Готовый перевод A Long Way Down / ДОЛГОЕ ПАДЕНИЕ: PART 1

МАРТИН

Могу ли я объяснить, почему хотел спрыгнуть с крыши небоскреба? Конечно, я могу объяснить, почему хотел спрыгнуть с крыши небоскреба. Я не конченый идиот. Я могу объяснить это, потому что это желание было понятным: это было логическое решение, плод соответствующего мышления. К тому же это даже не было очень серьезным размышлением. Я не хочу сказать, что это было непредсказуемой мыслью - я просто имел ввиду, что эта мысль не была очень сложной или мучительной. Выразим это так: скажем вы были, я не знаю, помощником управляющего банка в Гилфорде. И вы подумывали последнее время об эмиграции, и затем вам предложили работу управляющего банком в Сиднее. Ну, даже если это довольно простое решение, вам все равно придется немного подумать, не так ли? Вам по крайней мере придется решать в силах ли вы выдержать переезд, сможете ли вы расстаться со своими друзьями и коллегами, сможете ли вы сорвать с обычного образа жизни жену и детей. Вы можете сесть с листочком бумаги и составить список всех ПЛЮСОВ и МИНУСОВ. Вы знаете:
МИНУСЫ - престарелые родители, друзья, гольф-клуб
ПЛЮСЫ - больше денег, лучше уровень жизни (дом с бассейном, барбекю и т.п.), море, солнце, отсутствие радикальных наставлений правительства, запрещающих считалку " Бее-Бее Черная овечка" и распоряжений ЕЭС по запрету британских колбасок, и т.п.
Нет причин для дисскусии, не так ли? Гольф-Клуб! Дайте мне передых. Разумеется, что на пункте о родителях вы преостанавливаете размышление, но это все, что тревожит - передышка, а также резюме. В течение десяти минут вы были бы на телефоне с туристическими агенствами.
Итак, все это обо мне. Просто не было никаких сожалений, и много-много причин для прыжка. Единственная вещь в моем списке МИНУСОВ были дети, но в любом случае, я не мог представить Синди, позволяющую мне их увидеть снова. У меня нет пожилых родителей и я не играю в гольф. Под Сиднеем подразумевался мой суицид. И я говорю это без каких-либо обид, обращенных в сторону доброжелательных жителей Сиднея.

МОРИН

Я говорила ему, что собиралась на новогоднюю вечеринку. Я говорила ему в октябре. Я не знаю в октябре ли люди отсылают новогодние приглашения или нет. Скорее всего нет. (Откуда я могу знать? Я не была на них с 1984. Джун и Брайан, что через дорогу, устроили такую как раз перед их переездом. И даже тогда я только пропустила по рюмашке на часик или около того, после того, как он лег спать). Но я не могла больше ждать. Я постоянно думала об этом с мая или июня, и меня распирало сказать ему. Глупо, правда? Он не понимает, уверена, что нет. Они говорят мне продолжать общаться с ним, но я же вижу, что до него ничего не доходит. И что за история, от которой так распирает! Это лишь говорит о том, что я вся в нетерпении, так ведь?

В момент разговора с ним, я хотела тут же пойти исповедоваться. Ну, я соврала, да? Я соврала своему собственному сыну. О, это была всего лишь крошечная, глупая ложь: я говорила ему за несколько месяцев, что я собиралась на вечеринку, которую я выдумала. И выдумала основательно. Я рассказала ему чья эта была вечеринка, и почему я была приглашена, и почему я хотела туда пойти, и кто еще будет там. (Эта была вечеринка Бриджит, что из церкви. И меня пригласили потому что ее сестра приехала из Корка, и она интересовалась обо мне пару раз в письмах. И я хотела пойти туда, потому что сестра Бриджит взяла свою свекровь в Лурдес, и я хотела разузнать все об этом, с целью взять Мэтти когда-нибудь туда.) Но исповедование не было возможным, потому что я знала, что буду вынуждена повторить грех, ложь, снова и снова пока не закончится год. Врать не только Мэтти, но и людям из дома пристарелых, и...Ну, больше никому, правда. Может кому-то в церкви, или в магазине. Это почти смешно, если задуматься. Если вы проводите день и ночь, присматривая за больным ребенком, то у вас немного возможностей погрешить, и я не сделала ничего, что заслуживает признания на долгое время. И я ушла от прежнего, чтобы грешить так ужасно, что не могла бы даже говорить со священником, потому что я собиралась продолжать грешить и грешить, пока не умру в тот день, когда совершила бы самый большой грех из всех. (И почему это самый большой грех из всех? Всю жизнь вам твердят, что вы попадете в такое чудесное место после смерти. И все что вам нужно сделать, чтобы попасть туда чуть-чуть быстрее, это то, что мешает вам туда в итоге попасть. О, мне видится это как очередь за прыжком. Но если кто-то пропускает очередь на почте, люди неодобрительно восклицают. Или иногда они говорят:"Простите, я был первым." Они не говорят:"Вы сгинете в адском огне навеки." Это было бы немного жестко.) Это не остановило меня от посещения церкви. Но я всего лишь продолжала посещать ее, потому что люди подумали бы о том, что что-то не так если бы я перестала это делать.

Поскольку мы приближались ближе и ближе к намеченному дню, я продолжила подбрасывать понемногу кусочки информации, так я говорила ему, что мне стало лучше. Каждое воскресенье я притворялась как если бы я узнавала что-то новое, потому что только по воскресеньям я виделась с Бриджит. "Бриджит сказала, там будут танцы." "Бриджит обеспокоена, что не все предпочитают вино и пиво, которыми она собиралась угощать." "Бриджит не знает сколько людей уже не будет есть." Если бы Мэтти мог бы что-то понимать, он решил бы, что эта женщина, Бриджит, была помешанная, так беспокоящаяся о небольшой тусовке. Я сгорала от стыда каждый раз, когда видела ее в церкви. И разумеется, я хотела знать, что она на самом деле делала в Новый Год, но я никогда не спрашивала. Если бы она планировала организовать вечеринку, она, после такого вопроса, могла решить, что должна была пригласить меня.

Мне стыдно вспоминать. Не только из-за лжи - врать я уже привыкла. Нет, мне стыдно из-за того, как все это было ничтожно. Однажды как-то в воскресенье я говорила Мэтти, где Бриджит собиралась купить ветчину для бутербродов. Хотя на уме у меня был только Новый Год, кто бы сомневался, и это был способ разговора об этом, ничего особенного при этом не говоря. И я думаю, я поверила в вечеринку сама немного, подобно как веришь в книжную историю. Время от времени я представляла себе, что я одела бы, как много бы выпила, в какое время ушла бы. Приехала ли бы я домой на такси. Такого рода мысли. В конце концов, это было как, если бы я на самом деле была там. Несмотря на то, что это было только в моем воображении, я не могла представить себя общающейся с кем-то на вечеринке. Всегда была достаточно счастлива, чтобы остаться подольше.

ДЖЕСС

Я была на вечеринке внизу в заброшеном доме. Это была дерьмовая вечеринка, заполненная всеми этими допотомными недоумками, сидящими на полу и пьющими сидр и курящими огромные косячки с марихуаной и слушающими странное нескончаемое регги. В полночь, один из них насмешливо зааплодировал, и пара остальных рассмялись, и это было - с Новым Годом вас тоже. Вы могли явиться на вечеринку как самый счастливый человек Лондона, но уже в пять минут первого вам бы захотелось подняться наверх, чтобы спрыгнуть с крыши. Но я в любом случае не была самым счастливым человеком Лондона. Это уж точно.

