Готовый перевод The Jumper Part 1 - Beginnings / Попрыгун (Телепорт) часть 1 - Начало: PART IV. TEN

ЧАСТЬ 4:

КИТАЙСКОЕ ПРОКЛЯТИЕ

ДЕСЯТЬ

В понедельник я как обычно сдал в стирку свою грязную одежду, прыгнув на аллею за прачечной, оставив их стираться, семьдесят центов за фунт, без крахмала, рубашки на вешалках.

Когда я снова оказался на улице, солнце светило ярко, воздух был холодным, но чистым, для разнообразия. Он был свежим и морозным, каким бывает на вкус свежее яблоко, только что из холодильника. Я решил пройти пешком шесть кварталов до своего дома.

В эти выходные, когда нас возил мистер Адамс, я рассмотрел свой район получше, чем обычно. В нем были и приятные места, но в начале ноября, когда все листья с деревьев и кустов уже облетели, он выглядел мрачным и грязным.

Поразительно, как зелень может все изменить. Кроме того, чем ближе я подходил к своему кварталу, тем более заметно были разрисованы стены, и тем больше мусора было кругом.

Я подумал, не стоит ли мне переехать. Как я буду себя чувствовать, если Милли остановится у меня, если ей придется ходить через этот район? Я обнаружил, что смотрю на мужчин, сидевших на крыльце или стоящих на углу улиц. Они тоже смотрели на меня, вызывающе, пока я не отводил взгляд. Если Милли приедет в гости, мы остановимся в гостинице на Манхэттене.

Именно благодаря тому, что я разглядывал всех на улице, я заметил парней в машине. Они припарковались в трех домах от моего дома, читая газету с наполовину опущенными окнами.

Бумажный стаканчик кофе на приборной панели оставил круглый мокрый след на ветровом стекле. Когда я прошел мимо них, я услышал треск переносного радио, такой можно услышать в передачах о полиции.

Я бросил взгляд на мужчину на пассажирском сиденье. Это был Вошберн.

Он потягивал кофе из другого стакана и читал газету, но услышав звук моих шагов поднял взгляд на меня. Когда наши глаза встретились, он подался назад, удивленный.

Большая порция кофе пролилась ему на грудь, и он снова дернулся, ругаясь и тщетно хлопая себя по груди газетой. Пока он был занят этим, я заметил, как его пиджак распахнулся, и под ним я увидел обитую деревом ручку пистолета в плечевой кобуре.

Боже, он полицейский? Это объясняло пистолет и то, что патрульные ничего не предприняли в ту ночь, когда я позвонил в службу спасения.

Я продолжал идти, ни разу не запнувшись, довольный, что он пролил кофе, но не желая показать, что узнал его. Ничто так не злит людей, как то, что на них смотрят, когда они проявляют свою неуклюжесть.

Поскольку они были там, я прошел через аллею к заднему входу и прыгнул в квартиру из уютного местечка за мусорными баками.

Я выглянул в окно и увидел как Вошберн, весь в кофейных разводах, вышел из машины и пошел по тротуару, пока не оказался прямо подо мной. Он заглянул за угол, на аллею.

Я пошел в ванную и взял немного Алкозельцера.

Чего он хочет?

Это не могло быть из-за ограбления банка или могло? Единственным другим преступлением, которое я совершил, было использование фальшивых прав, если только открытие счета в банке по фальшивому удостоверению личности не было мошенничеством или чем-то вроде этого.

Черт, следят ли они вообще за мной? Или у меня паранойя?

В час дня двое мужчин и машина все еще были там.

Я прыгнул на Сорок Седьмую улицу, купил треножник, вернулся и установил на него видеокамеру, направленную в окно.

Я протянул кабель через комнату к моему телевизору и следил за ними на максимальном увеличении, в ярких красках, на моем 65 сантиметровом экране. Пару раз один из них выходил в туалет или за кофе в корейскую закусочную на углу.

Они следят за мной?

Я прыгнул на лестничную клетку около двери в мою квартиру, спустился по лестнице и вышел из двери. Я проигнорировал машину и прошел квартал, удаляясь от них.

В это время на улице было довольно спокойно. Вдалеке я услышал, как захлопнулась дверь и завелся мотор.

На углу я повернул направо и прыгнул обратно к себе в квартиру, как раз вовремя, чтобы увидеть как Вошберн торопливо идет по тротуару. На углу он посмотрел на право, потом поднес руку к уху и зашевелил губами.

Я услышал как заскрипели тормоза, потом затихли. Машина проехала мимо квартиры и свернула за угол.

Ну, полагаю, сомнений не осталось. Я с грустью оглядел квартиру. Я знал, что они не могли арестовать меня. Я исчезну до того, как они смогут открыть дверь, но все мое имущество, все мои драгоценные книги...

