повезло... чёрная полоса передо мной была недлинной. Вскоре мои хлопья снова плавали.

Легко романтизировать бедность, вспоминать её как простое время. Но, когда я вспоминаю хруст сухих хлопьев во рту, я знаю, что никогда не вернулся бы к этому.

Я помню сражения с Сарой.

Не переставая рисовать, она спускала меня с небес... почти не отрывая взгляда от фарфора. Именно это было хуже всего. Она была полностью поглощена работой. Она так хорошо меня знала... она могла втоптать меня в землю почти без усилий.

Гораздо позже я понял... она рисовала, чтобы не дать рукам затрястись. Она рисовала, чтобы не плакать. Она знала, что я ищу то, чего она не может мне дать. Она знала, что я ускользал.

Самое худшее, что она сказала, то, что увело меня прочь, было другим. Она взглянула на меня, с её кисти капала на фарфор голубая краска, и сказала: «Ты - прекрасный человек, Джозеф. Но ты никогда не станешь писателем».

Я помню вес своего портфеля.

Раньше я был быстрым и лёгким, как призрак. Теперь я нёс портфель, полный рукописей и неотсортированной почты... слишком много балласта для юноши.

Я мечтал отпустить этот портфель, выбросить в воздух, как старого Светлячка. Я представлял, как он открывается в середине полёта... и бумаги разлетаются по ветру, снежинками рассыпаясь по городу.

Как якорь, прикованный к правой руке, он тянул меня вниз, где люди беспокоились о родительских собраниях и ужинах из микроволновки. Чем полнее был портфель, тем опустошённее чувствовал себя я.

Я помню много чего, но не всё из этого правда.

Иногда в дневнике я врал даже себе, рассказывая о том, чего не было. Я помню, как впервые сделал это. Я вспоминал, как покинул жену, как вдруг понял, что так и не женился.

Каким странным было это ощущение! Я чувствовал, словно провалился в дыру в небе. Если нельзя доверять своим мыслям, то чему можно верить?

Знаете, что хуже всего? Я не был уверен, что даже это правда. Пока не рассказал вам.

Я помню фальшивых Джексонов.

Они были разбросаны по всему миру. Сломанные статуи с давно отбитыми руками. Их серые глаза смотрели на меня, их вырванные плечи указывали во всех направлениях, и ни одно не указывало на дом.

Из боязненного уважения я следовал их извилистым путём, хоть он, казалось, и вёл во тьму. Я представлял суровое, но понимающее лицо Джексона на их изуродованных формах, и на миг мне становилось уютно.

Не знаю, почему эти каменные люди принесли мне столько беспокойства. Наверное, потому, что мне нечего было им сказать. Или потому, что я боялся, что они слушают.

Я помню, как в последний раз наблюдал, как Грэхем собирался в путь.

«Пошли», - сказал он. «Пора отправляться». Он даже не спросил, иду ли я. И вдруг я понял, что совершил ошибку. Такую огромную ошибку, что едва мог её осознать. Я следовал за этим человеком последние пятнадцать лет.

Я не мог винить его. Он не искал чего-то конкретного. Он преследовал призраков, искал новые имена, новые здания для покорения. Я был дураком. Но в своё оправдание, у меня хватило духа сказать ему, что с меня хватит. Я отправлялся домой.

Их не вернуть. Никак. Все те годы потеряны... шутка без кульминации. Я был ошеломлён и подавлен, когда понял, что приключение окончено. Я не мог продолжать.

Я помню, как смотрел на падающий серый снег по дороге домой.

Я знал, что однажды буду чувствовать замешательство при мысли об этом моменте, но тогда падающие снежинки казались прахом.

Это было нижней точкой. Самой пустой из всех, что я когда-либо чувствовал. Я пришёл к концу длинной, темнеющей дороги. С этой точки всё начало светлеть. Я стал восстанавливаться, снова строить свою жизнь.

Где-то по пути опыт потерял всякий смысл. Чудо пропало. И я спрашивал себя безо всяких эмоций, вернётся ли оно когда-нибудь.

Я помню, как увидел куклу, одиноко сидевшую на полке.

Моё разочарование отразилось в её пустых кнопочных глазах. Конечно, я знал, что это значит. Дочь вернула её обратно. Она не хотела ничего, что напоминало бы ей о человеке, который покинул её мать.

И за что её винить? Хотя кукла так много для меня значила, я не дал ей контекста. Она не могла понять значение этих стежков или волшебства, вышитого мной на изогнутой улыбке.

Все эти годы я представлял, как вышитая улыбка связывает дочь и меня. Но между нами не было связи. Только пустое пространство, слишком огромное для пересечения.

Я помню, как убрал стихи из кармана.

Всё-таки это была работа моего отца. И теперь его не было. Нет смысла быть сентиментальным. Сентиментальность могла привести меня лишь туда, откуда я начал.

Сперва мне казалось, будто я хороню себя рядом с ним. Теперь, конечно, всё стало ясно. Я любил этого человека, а стихи принадлежали ему. Отпустив меня, он позволил мне стать чем-то большим, чем парой строк на пустой странице. В тот момент я понял этот жест. В тот момент.

Они создали меня, эти стихи. Это была искра, которая принесла Джозефа Уилера в этот мир. А теперь она потеряна во тьме. И я не помню слова.

Я помню, как они дали мне трость.

Свобода и странствия закончились. С того момента я всегда падал. Падал вперёд, ловя себя хрупким куском дерева.

Но в итоге трость ловила меня бесчисленное множество раз. Со временем я полюбил звук, издаваемый ею при ударе о тротуар. Она поддерживала меня при движении. Она снова позволила мне сиять.

И так будет продолжаться. Ноги поведут вас в дальний путь... но чем дальше, тем короче будут ваши шаги. И когда ваши ноги больше не поднимутся, падение - единственный выбор, который останется у человека.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/20980/69102

Переводчики: parabashka, hagen112358, Aevi, condom4ik

Skairkrow, silveririna