Я пошла туда исключительно потому, что кто-то из колледжа сказал мне, что Чэс будет там, но его не было. Я пыталась дозвониться на мобильный миллион раз, но он не отвечал. Когда мы первый раз расстались, он назвал меня навязчивым преследователем, но это, кажется, волнующим словом, "сталкер", правда? Я не думаю, что это можно назвать преследованием, когда только телефонные звонки, письма и письма на электронную почту, стуки в дверь. И я всего лишь дважды появилась на его работе. Трижды, если считать его Рождественскую вечеринку, которую я не считаю, потому что он сказал, что собирался взять меня туда в любом случае. Преследование - это когда вы следуете за кем-то в магазине, в отпуске и все в таком роде, не так ли? Ну, я никогда не ходила рядом с магазинами. И как бы то ни было, я не думала, что это было преследованием, когда кто-то должен вам что-то объяснить. Будучи должным объясниться все равно как если быть должным денег, и не просто пятак. Скорее пять или шесть сотен кусков минимум. Если вам были бы должны пять или шесть сотен кусков минимум и человек, который должен это избегал бы вас, тогда вам ничего не остается как стучать в его дверь поздно ночью, когда вы знаете, что он наверняка дома. Люди становятся серьезными, когда дело касается денежных долгов. Они звонят агентам по взысканию задолженностей и ломают должникам ноги, но я никогда не заходила так далеко. Я была несколько сдержанна.

В итоге, хотя я сразу могла увидеть, что его нет на вечеринке, я осталась еще на некоторое время. Куда еще мне было идти? Я чувствовала жалость к себе. Как так может быть, что в восемнадцать некуда пойти отпраздновать Новый Год, кроме как пойти на какую-то дерьмовую тусовку в дерьмовом пустующем доме, где вы не знаете никого? Что ж, мне это удалось. Мне, кажется, удается это каждый год. Я завожу друзей достаточно легко, но потом раздражаю их, я догадываюсь об этом, даже если я не уверена почему и как. И поэтому люди и вечеринки пропадают.
Я задолбала Джен, уверена в этом. Она исчезла, как и все остальные.

МАРТИН

Я провел пару прошедших месяцев, просматривая в интернете расследования самоубийств, просто из любопытства. И почти каждый раз следователь говорит одни и те же вещи:"Он свел счеты с жизнью, когда его душевное равновесие было нарушено." И потом вы читаете историю о несчастном ублюдке: его жена спала с его лучшим другом, он потерял работу, его дочь погибла в ДТП несколькими месяцами ранее...Эй, гражданин следователь? Есть кто дома? Я извиняюсь, но здесь, мой друг, нет никакого нарушения душевного равновесия. Я бы сказал, он как раз понимал это должным образом. Неприятность на неприятность еще неприятность пока вы не сможете больше преодолевать это, и потом прочь к ближайшей многоэтажной автостоянке на семейном хэджбэке с куском резинового шланга. Ведь это достаточно справедливо? Ведь следовательское заключение следует читать:"Он покончил с собой после здравого и тщательного размышления о гребаных руинах, в которые превратилась жизнь"?

Не раз я читал сообщение в газете, которое уверяло меня, что умерший был давно душевнобольным (OFF TROLLEY). Вы знаете:"Нападающий Манчестер Юнайтед, кто был помолвлен на нынешней Мисс Швеция, недавно заработал два очка: он является единственным человеком когда-либо выигравшим Кубок Англии и получившим Оскара за лучшую мужскую роль в том же году. Права на его первый роман были только что куплены за неназванную сумму Стивеном Спилбергом. Он был найден повешенным на перекладине в конюшне одним из сотрудников его персонала." В этот раз, я больше не видел следовательского заключения подобного тому, но если были случаи, в которых счастливые, успешные, талантливые люди кончали с собой, можно было смело прийти к заключению, что прежнее душевное равновесие было шатким. Но я не говорю, что будучи помолвленным на Мисс Швеция, играя за Манчестер Юнайтед и получение Оскара есть предохранительная прививка вам против депрессии - я убежден, что нет. Я просто говорю о том, что эти вещи помогают. Посмотрите на статистику. Вы более близки к самоубийству, если вы только что развелись. Или если вы анорексик. Или если вы безработный. Или если вы проститутка. Или если вы воевали на войне, или если вы были изнасилованы, или если вы потеряли кого-то...Здесь много-много факторов, что толкают людей через край; ни один из этих факторов, скорее всего, не заставит вас почувствовать что-то, кроме как чертовски несчастным себя.

Два года назад Мартин Шарп не обнаружил бы себя сидящим на крошечном бетонном выступе посреди ночи, глядящим с высоты ста футов вниз на асфальт дороги и любопытствуя услышит ли он звук крошащихся вдребезги своих костей. А два года назад Мартин Шарп был совершенно другим человеком. У меня еще была работа. У меня все еще была жена. Я не спал с пятнадцатилетней. Я не был заключен в тюрьму. Я не разговаривал с моими младшими дочерьми о первополосной бульварной газетной статье, статье озаглавленной словом "Мудак!" и проиллюстрированной моей фотографией, где я лежу на тротуаре снаружи известного в Лондоне ночного клуба. Какой был бы заголовок, если бы я полетел кувырком? "ЧМОШНИК СДЕЛАЛ ЭТО!" возможно. Или может "ШАРП НА ДНЕ!") Предыдущие события, справедливо отметить, были ничтожной причиной, чтобы сесть на выступ. Поэтому не говорите мне, что мое душевное равновесие было нарушено, потому что я на самом деле не чувствовал так. (Что вообще означает эта фигня о "душевном равновесии"? Это определенно научное? Разве умственные способности действительно колеблют
ся вверх-вниз в вашей голове, подобно рыбной чешуе, в соответствии с уровнем вашей хитрости?) Желание убить себя было подходящим и обоснованным ответом на целый ряд трагических событий, которые сделали жизнь невыносимой. О, конечно, я знаю, психиатры бы сказали, что они могли бы помочь, но это полбеды в этой кровавой стране, так ведь? Никто не хочет брать на себя ответственность. Всегда это чья-та вина. У-хуу-хуу. Ну, мне доводится быть одним из тех редких людей, кто верит в то, что происходило с мамой и папой не имело ничего общего со мной, трахающего пятнадцатилетнюю. Мне доводится верить, что я бы спал с ней независимо от того, был ли я на грудном вскармливании или нет, и пришло время смело посмотреть на то, что я сделал.