Отец не разрешал мне иметь книги.

"В чем дело, ты ведь прочел ее, не так ли?" И он относил их букинистам и продавал их за бесценок. Он никогда даже близко не получал за них их настоящую цену. Ему не нравилось, когда они загромождали дом, или даже только мою комнату.

Они не получат мои книги.

В квартирном комплексе Милли, на краю кампуса Государственного Университета Огайо, была свободная квартира. Они были удивлены, что нашелся съемщик в середине семестра. Арендная плата за квартиру с двумя спальнями на втором этаже была меньше, чем половина того, что я платил в Нью-Йорке и залог был всего две сотни долларов.

Для простоты я заплатил арендную плату до конца весеннего семестра, сразу за восемь месяцев, объяснив, что я только что обналичил стипендиальный чек и что если я не оплачу аренду, то, наверное, протрачу все на пиццу. Мои нью-йоркские права и адрес моего отца в Огайо приняли, и мне было разрешено въехать немедленно.

Я начал с гостиной в Нью-Йоркской квартире, я снял рубашку и мои руки вспотели. Я посмотрел на книжный шкаф и прыгнул в Стилвотерскую квартиру и решил к какой стене его поставить. Потом вернулся в Нью-Йоркскую квартиру.

Я шагнул вплотную к книжному шкафу, метр шириной и высотой мне до плеч, взялся за одну из нижних полок и приподнял его. Связки и сухожилия, соединяющие мои плечи с шеей, напряглись и я почувствовал напряжение внизу спины, но книжный шкаф, один из самых больших у меня, не сдвинулся с места. Я выдохнул и откинулся назад. Шкаф покачнулся и оторвался от пола.

Я прыгнул.

В стилвотерской квартире я быстро наклонился вперед. Шкаф рухнул на пол и качнулся назад, ударившись о стену, и семь книг слетело с верхней полки на пол.

Я оставил их лежать там. Шкаф оторвался от пола всего на секунду, но он перенесся со мной, когда я прыгнул. Об этом требовал обдумывания, но я не хотел тратить на это время.

С другими книжными шкафами было проще, к тому моменту, когда я закончил, мои плечи болели. Я перенес развлекательный центр по частям, которые были гораздо легче книжных шкафов.

С компьютерным столом тоже было очень просто, но я вынул все ящики из гардероба и перенес их по отдельности. Я закончил со своей одеждой и собирался разобрать кровать, когда я вспомнил о деньгах.

О. Я расхохотался. Чем больше я смеялся, тем более смешным это мне казалось. В шкафу было семьсот тысяч долларов, а я хотел спасти мои книги.

Я облокотился о стену и трясся от смеха, почти задыхаясь, по лицу текли слезы. Возможно, ты не безнадежен, Дэви.

Я прыгнул в Стилвотер и нашел бельевой шкаф в коридоре. Там были полки, но он не выглядел достаточно большим. Я посмотрел наверх, подумывая о том, чтобы добавить полку сверху, и увидел люк на чердак.

Вооружившись приставной лестницей и фонариком из Бруклинской квартиры, я обнаружил, что между крышей и потолком моей квартиры было свободное пространство в метр высотой. Это напомнило мне о библиотеке в Стэнвиле.

Чердак был отрезан от других квартир противопожарными стенами, сделав его достаточно закрытым для моих нужд. Я перенес деньги по частям, забыв про другие свои вещи, пока каждый доллар не был аккуратно уложен на чердаке.

Что они подумают о моем шкафу без дверей? Должен ли я снова открыть дверь? Я вспомнил бессмысленный специальный репортаж по телевизору, в котором фигурировали подвал гостиницы в Чикаго и напористый "журналист", считавший , что он обнаружил пропавшее хранилище Аль Капоне.

Было бы интересно увидеть их реакцию, когда они ворвутся. Я почти решил оставить немного денег, просто чтобы запутать их.

Потом я решил сделать перерыв и пообедал в Франсис Таверн, в финансовом квартале. Это было ошибкой. Обслуживание было медленным, и к десерту моя спина одеревенела и мое тело болело все целиком от шеи до икр.

Я попытался прогуляться вдоль воды в парке Баттери, чтобы немного разработать мышцы, но холодный ветер с Гудзона только ухудшил дело, добавив головную боль к другим моим недомоганиям.

Дурацкая полиция!

Я прыгнул прямо в ванную Бруклинской квартиры, чтобы взять таблетку ибупрофена. Там было темно, и я потянулся нажать на выключатель, но остановился.

В квартире кто-то был.

Как они прошли через решетки на дверях?

Дверь в ванную была наполовину открыта и я быстро спрятался за ней, чтобы подглядывать через щель между дверными петлями. Входная дверь была распахнута на пятнадцать сантиметров и в стальной двери была вырезана овальная почерневшая овальная дыра.