И то, что я сделал - это проссал свою жизнь. Без преувеличений. Ну, ОК, не совсем без преувеличений. Вы понимаете, что я не превратил мою жизнь в мочу и не хранил ее в мочевом пузыре и так далее и тому подобное. Но я чувствовал как будто проссал свою жизнь также, как вы можете растранжирить деньги. У меня была жизнь, полная детей и жен, и работ, и всякой обычной чепухи, но как-то я умудрился это потерять. Да, вы видите, это неправильно. Я знал, где моя жизнь была, так же как вы знаете куда идут деньги, когда вы их профукиваете. Я не потерял их совсем. Я потратил их. Я потратил моих детей и мою работу, и мою жену на девочек-тинейджеров и ночные клубы: все эти вещи идут в цену, и я весело заплатил это, но вдруг моей жизни больше не стало. Что мне было оставлять позади? В канун Нового Года, казалось, что со мной прощались бы смутные образы сознания и наполовину функционирующей пищеварительной системы - все признаки жизни, разумеется, но ничего из ее сути. Я даже не чувствовал себя особенно грустным. Я только чувствовал себя очень глупым и сильно злым.
Я не сижу здесь сейчас, потому что я вдруг увидел смысл.
Причина моего нахождения здесь сейчас - это потому, что ночь превратилась в такой же хаос, как и все остальное. Я даже не мог спрыгнуть с чертовой высотки, не облажавшись.

МОРИН

В канун Нового Года дом пристарелых прислал с обходом за ним свою "Скорую Помощь". За это нужно было платить дополнительно, но мне было все равно. Как я могла? В конечном счете, Мэтти предстояло обходиться им намного дороже, чем они взяли с меня. Я только платила за одну ночь, а им предстояло оплачивать всю его оставшуюся жизнь.
Я думала спрятать некоторые вещи Мэтти, на случай, если бы они заподозрили что-то странное, но никто не должен был знать, что это его вещи. Поскольку они знали, что у меня могли быть в нагрузку еще дети, поэтому я оставила вещи там. Они пришли около шести, и тут же двое молодых парней выкатили его наружу. Я не могла плакать, когда его увозили, потому что парни могли заподозрить неладное; им было известно, что приходила кормить его на следующее утро в одиннадцать. Я только поцеловала его в макушку и сказала ему быть молодцом, и еле сдерживалась от слез, пока не увидела, что они ушли. Потом я все плкала и плакала, около часа. Он разрушил мою жизнь, но он все же был моим сыном, и я никогда больше его не увижу, и я даже не смогла по-нормальному попращаться с ним. Я посмотрела немного телевизор, выпила один или два стакана хереса, так как знала, что на улице холодно.

На остановке я прождала десять минут автобус, но затем решила пройтись. Сознание, что вы хотите умереть, делает вас более бесстрашной. Я бы не отважилась на такую прогулку поздно ночью, особенно когда на улицах полно пьяных, но не все ли равно было уже теперь? Хотя тогда, конечно, я чувствовала, что боюсь подвергнуться нападению и не умереть - остаться при смерти, но так и не умереть. Потому что потом меня забрали бы в больницу, и они бы установили мою личность, а потом узнали бы о Мэтти и все эти месяцы планирования были бы пустой тратой времени, и меня бы выписали из больницы домой с долгом в тысячу фунтов, и вопросом как теперь их мне достать? Но никто не напал на меня. Несколько человек пожелали мне счастливого Нового года, и это было все. На улице было не так уж и страшно. Я вспоминаю, как подумала, что это был смешной момент обнаружить в последнюю ночь моей жизни, что остаток жизни провела боясь всего.

Я никогда прежде не была в Топперс-Хаус. Раз или два только проезжала мимо на автобусе. Я, конечно же, даже не знала, что можно было уже попасть на крышу, но дверь была открыта и я просто стала подниматься по лестнице пока не смогла идти дальше. Я не знаю, почему это не приходило мне в голову, что вам не удалось бы просто спрыгнуть, всякий раз, когда вздумается, но как только я увидела, я поняла, что вам бы не позволили сделать это. Они проложили проволочное ограждение, высоковольтное, и там была изогнутая ограда с шипами по краю...вот, когда я начала паниковать. Я не высокого роста, не особо сильная и не так молода, как казалось. Я не могла представить себе, как мне это все преодолеть, но обязательно это должно было случиться в ту ночь, потому что Мэтти дома и все. И я стала разбирать все другие варианты, но никакие из них не подходили. Я не хотела делать это в моей гостиной, где кто-то, кого я знала, обнаружил бы меня. Я хотела быть найденой посторонним. И я не хотела прыгать под поезд, потому что смотрела программу по телевизору о бедных машинистах и как самоубийства приводят их к нервному срыву. А так как у меня не было машины, то я не могла бы загнать ее в тихое место и отравиться выхлопными газами.

И потом я увидела Мартина прямо у другой стены крыши. Я спряталась в тени и наблюдала за ним. Я могла заметить, что он подготовился основательно: взял небольшую стремянку, кусачки и так ему удалось перелезть через край. И пока я выжидала, он просто сидел в раздумье на выступе, свесив ноги, смотря вниз, делая глотки из маленькой фляжки, курил. Но он курил и курил, а я все ждала и ждала пока в конце концов не кончилось мое терпение. Я знала, что это была его стремянка и она мне была нужна. И похоже больше пользы ему от нее не будет никакой.
Я никогда не пыталась толкнуть его. Я не настолько сильна, чтобы столкнуть с выступа взрослого человека. По-любому, я бы и не пыталась. Это не было бы правильно; это было по его усмотрению - прыгать или нет. Я просто поднялась к нему и просунула руки через сетку и хлопнула его по плечу. Я только хотела его спросить, долго ли он еще собирается сидеть.

ДЖЕСС

Я вовсе не собиралась лезть на крышу до того, как пришла в заброшенный дом. Честно. Я совсем забыла об этом Топперс-Хаусе, пока не начала говорить с этим парнем. Думаю, я ему понравилась, что, по правде, мало о чем говорит, поскольку я была почти единственная девушка до тридцати, которая могла все еще стоять. Он дал мне сигарету, и представился Бонгом, а когда я спросила его почему он назвался Бонгом, он сказал это оттого, что он всегда курил марихуану из бульбулятора (бонга). Я продолжила, означает ли это, что кто-нибудь еще здесь мог иметь имя Косяк? Но он вроде ответил НЕТ, что малого вон там зовут Шизанутый Майк, а вон того - Жижа. И вот этого - Ники-Экскремент. И так далее, пока он не перечислил всех кого знал в комнате.
Но эти десять минут, что я проговорила с Бонгом, стали частью истории. Ну, не той истории как 55 год до н.э. или 1939 год. Не исторической истории, пока один из нас не приступит к изобретению машины времени или остановит Британию от положения оккупации Аль-Каидой и т.д. Но кто знает, что бы случилось с нами, если бы Бонг не заинтересовался мной? Дело в том, до того, как он начал разговаривать со мной, я как раз собиралась уйти домой, и, наверное, Морин с Мартином сейчас были бы мертвы, и...ведь, все было бы по-другому.

Когда Бонг закончил перечислять знакомых по списку, он посмотрел на меня и продолжил:"Ты ведь не думаешь забраться на крышу, а?" И я подумала:"Не с тобой, обкуренный умник." А он сказал:"Потому что я вижу боль и отчаяние в твоих глазах." К тому времени я уже была хорошо поддатой, поэтому оглядываясь назад, я уверена, что все что он мог видеть в моих глазах - это семь Бакарди Бризерс и две бутылки крепкого пива. Я только ответила:"Правда?" А он:"Да, видишь ли, меня поставили наблюдать за самоубийцами, выискивать из прибывших, потому что они хотят подняться наверх." А я типа:"Что происходит наверху?" И он сказал, рассмеявшись:"Ты прикалываешься, да?" Это служащий Топперс-Хаус, место, где люди кончают с собой. И я бы никогда не подумала об этом, если бы он не сказал. Все вдруг обрело смысл. Потому, что даже если бы я отправилась домой, я представить не могла, что мне было там делать, и уже с трудом виделось, как я просыпаюсь дома утром. Я хотела Чэза, но я ему была не нужна, и вдруг я поняла, что бесспорно лучшее мое решение к действию - это сделать мою жизнь настолько максимально короткой, насколько это было в моей власти. Я едва не расхохоталась, насколько это было четко и ясно: мое желание сделать свою жизнь короче, вечеринка в Топперс-Хаус, слишком много совпадений. Это было как послание свыше. ДА, расстраивало то, что все о чем Бог должен был мне сказать значило как то, что "прыгни с крыши", но я не виню его. Что еще он должен был мне сказать?

Тогда я могла ощутить бремя от всего - одиночества, всего, что пошло не так. Я чувствовала решимость, поднимаясь эти последние несколько пролетов к выходу на крышу здания, волоча это бремя вместе с собой. Казалось, что прыжок - это единственный путь избавиться от него, единственный способ заставить это работать на себя, а не против; я чувствовала такую тяжесть, что могла себе представить, как удар об асфальт произойдет в мгновение ока. Я бы побила мировой рекорд на скорость по падению с башни.

МАРТИН

Если бы она не пыталась убить меня, вне всяких сомнений, я был бы мертв. Но все мы обладаем инстинктом самосохранения, не так ли? И даже если мы пытаемся убить себя, он все равно срабатывает. Все что я помню,так это удар в спину, я обернулся и ухватился за перила позади меня, и стал кричать. К тому моменту я уже был пьян. Некоторое время я пригублял из старой плоской фляжки, и до того, как вышел на улицу, я выпил такую же целую фляжку. (Я знаю, знаю, мне не следовало садиться за руль. Но я не собирался лезть в автобус с чертовой стремянкой.) Так что, да, я, вероятно, ругался, используя небольшой словарный запас. Если бы я только знал, что это была Морин, если бы я знал, какая она из себя, скорей всего я бы смягчил немного выражения, но я не знал; думаю, я мог даже употребить слово на "С", за которое извинился. Но вам следовало бы признать, что это была необычная ситуация.
Я поднялся и осторожно развернулся, поскольку не хотел свалиться, пока не решусь сам, и начал кричать на нее, а она лишь изумленно смотрела.
"Я знаю вас" - сказала она.

"Что?" Я опешил. Люди подходят ко мне повсюду в Великобритании в ресторанах, магазинах, театрах, заправках, в писуарных и говорят:"Я знаю вас!", но это всегда означает как раз обратное; они имеют ввиду:"Я не знаю вас. Но я видел вас по телевизору." И они хотят автограф или поговорить о том, какая Пэнни Чамберс на самом деле в жизни. Но этой ночью я просто не ожидал такого. По эту сторону жизни все казалось немного неуместным. "С телевидения."
"О, ради бога. Я собирался покончить с собой, но не обращайте внимания, для автографа всегда есть время. Есть ручка? Или какая-нибудь бумажка? И прежде чем ты спросишь, она настоящая сука, которая занюхнет что-то и трахнет кого-то. В любом случае, что ты здесь делаешь?" Я...Я собиралась тоже прыгнуть. Я хотела одолжить твою лестницу."

Вот как все сводится к лестницам. Ну, не буквально к лестницам; ближневосточный мирный процесс не сводится к лестницам или денежные рынки. Но я понял одну вещь из интервью людей на шоу, что вы можете любую самую грандиозную тему дискуссии измельчить до крошечных частей, как если бы жизнь была сборной моделью Airfix. Я слышал как религиозный лидер воздает должное своей вере в бога, вспоминая эпизод про испорченную задвижку в садовом сарае (в детстве он застрял в сарае на целую ночь и Бог направлял его в темноте); я слышал историю одного заложника, что он выжил потому, что один из его похитителей был очарован семейной дисконтной картой Лондонского Зоопарка, которую он хранил в своем бумажнике. Вы хотите говорить о важных вещах, но эти задвижки садовых сараев и карты Лондонского Зоопарка дают вам точку опоры, без которой вы бы не знали с чего начать. У вас ничего не выйдет, даже, если вы не являетесь ведущими шоу "Проснись и Пой" с Пэнни и Мартином. Я и Морин не могли объяснить, почему мы были настолько несчастливы, что хотели расплескать свои мозги на бетон, как молочный коктейль McDonald's, поэтому мы вместо этого заговорили о лестнице. "Будь моим гостем."

"Я подожду пока...В общем, я подожду."
"То есть ты собираешься просто стоять там и смотреть?"
"Нет, конечно. Я полагаю, вам захочется сделать это по своему усмотрению."
"Вы полагаете правильно."
"Я пойду туда." Она махнула рукой на другую сторону крыши.
"Я крикну вам, когда буду лететь вниз." Я рассмеялся, но она нет.
"Да ладно. Это была неплохая шутка, учитывая обстоятельства."
"Мне кажется, я не в настроении, мистер Шарп."
Я не думаю, что она старалась быть остроумной, но то, что она сказала, заставило меня смеяться еще больше. Морин пошла к другой стороне крыши и села спиной к дальней стене. Я развернулся и опустился обратно на выступ. Но я не мог сосредоточиться. Момент прошел. Вы, вероятно, думаете: Сколько же нужно человеку концентрироваться, чтобы броситься с верхней части высотного здания? Ну, вы будете удивлены. До того как пришла Морин, я уже был в состоянии, когда было бы легко столкнуть себя вниз. В первую очередь, я был полностью сосредоточен на всех причинах, почему оказался там; я осознал с вселяющей ужас ясностью всю тщетность попытки продолжения жизни на земле.

Но разговор с ней сбил с толку меня, выдернул меня обратно в мир, в холод, ветер и шум низкочастотных ударов семью этажами ниже. Я не мог вернуть назад настрой; это было как, если бы один из детей проснулся, когда мы с Синди начали заниматься любовью. Я не изменил свое мнение и все еще знал, что должен сделать это рано или поздно. Просто я понимал, что не в состоянии сделать это в ближайшие пять минут.
Я крикнул Морин.
"Эй! Хочешь поменяться местами? Посмотрю как ты начнешь?" И я рассмеялся снова. Я чувствовал, что смешно качался, будучи уже довольно пьяным и, полагаю, достаточно свихнувшимся, чтобы почувствовать, как почти что все, что бы я ни сказал, будет уморительным.
Морин вышла из тени и осторожно приблизилась к дыре в решетке.
"Я хочу быть тоже сама по себе," - сказала она.
"Ты будешь. У тебя 20 минут. Потом хочу свое место назад."
" Как ты собираешься вернуться на эту сторону?" Я не подумал об этом. Стремянка действительно работала только в одну сторону: на выступе не было достаточно места из-за перил, чтобы раздвинуть рейки.
"Тебе придется подержать это." "Что ты имеешь ввиду?"
"Передай мне лестницу через край. Я поставлю ее впритык к перилам. Ты крепко держи ее с той стороны."
"Я никогда бы не смогла удержать это на месте. Ты слишком тяжелый."
А она была слишком легкая, маленькая. И она не имела совсем никакого веса; мне стало интересно, хотела ли она убить себя из-за того, что не желала умирать долгой и мучительной смертью от какой-либо болезни или чего-то еще.
"Что ж, тебе придется мириться с тем, что я здесь."