На полу, прямо на пороге, лежал ацетилено-кислородный сварочный аппарат, с небольшим резервуаром и режущей горелкой. Клеймо на кислородном баллоне гласило СОБСТВЕННОСТЬ ПОЛИЦИИ НЬЮ-ЙОРКА.

Дальше по коридору полицейский в униформе помогал мужчине в костюме обыскивать мою кровать. Они тыкали в матрас чем-то похожим на шляпные булавки, тонкими иголками сантиметров пятнадцать длиной. Из кухни доносился звон тарелок и кастрюль, как будто кто-то переставлял их.

Мне стало интересно, был ли у них ордер на обыск.

Хочешь поинтересоваться у них, Дэви? "О, простите, офицер. У вас есть бумаги, дающие вам право делать акупунктуру моей кровати?"

Я решил разжиться ибупрофеном где-нибудь в другом месте. И все же я стоял там, завороженный каким-то нездоровым образом. Я чувствовал себя так, словно был свидетелем надругательства над самим собой.

Я услышал, как звякнули друг о друга тарелки и сжал кулаки. Тарелки на кухне были керамические, ручной работы, я купил их за пять сотен долларов в специальном магазине в Виллидж.

По крайней мере с книгами все в порядке.

Телефон зазвонил. Я посмотрел на часы.

О, Боже! Милли.

Я не перенес телефон или автоответчик. Тому была причина - в Стилвотерской квартире даже не было электричества, не говоря уж о телефонной линии.

Телефон был в моей спальне, едва видимый из-за стола. Мужчина в костюме снял трубку, прежде чем сработал автоответчик.

"Здравствуйте," сказал он, наклонив голову в сторону коридора. Это был Вошберн. Он успел переодеть свой костюм после утреннего происшествия.

"Нет, вы набрали правильный номер. Это квартира Дэви. Это сержант Вошберн из полиции Нью-Йорка. С кем я говорю?" Он прикрыл динамик рукой и сказал полицейскому в форме, "Вызови диспетчера, пусть отследят." Полицейский в форме снял радио с ремня и вышел в гостиную.

Вошберн убрал руку с динамика. "Нет, насколько я знаю, Дэви в полном порядке. Он ушел из этой квартиры где-то утром. Похоже он не возвращался. Давно вы знаете Дэви?" Он выслушал ответ.

"Неприятности? Ну, это мы еще увидим. Мы хотим поговорить с мистером Рисом кое о чем." Он снова послушал, потом сказал, "Ну, у нас есть разрешение на обыск, вот почему. Не могли бы вы оставить мне свой адрес и телефон, мисс Харрисон?"

Он записал его в блокнот, который достал из кармана пиджака. "Оклахома? Но вы сейчас в городе? ... Нет? Ну, если вы свяжетесь с мистером Рисом, не могли бы вы, пожалуйста, попросить его позвонить сержанту Вошберну в семьдесят второй участок."

Полицейский в форме вернулся в спальню и показал Вошберну что-то записанное в блокноте. Вошберн сравнил это со своим блокнотом и кивнул.

"Нет, вы позвонили в правильную квартиру. В договоре об аренде Дэвида значится Райс, но его банковский счет открыт на имя Риса. Мы не знаем, какой вариант - Рис или Райс - правильный. Это одна из вещей, которые мы бы хотели с ним обсудить. Пожалуйста, пусть он позвонит. До свидания."

Он повесил трубку. Другой полицейский в гражданской одежде высунул голову из кухни. "Ну?"

"Подружка, наверное. В Оклахоме. Разговаривает с ним каждый вечер. Похоже, она была удивлена и расстроена.

Вроде бы она ничего не знает о нем как о Рисе. Номер, который она дала нам, настоящий."

"Мне интересно, знает ли она, откуда у него деньги?"

"Ну, мы можем допросить ее позже, если мы не выясним это здесь," сказал Вошберн.

"Ты уверен, что это стоит всей этой возни? Я имею в виду, все что у нас есть, это фальшивое удостоверение личности."

"Черт, Бэйкер! Как насчет нападения? Откуда он берет деньги? Номер социального страхования, который он дал, принадлежит какой-то бабульке в Спокане, штат Вашингтон.

Налоговая хочет знать ответы на эти вопросы. Никто под именем Дэвид Райс или Дэвид Рис не значится у них по этому адресу, так что вероятнее всего он никогда не платил налогов. По-моему это значит наркотики - наркотики и деньги от наркотиков."

Полицейский в форме сказал, "Я ничего не нашел в матрасе. Что вообще навело вас на этого парня?"

Вошберн ответил, "Заткнись и продолжай искать."

"Боже, сержант. В чем вообще дело?"

Бейкер высунул голову из кухни. "Вошберн живет в квартире этажем ниже. Он наблюдал за этим Рисом\Райсом уже некоторое время, и парень, похоже, почувствовал неладное.

Он и какие-то его дружки напали на Вошберна, вырубили его и бросили в Центральном Парке."

"Боже, сержант, почему ты не выдвинул обвинение?"

Потому что этого не было.

Вошберн пожал плечами. "Я бы предпочел, чтобы он сел за что-то крупное. Кроме того," признался он нехотя, "свидетелей не было и я не видел тех, кто ему помогал. Они напали на меня сзади. Но тут что-то нечисто.

Я справился у домовладельца. Парень оплатил залог и несколько первых месяцев аренды почтовым денежным переводом. Наконец, он начинает платить чеками, но имя на чеке отличается от имени в договоре аренды. В прошлую субботу лимузин высадил тут этого парня и женщину. Лимузин, в этом районе?

Мы проверили номер прав на чеке и - подумать только! - на них другой адрес, мы его проверили и нашли другого Дэвида Риса, с другим лицом, но с теми же правами. Так что мы стали следить за этим Дэвидом, начиная с воскресенья, но он оторвался от нас в аэропорту Кеннеди.

Мы боялись, что он смылся, но вернулся пешком в свою квартиру в понедельник утром. Позже тем же вечером он вышел из квартиры, свернул за угол и снова исчез."

Бейкер из коридора продолжил, "В следующий раз когда мы его увидим, мы его арестуем. Он слишком легко уходит от слежки. Вот почему Рэй и твой напарник караулят внизу." Он вернулся на кухню.

Полицейский в форме спросил, "Кто была та женщина?"

"Его мать. Так сказал водитель лимузина. Парень заплатил авансом наличными за все выходные и дал водителю на чай еще сотню в конце."

Они забрали ее в аэропорту Ла Гуардия и простились с ней в аэропорту Кеннеди. Водитель не знал ее имени или номеров рейса. Он сказал, что парень только назвал ему терминал и время. Возможно, она привозит ему наркотики."

Оставьте мою мать в покое! Я подумал о том, чтобы прыгнуть на улицу и поджечь их машины, возможно разбить лобовые стекла. От злости голова еще больше разболелась.

Я прыгнул в Стилвотер, где купил ибуприофен в ночном магазине и запил его 7Up.

Что мне делать с Милли?

Шерри, соседка Милли, открыла дверь. Выражение ее лица, когда она узнала меня, рассказало мне о многом.

"Подожди секунду," сказала она. Она не пригласила меня войти. Она не сказала "привет" и не спросила, как мои дела. Она захлопнула дверь у меня перед носом.

Головная боль и злость снова вернулись. Когда Милли открыла дверь, мое лицо было красным и пульс стучал у меня в ушах. Она выглядела напуганной.

"Дэви, что ты тут делаешь?"

Я пожал плечами. "Мне надо поговорить с тобой. Поскольку внутрь меня не пригласили, возможно мы можем пойти прогуляться."

Она сглотнула. "Я не уверена, что хочу идти на прогулку с тобой."

"О, боже!" Она вздрогнула и я продолжил несколько тише. "Сержант Вошберн не сказал, что я склонен к насилию, правда? Наверняка он сказал бы тебе, если бы меня подозревали в убийстве или чем-то подобном."

"Откуда ты знаешь...? Ну хорошо. Я возьму пальто."

Она вышла ко мне на крыльцо минутой позже, ее руки были глубоко засунуты в карманы пальто, взгляд отстраненный, лицо неподвижно.

Я вышел на улицу и она последовала за мной в паре шагов позади. Мы медленно пошли по тротуару.

Небо было облачным, температура чуть выше нуля, в воздухе висела влага, больше, чем туман, но слабее, чем дождь, делая все поверхности скользкими и мокрыми. Я чувствовал запах древесной смолы.

Она первой нарушила молчание. "Почему ты так ходишь? Ты ранен?"

"Я перетаскивал мебель. Немного перетрудился, но я торопился."

"Ну, конечно..."

Тон ее голоса словно ужалил меня. "Это правда!"

Она резко повернула голову, ее челюсти были крепко сжаты. "Ах, правда! Это интересная тема для разговора. Давай поговорим о правде!"

Я выдохнул. "Хорошо. Почему бы и нет."

"Давай начнем с имен. Мистер Райс или я должна звать тебя мистер Рис. Как тебя зовут?"

"Райс. Я никогда тебе не врал."

Она резко подняла голову, ее рот раскрылся от удивления. "О? А кому ты врал? Ты ограничиваешь зону своего вранья служащими банка? Подружки освобождаются от вранья?"

Я опустил голову и упрямо повторил, "Я никогда не лгал тебе. Все, что я тебе сказал, было правдой."