В любом случае я не был уверен, что хочу перелезть на ту сторону. Сейчас перила выделяли границу: ты мог бы добраться до лестницы с крыши и до улицы с лестницы, а с улицы ты мог бы добраться до Сидни и детей, Дэниэль и ее отца, и всего остального, что занесло меня сюда, как если бы я был пакетом из-под чипсов на ветру. Выступ давал чувство безопасности. Там не существовало ни унижения, ни стыда - насколько это, конечно, возможно, если в новогоднюю ночь ты сидишь на краю крыши в одиночестве.
"Почему ты не можешь переместиться по кругу к другой стороне крыши?"
"Почему ты не можешь? Это моя лестница."
"Ты не ахти какой джентельмен."
"С какого хрена ты это взяла. На самом деле это одна из причин, почему я здесь. Ты не читаешь газет?"
"Иногда я просматриваю местные новости."
"Так, что ты знаешь обо мне?"
"Ты работал на телевидении."
"И это все?"
"Думаю да." Она задумалась на секунду. "Ты был женат на ком-то из АББА?"
"Нет."
"Или другой певице?"
"Нет."
"О! Я знаю, ты любишь грибы."
"Грибы?"
"Ты говорил. Я помню. В студии был один из тех парней шеф-поваров, который дал тебе попробовать что-то и ты сказал:"М-м-м, люблю грибы! Мог бы есть их целый день." Это был ты?"
"Возможно мог быть. И это все, что ты можешь вспомнить?"
"Да."
"Тогда почему ты думаешь, что я хочу покончить с собой?"
"Не знаю."
"Ссышь мне в уши тут."
"Не мог бы ты следить за своим языком? Я нахожу это оскорбительным."
"Извини."

Я просто не мог поверить. Не мог поверить, что нашел кого-то, кто не знал меня. Перед тем как отправиться в тюрьму, я бывало просыпался по утрам, а грязные журналюги из желтых газет ждали меня снаружи парадной двери. У меня были "жаркие" встречи с агентами, мэнеджерами и руководителями телевизионных каналов. Это представлялось невозможным, что был кто-то в Британии не заинтересованным в том, что я сделал, в основном потому, что я жил в мире, где это была единственная вещь, которая, казалось, имела значение. Я подумал, может Морин жила на крыше? Здесь было бы легко потерять связь.
"Как насчет твоего ремня?" Она кивнула на мой ремень. Поскольку Морин волновало, что это были ее последние минуты на земле, то она не хотела тратить их в разговорах о моей страсти к грибам (страсть, которая, я боюсь, вероятно, была приготовлена для телекамер кое-как). Она хотела заняться делами.
"Ты об этом?"
"Сними ремень и накинь вокруг лестницы. Пристегни ее к перилам."
Я понял, что она имела ввиду, и это действительно могло бы сработать, поэтому следующие пару минут мы действовали в товарищеском молчании; она передала лестницу через ограждение, а я снял ремень, протянул его вокруг лестницы и перил, крепко затянул, застегнул на пряжку, потряс для проверки прочности. Я на самом деле не хотел умереть, падая назад спиной. Я перелез обратно, мы растегнули ремень, поставили лестницу в исходное положение. И я как раз собирался позволить Морин прыгнуть в мир иной, как эта чертова психичка набросилась с ревом на нас.

ДЖЕСС

Мне не следовало шуметь. Это была моя ошибка. То есть, это была моя ошибка из соображения совершить суицид. Я могла просто пройти, быстро, молча и тихо, к месту, где Мартин сделал дыру в ограждении, залезть по лестнице и потом прыгнуть. Но нет. Я выкрикнула, что-то типа:"Лузеры, прочь!" и проорала, как краснокожие индейцы, боевой клич, как если бы это была игра - которая была таковой, так или иначе, для меня на тот момент - и Мартин, как регбист, набросился на меня, прежде чем я миновала половину расстояния. А потом он типа прижал меня коленями лицом вниз во что-то такое с песком вроде щебенки, то что кладут на крышах зданий. Тогда я на самом деле очень захотела умереть.

Я не знала, что это был Мартин. Я ничего не видела, правда, пока он не втер мой нос в грязь, но и тогда я только видела грязь. Но я знала, что эти двое делали там в тот момент, когда добралась до крыши. Не нужно было быть гением, чтобы догадаться. Поэтому, когда он сидел на мне, я произнесла:"Значит, вам двоим можно убить себя, а мне нет?" А он говорит:"Ты еще очень молода. Мы уже просрали свои жизни. Ты еще нет." На что я сказала:"Откуда ты знаешь?" А он:"Никому не удавалось просрать свою жизнь в твоем возрасте." А я ему типа:"А что, если я убила десять человек, включая своих родителей и, я не знаю, собственных детей-близнецов?" На что он:"Да-ну?!?" Я ему:"Да-ну!" (Хоть даже это было и не так. Мне просто было интересно, что он ответит.) И он сказал:"Ну, если ты здесь, тебе сошло все с рук, так? На твоем месте, я бы улетел в Бразилию." Я ему на это:"А что, если я хочу заплатить за то, что сделала со своей жизнью?" Он:"Заткнись!"

МАРТИН

После того, как я свалил с грохотом Джесс на землю, моя первая мысль была, лишь бы Морин, пользуясь случаем, незаметно не спрыгнула. В этом не было ничего общего с попыткой спасти ее жизнь; это просто выбесило бы меня, если бы она воспользовалась тем, что я отвлекся и спрыгнула. О, во всем этом немного здравого смысла; двумя минутами ранее, я практически спроваживал ее вниз. Просто я не понимал, почему Джесс должна быть на моей ответственности, а не на ее, а также, почему ей одной доводится пользоваться моей лестницей, когда лишь только я притаранил ее сюда наверх. Что ж, в основном мои побуждения были эгоистичными; ничего нового, как сказала бы Синди.

После нашего идиотского разговора с Джесс о том, что она убила кучу людей, я крикнул Морин подойти и помочь мне. Она выглядела испуганной и к тому же мешкала подойти к нам.

"Черт, поторопись же!"

"Что ты хочешь, чтобы я сделала?"

"Сядь на нее."

Морин села Джесс на задницу, а я прижал коленями ее руки.

"А-ну, отпусти меня, ты старый ублюдочный извращенец. Получаешь острые ощущения от этого, да?"

Ну, конечно, это немного уязвило, учитывая последние события. Я подумал на мгновение, что Джесс могла узнать кто я, если я уже не параноик. Когда посреди ночи на вас набрасываются и валят на землю, в то время как вы собирались скинуться с крыши высотки, то вы, скорей всего, не подумали бы о телеведущих утренних эфиров.

(Это бы было шоком для утренних телеведущих, безусловно, большинство из которых твердо убеждены, что люди только и думают, что о завтраках, обедах и ужинах.) Я был достаточно зрелым, чтобы не опускаться до язвительных насмешек Джесс, несмотря на то, что чувствовал, как ломаю ей руки.

"Если мы тебя отпустим, ты будешь вести себя хорошо?"

"Да."

Ну, Морин встала, а Джесс со стремительной предсказуемостью вскарабкалась по лестнице и мне пришлось опять сбросить ее вниз.

"Что теперь?" - проговорила Морин, как будто у меня был большой опыт в бесчисленном множестве подобных ситуаций и могу поэтому знать приемы.