Она мне не поверила. "Есть ложь и есть другая ложь. Ты знаешь, что значит лгать умолчанием? Ты знаешь, что значит косвенная ложь? Зачем тебя ищет полиция? Что ты сделал? Почему ты скрыл это от меня?"

"Потому что я хотел, чтобы ты любила меня!"

Она шагнула назад, на ее лице снова было испуганное выражение.

"Потому что я хотел, чтобы ты любила меня.... О, к черту это все!" Я остановился и посмотрел вверх на облака, мои слезы мешались с моросящим дождем.

Она отвернулась, не желая смотреть на меня. Я сдержал слезы, крепко зажмурил глаза и чуть не выдавил их.

"Чего ты хочешь?" спросил я. "Что я могу сделать, чтобы все исправить?"

"Ты врал мне. Ты предал меня. Я говорила тебе, что это значит."

Я потряс головой, не веря в происходящее. "Ты сказала, что если ты когда-нибудь узнаешь, что я соврал тебе, то между нами все кончено. Это то, чего ты хочешь? Мне уйти и никогда больше тебя не беспокоить?"

Она посмотрела на меня, ее глаза сузились, губы сжались в одну неуступчивую линию. "Да."

Я посмотрел на ее отвращение, на ее гнев, на ее ненависть и не смог этого вынести.

"Тогда прощай."

Тогда назло всему, пока она смотрела на меня, я прыгнул оттуда, чтобы убежать, ни о чем не думая, без всякой цели. Потом на полу Стэнвильской Публичной библиотеки я свернулся в клубок и плакал, и плакал, и плакал.

Я провел ночь в своем раскладном кресле, в квартире в Стилвотере, воспользовавшись своим длинным кожаным пальто как одеялом. Отопления и света не было, потому что я их еще не подключил.

Я видел кошмарный сон об отце, как он бил меня за то, что я плакал. Милли была там, стоя рядом и согласно кивая на все, что говорил отец. Я проснулся в сером свете рассвета, весь дрожа, моя спина болела. Я решил больше не пытаться уснуть.

Надев туфли я прыгнул на лестничную площадку перед моей квартирой в Бруклине. Там был свежий засов и замок, запирающий дверь и знак, гласивший, ОПЕЧАТАНО ПОЛИЦИЕЙ НЬЮ-ЙОРКА. ЗА СПРАВКАМИ ОБРАЩАЙТЕСЬ К Д.ВОШБЕРНУ В 72 УЧАСТОК.

Я прыгнул в спальню. Кровать была раскурочена, все простыни брошены в углу. Я осторожно проверил остальные комнаты.

В какой-то момент они догадались, что между кухней и гостиной было слишком много неучтенного пространства. Они продрались через заделанную дверь денежного шкафа, но я знал, что там нечего было искать.

Кухня была в ужасном беспорядке, тарелки как попало сложены в стопки на стойке. Несколько из них были отложены в сторону и обработаны порошком для снятия отпечатков пальцев. Мусор был вывален в раковину и подробно изучен.

Я не стал обращать внимание на бардак и начал переносить вещи в квартиру в Стилвотере, раскладывая тарелки и кастрюли в посудные шкафы. Я удивился, обнаружив, что они ничего не разбили, но это не имело особого значения.

Ничто не имело значения.

И все же, я с благоговением осматривал каждый глазурованный предмет, вытирая с него пыль кухонным полотенцем, прежде чем отправить его на свое место в посудном шкафу. Я купил тарелки в конце лета с помощью Милли. Маме они очень понравились.

Где-то к середине утра я перенес все из кухни и ванной, а так же кровать и ее каркас.

Единственное, что еще оставалось в квартире из ценных для меня вещей, это портьеры и минижалюзи, но я был уверен, что полиция все еще караулит меня снаружи, и я не хотел, чтобы они узнали, что я в квартире.

Вернувшись в Стилвотер, я предпринял необходимые действия, чтобы включить воду, электричество, кабельное телевидение и газ. Я решил больше не заводить счет в банке. Если я не могу оплатить что-то почтовым переводом или наличными, я не буду это покупать.

Никто из коммунальщиков не удивился, получив залог наличными. Может быть в студенческих городках все было иначе. Они все пообещали начать обслуживание к концу следующего дня.

Пока я был на улице, я прошел мимо телефонной компании, но я решил не заводить так же и телефон. Я не чувствовал особого желания общаться.

Одно из моих окон выходило на улицу между кампусом и квартирным комплексом. Я смотрел в него большую часть вечера, глядя на людей, проходящих мимо торопливой походкой из-за дождя.

Я прыгнул к закусочной на Манхэттене за кофе и сандвичем где-то в середине вечера, но съел их у окна в Стилвотере.