"Черт, не знаю."

Почему никому из нас не пришло в голову, что популярным суицидным местом могла стать и Пикаддили Сквер в канун Нового года. Понятия не имею, но на том этапе разбирательств, мне пришлось признать реальность нашей ситуации: мы были в процессе превращения торжественно-печального личного момента в балаган, в котором места хватит не на одну сотню самоубийц (с броском тысяч).

И в этот отчетливый момент осознания, нас стало четверо. Раздалось вежливое покашливание, и когда мы обернулись, то увидели высокого, симпатичного длинноволосого парня, может на десять лет моложе меня, держащим под мышкой защитный шлем, а в другой руке - большой полиэтиленовый пакет.

"Кто-нибудь из вас, ребята, заказывал пиццу?" - спросил он.

МОРИН

Не думаю, что я когда-нибудь встречала американца до этого. Я, правда, была не до конца уверена в том, что он американец, и только потом, из разговоров остальных, догадалась. Вы не ожидаете, что американцы могут доставлять пиццу, так ведь? Ну, я нет, но, возможно, я просто не в курсе. Я не очень часто заказываю пиццы, но мне всегда доставляли те, кто не говорил по-английски. Американцы не работают в доставке, разве нет? Либо в обсуживании вас в магазинах или взимании денег за проезд в автобусе. Я полагаю, они занимаются этим в Америке, но не здесь. Индийцы и индийцы с западной части Индии, много австралийцев в больнице, где присматривают за Мэтти, но не американцы. Так мы сначала подумали, что он, скорее всего немного чокнутый. Это было единственное подходящее объяснение для него. Он выглядел немного сдвинутым из-за своей прически. А он думал, что мы заказали пиццу, пока стояли на крыше Топперс-Хаус.
"Как бы мы заказали пиццу?" - спросила его Джесс. Мы все еще сидели на ней, поэтому ее голос звучал смешно.
"По телефону," - ответил он.
"Какому телефону?" - спросила Джесс.
"ОК, мобильному, какому-то."
Мы могли отметить справедливость в его словах.
"Ты американец?" - спросила его Джесс.
"Да."
"Ты занимаешься доставкой пиццы?"
"Ребята, зачем вы сидите на ее голове?"
"Они сидят на моей голове, потому что это несвободная страна," - ответила Джесс, - "Ты не можешь делать то, что хочешь."
"Что ты хотела делать?"
Она не ответила.
"Она собиралась спрыгнуть," - сказал Мартин.
"Как и ты!"
Он проигнорировал ее выпад.
"Вы все собирались спрыгнуть?" - спросил нас доставщик пиццы.
Мы ничего не ответили.
"На кой?" - сказал он.
"На кой?" - спросила Джесс. "На кой, что?"

"Это сокращение по-американски," - сказал Мартин. " <На кой?> значит <На кой хрен?>. В Америке все так заняты, что им некогда говорить <какого хрена>."
"Мог бы ты следить за своим языком, пожалуйста?" - сказала я им. "Мы не все воспитывались в свинарнике."
Разносщик пиццы только лишь присел на землю и покачал головой. Я подумала, что ему было жаль нас, но позднее он говорил, что вовсе это было не так.
"ОК," - сказал он спустя какое-то время. "Отпустите ее."
Мы не двинулись.
"Эй, вы. Слышите меня, нах..? Мне подойти и сделать так, чтоб стало слышно?" Он поднялся и пошел к нам.
"Я думаю, она в порядке сейчас, Морин," - сказал Мартин, как будто он решил сам встать по своему желанию, а не потому что американец мог двинуть ему. Он поднялся, потом встала я и Джесс, которая принялась отряхиваться и заодно ругаться. Потом она уставилась на Мартина.
"Ты тот парень," - сказала она."Парень с утреннего эфира. Тот, кто переспал с пятнадцатилетней. Мартин Шарп. Вот херня! Мартин Шарп сидел на моей голове. Ты старый извращенец."
Ну, разумеется, я не имела никакого представления ни о какой пятнадцатилетней. Никогда не читаю такие газеты, если только я не в парикмахерской или кто-то не оставит такую газету в автобусе.
"Ты прикалываешься надо мной?" - сказал разносщик пиццы. "Парень, которого отправили в тюрьму? Я читал об этом."
Мартин застонал. "В Америке тоже все знают?" - спросил он.
"Конечно," - ответил разносщик пиццы. "Я читал об этом в Нью-Йорк Таймс."

"О, Господи," - сказал Мартин, но можно было подумать, что ему это было приятно.
"Я просто пошутил," - сказал разносщик пиццы. "Ты вел раньше утреннее ТВ шоу в Англии. Никто в штатах никогда не слышал о тебе. Проснись!"
"Тогда дай нам пиццу," - сказала Джесс. "Что за пиццу ты принес? С чем она?"
"Не знаю," - ответил разносщик пиццы.
"Тогда дай посмотреть," - сказала Джесс.
"Нет, то есть...Это не моя пицца, знаете ли!"
"О, не будь такой писькой," - сказала Джесс. (Правда. Она так и сказала. Не знаю почему.) Она нагнулась, схватила его сумку и достала коробки с пиццей. Потом она вскрыла их и начала ковырять пиццы. Это была пепперони. Хотя я не знаю, что это такое. Овощи."
"Вегетарианская," - сказал разносщик пиццы.
"Какая угодно," - сказала Джесс. "Кто какую хочет?"
Я попросила вегетарианскую. Пеппероне звучало как что-то не близкое мне.

ДЖЕЙ ДЖЕЙ

Я кое-кому рассказывал о той ночи, и, что самое странное, мое желание покончить с собой никого не смущало, зато, когда речь заходила о пицце, все приходили в замешательство. Думаю, большинство людей в состоянии понять, как можно решиться на самоубийство. Очень многие могут вспомнить — даже если это воспоминание запрятано глубоко внутри — как однажды они всерьез задумывались, стоит ли им просыпаться следующим утром. Быть может, желание умереть — это, в каком-то смысле, в том числе и свидетельство того, что ты еще жив. Как бы то ни было, когда я рассказываю о той новогодней ночи, никто не возмущается: «Что??? Ты собирался покончить с собой? Ну, ты даешь!» Скорее понимающе кивают: «Ну, в общем, понятно… Твоя группа развалилась, в музыке ты достиг своего потолка, что было смыслом твоей жизни, к тому же разошелся со своей девушкой, а только она и держала тебя в этой гребаной стране… Я прекрасно понимаю, почему ты оказался на той крыше». А потом, буквально в следующую секунду, им не терпится узнать, на кой хрен такому человеку, как я, сдались эти чертовы пиццы.

Что ж, вы меня не знаете, поэтому вы должны будете поверить мне на слово, что я не дурак. Я читал до изнемождения каждую книгу, которая попадалась мне в руки. Мне нравится Фолкнер, Диккенс, Воннегут, Брендан Биен и Дилан Томас. Незадолго до этого - на Рождество, чтобы быть точным - я дочитал "Дорога перемен" Ричарда Йетса, совершенно улетный роман. Я собирался даже прыгнуть с этой книгой - не только потому, что это было бы типа круто и добавило бы немного мистики к моей смерти, но и потому, что это мог стать хороший способ привлечь людей к прочтению этой книги. Но все так вышло, что у меня не было времени подготовиться и я оставил книгу дома. Все же должен сказать, что я бы не рекомендовал дочитывать ее в Рождество в похожей на коммуналку квартире без жилищных удобств, в городе, где вы никого не знаете. Наверное, чтение этой книги не особо помогло улучшить мое восприятие жизни, если вы понимаете, что я имею ввиду, потому, что конец романа - действительно сильно угнетает.