В 4.15 Милли перешла дорогу из кампуса по переходу и пошла вверх по улице. Она двигалась медленнее остальных вокруг нее, глядя под ноги, с отстраненным выражением лица.

Она несла зонтик, который она купила у уличного торговца, в то время, когда мы с ней познакомились.

"Четыре доллара, мисс. Всего четыре доллара" Она покачала головой. "Три доллара, три доллара." В конце концов они сошлись на двух с половиной. Я сказал, что он наверное растворится под дождем, но вот он тут, подтверждает, что я лжец.

Мне хотелось прыгнуть на тротуар прямо перед ней, но воспоминание о выражении ее лица прошлой ночью было слишком тягостным.

Так что я вообще тогда делаю в Стилвотере?

Я смотрел как она медленно скрылась из поля моего зрения.

Я попытался написать Милли письмо, чтобы объяснить, почему полиция хотела поговорить со мной. Объяснить почему я купил фальшивое удостоверение личности на деньги, которые я украл из банка, используя способности, которых у людей не бывает.

Каждый раз, когда я видел слова на экране, я уничтожал документ. Черт, я чувствовал, что сам сомневаюсь в этой истории. Как я мог рассчитывать, что Милли ей поверит?

Я хотел сбежать, залечь на дно, переждать бурю. Я посетил агенство "Интуитивные Путешествия" и ознакомился с их брошюрами. Я пропустил все места, где люди улыбались и хорошо проводили время.

Улыбки не сочетались с картинкой в моей голове. Наконец, я нашел нужное место, уединенное место в Западном Техасе. Брошюра рассказывала об уединении, дикой природе и медитации. Это было идеальное место.

У меня ушел почти целый день на то, чтобы добраться до Эль Пасо. Там я сел на автобус прямо перед отправлением, в нем я занял место впереди, подальше от зоны для курящих.

При мне, в одном из рюкзаков, купленных для ограбления банка "Хемикал", была камера, а по карманам пальто были рассованы антигистаминные препараты, ибупрофен и одноразовые платки.

Я простыл.

Мы поехали на восток по шоссе I-10, петляя вместе течением Рио Гранде, и въехали в пыльную бурю с молниями. Я задремал беспокойным сном со странными, запомнившимися лишь наполовину снами, которые не совсем оставили меня и когда я проснулся.

На остановке для отдыха, перед тем как повернуть на юг у Ван Хорна, на шоссе US 90, я слез с автобуса, чтобы купить что-нибудь попить, во рту у меня пересохло, я горел. Было больно глотать.

Буря усилилась и следующий переезд занял у автобуса четыре часа. Мой жар усилился, но я не хотел, чтобы уже потраченное время оказалось потраченно зря. Если я сейчас телепортируюсь отсюда, мне придется все начать снова с места остановки для отдыха, за Ван Хорном. Я высморкался и задремал.

Около Марфа автобус повернул на юг, на шоссе US 67, которое тянулось через пустыню прежде чем взобраться на горы Куэста Дель Бурро и Чинати и совершить длинный спуск к Рио Гранде у Пресидио, возвышающейся на десять метров над уровнем моря.

Автобус остановился там на обед, у забегаловки Тасти-Фриз в Пресидио, но я прыгнул в Гринвич Виллидж за фалафелем. Я съел только часть его - не было аппетита. Я прыгнул обратно для последнего отрезка пути, по двухполосному шоссе 170.

Вечерело и небо было покрыто облаками, но в Рэдфорде было жарко. Я поблагодарил водителя автобуса, заснял место для телепортации и прыгнул прямо в квартиру в Стилвотере, от чего у меня лишь слегка заболели уши.

Моя любимая бросила меня, за мной гналась полиция, у меня была температура 38, мое правое ухо продолжало болеть, и мне было трудно дышать. Я чувствовал себя виноватым, за то, что жалел себя.

Легко сказать: эй, Дэви, ты имеешь на это право. У тебя есть все основания жалеть себя. Понимание этого ничуть не помогло мне перестать чувствовать себя виноватым.

Если это как-то и повлияло, то в худшую сторону, потому что чувство вины разозлило меня, заставило меня защищаться. Так что я жалел себя, чувствовал себя виноватым и злился.

Потому что в глубине души я знал, что заслужил все это.

В 8 вечера я прыгнул в круглосуточную клинику на Манхэттене. Я соврал в регистрационной анкете насчет своего имени и адреса и сказал, что заплачу наличными.

Врач, индус по имени Патель, выслушал мои жалобы, померил мне температуру, глянул мне в уши и прослушал мои легкие.

"О, боже," сказал он. Я закашлялся. Он на это время убрал стетоскоп с моей груди, потом снова послушал меня, когда я успокоился. "О, боже."

Он достал бутылочку из холодильника и наполнил из нее неприятно большой шприц. "У тебя нет никакой известной тебе аллергии?"

"Нет."

"Снимай штаны."

"Что это?"

"Антибиотики. Ампицилин. Ты на грани пневмонии. Я сделаю тебе этот укол и дам рецепт на антибиотики в таблетках, лекарства от кашля, антигистамины и капли для ушей.

Если бы твои легкие были чуть более заложенными или температура была чуть выше, я бы положил тебя в больницу. В твоем нынешнем состоянии ты отправишься прямо в аптеку и купишь это все и потом домой в кровать."

Он вколол иглу в верхний квадрант моей правой ягодицы. Сначала было не больно, но когда он нажал на шприц, мышцы судорожно сжались. "Оуууу!"

"Не ходи пешком," добавил он. "Возьми такси. Не изматывай себя. Пей много жидкости. Пей пока тебе не покажется, что ты сейчас лопнешь."

Я кивнул, потирая мышцу под уколом.

Он посмотрел на меня прищурившись. "Ты уверен, что понимаешь?"

Я слабо засмеялся. "Неужели я настолько плохо выгляжу?"

"Очень плохо. Да."

"Хорошо. Аптека, дом, постель, много жидкости, много отдыхать. Взять такси. Что еще?"

Он выглядел чуть менее обеспокоенным. "Приходи снова через два дня. Присядь, пока я выпишу рецепт."

"Я лучше постою," сказал я, все еще потирая задницу.

Он указал на диван. "Тогда ляг. Предписание врача. Очень важно, чтобы ты отдыхал."

Когда он закончил выписывать рецепт, он спросил меня как я себя чувствую. "Моя задница болит."

"Не чувствуешь зуда или неприятного ощущения? Не чувствуешь, что у тебя опухли глаза, губы, язык, руки или ноги?

"Нет. А что?"

"Просто чтобы удостовериться, что у тебя нет аллергической реакции на укол. Ну, с тобой мы закончили, и не забудь прийти снова через два дня."

Я заплатил наличными, прыгнул в круглосуточную аптеку, которую я знал в Бруклине, и купил все по рецепту. Аптекарь возился целую вечность. Там было негде сесть.

Я облокотился на витрину и закашлялся. Когда он, наконец, справился с заказом, я расплатился, пошатываясь вышел из двери и прыгнул, не думая ни о чем, кроме постели.

Комната, в которой я появился была пустой и темной, в ней совсем не было мебели, только жалюзи на окнах. Это была Бруклинская квартира, все еще опечатанная полицией Нью-Йорка.

Тупица! Я сосредоточился, вспомнил квартиру в Стилвотере, вид на кампус, где я смотрел как Милли шла под дождем. Я снова прыгнул и попал куда надо.

Я принял все нужные лекарства, в правильных дозах, заставив себя проверить все дважды. В моем состоянии я вполне мог по ошибке принять слишком большую дозу.

Хуже всего были антибиотики, гигантские таблетки, но по крайней мере из-за них мне пришлось выпить несколько стаканов воды, прежде чем я избавился от комка в горле. Если я правильно понял указания, мне не придется принимать следующую дозу до утра.

Понадобилась вся моя сила воли, чтобы раздеться, прежде чем упасть в кровать.

Следующие тридцать шесть часов прошли как в тумане, я был измучен температурой, антигистаминами и беспокойным сном. Когда я не спал, мои мысли неумолимо обращались к Милли. Если мне удавалось не думать о ей, я думал о полиции.

Каждый шорох вне квартиры заставлял меня думать, что они вот-вот ворвутся, и я ковылял к окну и отчаянно озирался, подозревая худшее. Однажды мимо прошел почтальон и на мгновение я принял его униформу за полицейскую.

Температура спала где-то вечером в четверг и я погрузился в более глубокий и спокойный сон, хотя мне снились сны.

В пятницу утром я принял душ, оделся, и прыгнул в клинику на Манхэттене. Там был неловкий момент, когда я пытался вспомнить, каким именем я назвался в предыдущее посещение, но в конце концов мне удалось выудить его из памяти.

"Ну," сказал доктор Патель, слушая мои легкие, "это уже гораздо лучше. Как ты себя чувствуешь?"

"Слабым, но ухо теперь не болит."

"А боли в груди есть?"

"Нет."

"Ну, я думаю, мы успели начать лечение вовремя. Проследи за тем, чтобы пропить весь курс антибиотиков.

Антигистамины можешь бросить или продолжить, и лекарства от кашля пей, если симптомы того потребуют, но для верности, продолжай капать ушные капли еще два дня. Если боль не вернется, тогда можешь перестать."

Я поблагодарил его и заплатил за визит.