Как бы то ни было, одно я знаю наверняка: люди очень быстро приходят к выводу, что любой человек, разъезжающий в новогоднюю ночь по северному Лондону на дрянном мопеде за смешные деньги, — неудачник, у которого к тому же каперсы вместо мозгов. Надо признать, мы по определению неудачники — только неудачник станет работать разносчиком пиццы. Но не все мы тупые придурки. На самом деле я со всеми этими Фолкнерами и Диккенсами был глупее всех остальных, или, по крайней мере, хуже всех образован. У нас работали доктора из Африки, юристы из Албании, химики из Ирака… Я был там единственным человеком без законченного высшего образования. (Я не понимаю, почему разносчики пиццы практически не появляются в криминальных сводках. Только подумайте: вы живете в Зимбабве, и там вы лучший нейрохирург или еще кто-нибудь, но потом вы вынуждены эмигрировать в Англию, спасаясь от фашистского режима, который спит и видит, как бы побыстрее вас замочить (пригвоздить ваш зад к дереву), и в итоге вы должны терпеть снисходительное отношение какого-нибудь отмороженного подростка, на которого в три часа ночи напал жор… Ну, разве не должно у вас быть законного права сломать ублюдку челюсть?) Не важно. Существует много способов стать неудачноиком. И неудачи, которые нас постигают, тоже бывают очень разные.

Ну, я могу сказать, что работал в доставке пиццы, потому, что Англия - отстой (сосет), а еще конкретнее, здешние девчонки - соски, и я не мог легально работать, потому что я не англичанин. Или не итальянец, не испанец или какой-нибудь сраный фин, или еще кто-либо. Так, я занимался только той работой, которую смог найти; Ивану, литовцу, владельцу пиццерии "Каса Луиджи" на Хэллоуэй-роуд, было все равно, что я был из Чикаго, а не из Хельсинки. Объясняя иначе, можно сказать, что для людей нет такого места, которое слишком маленькое, чересчур темное, где нечем дышать и чертовски безнадежное, в которое они не пролезли. Проблема моего поколения в том, что все думаем, что мы охеренно гениальные. Делать что-то не совсем хорошо для нас, а также продавать, учить что-то, или даже просто заниматься чем-то; мы должны быть кем-то. Это наше неотъемлемое право как граждан 21 века. Если Кристина Агилера или Бритни, или еще какой американский идиотский идол может быть кем-то, тогда почему я не могу? Где оно мое, а? ОК, ну моя группа, мы давали лучшие живые концерты, какие вы когда-либо могли видеть в барах, мы записали два альбома, которые вызвали много отзывов критиков, но привлекли не так много поклонников. Но обладать талантом никогда не достаточно, чтобы быть счастливым, так ведь? То есть, это должно быть так, потому что талант это дар и ты должен благодарить бога за это, но я не благодарил. Это просто выбешивало меня, потому что это не приносило мне денег и это не принесло мне публикации на обложке Rolling Stone.

Оскар Уайльд как-то заметил, что настоящая жизнь человека — это не обязательно та, которой он живет. Охренеть, Оскар, ты был прав. В моей настоящей жизни были шоу нашей группы на стадионе «Уэмбли» и в «Мэдисон Сквер Гарден», мы выпускали платиновые альбомы, получали «Грэмми», и эта жизнь сильно отличалась от той, которой я жил. Возможно, именно поэтому мне казалось, что я с легкостью могу распрощаться со своей «ненастоящей» жизнью, которая не позволяла мне быть… даже не знаю… быть тем, кем я должен был быть, которая не давала мне даже встать во весь рост. У меня было такое впечатление, будто я иду по туннелю, а он становится все уже и уже, все темнее и темнее, и вода начинает прибывать, я уже ползу по нему, скрючившись, и в итоге натыкаюсь на каменную стену, пробиться за которую я могу, лишь расцарапав ее ногтями. Может, у всех возникает такое ощущение, но все же зацикливаться на этом не стоит. Как бы то ни было, в тот Новый год меня все это окончательно достало. Ногти у меня были стерты до основания, а на кончиках пальцев уже живого места не осталось. Это был предел. С распадом группы у меня остался только один шанс для самовыражения — уйти из этой «ненастоящей жизни», громко хлопнув дверью. Я собирался сигануть с этой чертовой крыши, как Супермен. Только вот вышло все иначе.

Несколько умерших людей, людей, кто был слишком впечатлительным, чтобы жить: Сильвия Плат, Ван Гог, Вирджиния Вульф, Джексон Поллок, Примо Леви, Курт Кобейн, конечно. Несколько живущих людей: Джорж B. Буш, Арнольд Шварцнегер, Осама Бин Ладен. Потом поставьте крестик к людям, с которыми вы, возможно, хотите выпить, а затем посмотрите в колонке ли они живых или мертвых. И, да, вы могли обратить внимание, что я подтасовал карты, что пару людей отсутсвуют в списке живых, кто возможно обламывает мой довод, несколько поэтов и музыкантов и так далее. И вы могли обратить внимание, что Сталин и Гитлер не были такими уж прекрасными людьми, и они больше не с нами. Но все же будьте снисходительны ко мне: вы понимаете о чем я. Впечатлительные люди находят затруднительным не покинуть этот мир.
И это было действительно шоком узнать, что Морин, Джесс и Мартин Шарп были готовы воспользоваться способом ухода из мира Винсента Ван Гога. (О, да, спасибо, я знаю, что Винсент не прыгал с крыши небоскреба в северной части Лондона). Женщина средних лет, выглядевшая как наемная уборщица, визжащая психичка тинейджер и ведущий ток-шоу с желтым лицом...Я не учел такого. Самоубийство не было придумано для таких людей как эти. Оно существовало для людей как Вирджиния Вульф и Ник Дрэйк. И для меня. Суицид это нечто крутое.

Новогодняя ночь — это время сентиментальных неудачников. Ничего удивительного, что здесь собралось столько всякой швали. Что ж, сам виноват. Надо было выбрать другой, более значимый день — 28 марта, когда утопилась Вирджиния Вулф, или 25 ноября, когда покончил с собой Ник Дрейк. Если бы в эти дни кто и оказался на крыше, то у меня были все шансы повстречать родственную душу, а не потерявших всякую надежду горемык, которые хрен знает каким образом убедили себя, что конец календарного года — это событие. Просто когда мне сказали доставить пиццу в Топперс-хаус, мне показалось, что такую хорошую возможность не стоит упускать. Я собирался забраться на крышу, посмотреть, что к чему, затем отнести пиццу, а потом снова подняться и наконец Сделать Это.

И я вдруг оказался там с тремя потенциальными самоубийцами, пожирающими пиццу, которую я должен был отдать кому-то внизу. Вдобавок ко всему, они еще и уставились на меня. Они, похоже, думали, будто я сейчас обращусь к ним с посланием, словно президент Линкольн, и объясню, в чем ценность их загубленных бессмысленных жизней. На самом деле было забавно глядеть на них в совершенном безразличии, не беспокоясь, спрыгнут они или нет. Я их видел в первый раз в жизни, да и не были они похожи на людей, от которых человечеству будет хоть какая-то польза.

Ну, что ж, - сказал я, - отлично. Пицца. И вроде бы пустяк, но в эту ночь..." Раймонд Карвер, как вы, наверное, догадались, но цитата прошла мимо для этих ребят.
"Что теперь?" - спросила Джесс.
"Мы едим нашу пиццу."
"А потом?"
"Просто подожди полчаса, хорошо? Потом мы увидим, что к чему." Я не знаю откуда взялась эта мысль. Почему полчаса? И что подразумевалось произойдет потом?
"Каждый нуждается в маленьком перерыве. На мой взгляд, ситуация здесь становилась уже унизительной. Полчаса? Согласны?"
Друг за другом они пожали плечами и потом кивнули, и мы продолжили молча жевать наши пиццы. Это было впервые, когда я попробовал пиццу Ивана. Она была несъедобной, может даже вредной для здоровья.
"Я, на хрен, не собираюсь просиживать здесь полчаса, глядя на ваши долбаные горестные лица," - сказала Джесс.
"Это то, что ты согласилась делать только что," - напомнил ей Мартин.
"Ну и что?"
"Какой смысл было соглашаться, если ты не собираешься делать это?"
"Никакого." Джесс, очевидно, стихла, уступая.
"Последовательность - это лишь оправдание отсутствия воображения," - парировал я. Снова цитата...Уайльда. Я не смог удержаться, чтобы не сказать.
Джесс уставилась на меня.

— Он сделал тебе комплимент, — объяснил Мартин.
— Но ведь ни в чем смысла нет, — сказала Джесс. — Именно поэтому мы все здесь.
Кстати, довольно интересный с точки зрения философии аргумент. Джесс утверждала, что, пока мы находимся на крыше, мы все анархисты. Здесь нет обычных для нашего общества условностей, здесь нет правил. Мы могли бы изнасиловать или убить друг друга, но никому не было бы до этого дела.
— Чтобы жить вне закона, нужно быть честным с самим собой, — сказал я.
— И в чем смысл той херни, которую ты только что сказал? — поинтересовалась Джесс.
Знаете, я, если честно, никогда не понимал смысла той херни, которую тогда произнес. Это слова Боба Дилана, а не мои, и мне всегда казалось, что фраза удачная. Но в тот раз я впервые в жизни оказался в ситуации, когда эту мысль можно было проверить, и на поверку она оказалась ошибочной. Мы были вне закона, но могли врать сколько угодно, не краснея, и я не видел причин, по которым нам не стоит этого делать.
— Ни в чем, — буркнул я.
— Ну так заткнись, янки чертов.
Я и заткнулся. До конца передышки оставалось двадцать восемь минут.

ДЖЕСС

Давным давно, когда мне было 8 или 9, я смотрела по телеку программу о Битлз. Джен любила Битлз, поэтому она была единственной, кто заставлял меня смотреть это и я не была против. (Хотя, наверное, я и говорила ей, что против. Вероятно, я возражала и взбесила ее вконец.) Во всяком случае, когда присоединился Ринго, ты как бы почувствовал такой легкий трепет, потому что это был тот момент, когда потом их стало четверо и они были готовы к старту и быть самой известной группой в мировой истории. Ну, это то, что я почувствовала, когда Джей-Джей появился с пиццами на крыше. Знаю, вы подумаете "ой, она так говорит, потому что это складно звучит, но нет. Я знала, честно. ОТЧАСТИ ДЕЛО БЫЛО В ТОМ, что он выглядел как рок-звезда, длинные волосы, кожанная куртка и все такое, но мое ощущение не было связано с музыкой; просто имею ввиду, что хотела сказать как нам не хватало Джей-Джея, и поэтому когда он появился все встало на свои места. Хотя он не был Ринго. Он больше был как Пол. Морин была Ринго, за исключением того, что она не была прикольной. Я была Джорджем, только не такой стеснительной или верующей. Мартин был Джон, за исключением того, что он не был талантливым и невозмутимым. Если подумать, может даже мы были больше, чем просто группа из четырех людей.

Как бы то ни было, это было будто что-то должно случиться, что-то интересное и я не могла понять почему мы просто сидели там и ели кусочки пиццы. И я спросила типа: "Может нам нужно поговорить?" На что Мартин: " Что, типа разделим нашу боль?" И сделал такое лицо, будто я сказала какую-то глупость, поэтому я обозвала его задротом, а Морин цыкнула и проговорила: "Выражаюсь ли я так дома?" (а я выражаюсь), на что я назвала ее "кошелкой", а Мартин меня тупицей, что значило малолетка, поэтому я плюнула на него, что я не должна была делать и что вообще, между прочем, мне вовсе не свойственно было, насколько стало сейчас, и он сделал вид, что собирается задушить меня, так что Джей-Джей встрял между нами, что было на руку Мартину, потому что не думаю, что он бы ударил меня, поскольку я наиболее вероятно стала бы бить, кусать и царапать его. И после этой небольшой вспышки активности мы сели, пыхтя и отдуваясь, в тихой ненависти друг к другу.

А потом, когда мы все успокоились, Джей-Джей сказал типа: "Уверен, что не будет вреда, если мы поделимся опытом", но он это сказал даже как-то более в американской манере. На что Мартин ответил что-то: "Слушай, кому интересен твой опыт? Твой опыт - это доставка пиццы." А Джей-Джей сказал: "Ну, твой опыт, стало быть, не мой." Но было уже слишком поздно и я поняла из его фразы про обмен историями о жизненном опыте, что он был здесь наверху по тем же причинам, как и мы. Вот я и спросила: "Ты поднялся сюда, чтобы спрыгнуть, ведь так?" Но он ничего не ответил, а Мартин и Морин не отрывали от него глаз. И Мартин тогда спросил: "Ты собирался прыгать вместе с пиццей? Ведь кто-то же заказал ее." Даже хотя Мартин прикалывался, но это прозвучало как издевка над профессиональной гордостью Джей-Джея, потому что он начал перед нами оправдываться, что поднялся сюда только на разведку и собирался спуститься доставить пиццу прежде, чем вернуться сюда снова. Я сказала: "Ну что ж, мы съели ее теперь." А Мартин говорит тогда: "Черт возьми, ты не выглядишь как те, что прыгают с крыши." На что Джей-Джей ответил: "Если вы, ребята из тех, кто станет прыгать с крыши, что ж тогда, я ен могу сказать, что буду сожалеть." Сам воздух, так сказать, как бы, накалился от страстей.

Ну, я попробовала снова. "Ну, ладно вам, давайте поговорим," - сказала я. Нет нужды делиться горестями. Просто только наши имена и почему мы здесь. Потому что это должно быть интересно. Может, это будет поучительным для нас. Может, мы найдем что-то вроде выхода. Но я должна признаться, что у меня был кое-какой план. Мой план был о том, чтобы они помогли найти мне Чеса, чтобы я с Чесом сошлись бы снова вместе, отчего мне стало бы лучше.
Но мне пришлось подождать, так как все хотели, чтобы Морин начала говорить первая.

МОРИН

Я думаю, они выбрали меня, потому что я вообще ничего не говорила и никого не

МАРТИН

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/21095/70181

Переводчики: Tiare