Вернувшись в Стилвотер, я бесцельно слонялся по квартире, не мог успокоиться. Я попытался начать читать несколько разных книг, но мне было трудно сосредоточиться.

Наконец, я провел какое-то время, подключая развлекательный центр, протягивая провода от видеомагнитофона к стереосистеме, к восьми миллимитровому проектору (для пленок из камеры) и к розетке в стене.

Я посмотрел вторую половину старого классического фильма на одном из киноканалов, потом пощелкал каналы, пытаясь найти что-нибудь интересное. Показывали несколько сериалов, несколько игровых шоу, и фильмы, которые я либо уже видел, либо считал глупыми. Потом я наткнулся на Си-Эн-Эн и остановился.

"Кризис с заложниками в аэропорту Алжира закончился, в результате погибла одна заложница, и несколько были ранены. Трое угонщиков и четырнадцать заложников были вывезены из аэропорта на грузовике и провезены через контрольные посты алжирской армии.

Пять часов спустя, автобус с заложниками на борту остановился у Швейцарского консульства. Четырнадцать заложников, которые были сняты с самолета, были единственными американцами на борту после гибели Мэри Найлз." Что...?

"Пока не было ответа на требования Америки и Англии, чтобы Алжир арестовал и допросил угонщиков самолета. Сейчас мы отправляемся в аэропорт Афин, где началась история с угоном самолета компании Пан Ам, выполнявшим рейс 932."

Экран переключился с женщины диктора на репортера-мужчину, блондина, стоявшего в вестибюле аэропорта. Он сказал, "Багажная команда на месте происшествия увидела трех мужчин, несущих цилиндрические сумки на рейс Пан Ам 727 из грузовика с едой, вскоре после того как самолет отъехал от выхода в аэропорт.

Согласно свидетельству одного из британских пассажиров, трое мужчин спрятались в туалете хвостового отсека, выйдя оттуда, когда самолет взлетел, с гранатами и автоматами Узи.

Они заставили всех пассажиров сложить руки за головой и головы опустить между коленей. Пассажиры первого класса слышали, как один из угонщиков кричал пилотам в переговорное устройство на ломаном английском, что он начнет убивать стюардесс, если пилоты не откроют дверь в кабину.

"Капитан Лоуренс Джонсон, пилот рейса 932, сообщил об угоне самолета Афинским диспетчерам и изменил код передатчика на 7500, международный сигнал об угоне самолета. После этого он приказал второму пилоту открыть дверь."

Сцена на телеэкране сменилась на внутреннее помещение контрольной башни, в то время как наложенный на картинку голос, с трудом пробивающийся через радио помехи, сказал, "Это рейс Пан Ам 932. У нас ситуация с угоном самолета и мы поворачиваем на Бейрут." Сообщение о записи появилось внизу экрана.

Картинка снова переключилась на диктора новостей. "Четырьмя часами позже Пан Ам 932 попытался приземлиться в Бейруте, но армия Сирии, контролирующая западный Бейрут, не дала разрешения на посадку, заблокировав посадочную полосу пожарными машинами и автобусами аэропорта.

В ответ на угрозы разбить самолет на земле или на море, они услышали, 'Нам все равно. Вы здесь не сядете.'

Тогда угонщики развернули самолет в аэропорт Никозии на Кипре, который тоже не дал разрешения на посадку, но учтя проблемы с топливом, позволил угонщикам приземлиться в Ларнаке, где угонщики потребовали, чтобы их самолет был заправлен.

Власти Кипра сначала отказались, но потом сдались, когда угонщики пригрозили, что будут убивать пассажиров одного за другим, пока не получат топливо. Во время заправки, антитеррористическая служба аэропорта, одетая в форму заправщиков, установила радиоуправляемые взрыватели на шасси самолета."

Камера показала, как самолет выезжает из заправочного ангара и тут, когда он уже наполовину прошел рулежную дорожку и собирался выехать на взлетную полосу, небольшие облачка пара вырвались из под каждого шасси и самолет, дернувшись, встал.

В следующей сцене показали женщину в больничной палате. Ее лицо было опухшим и одна щека была забинтована. Голос диктора объяснил, что это Линда Мэтьюз, стюардесса рейса Пан Ам 932. Она начала говорить.

"Когда шасси взорвались, угонщики начали кричать, очень разозлившись. Они начали избивать второго пилота и кричать капитану Джонсону 'Взлетай! Взлетай!'"

Он еще дважды попытался сдвинуть самолет с места, но он только трясся. Наконец, он сказал, 'Я не могу. Шасси отказали.' Тогда они открыли дверь, и с помощью нескольких пассажиров держали меня на весу, чтобы я посмотрела на шасси.

Я сказала им, что все шасси спущены. Я сказала им, что самолет никак не сможет взлететь. Тогда он начал бить меня рукояткой пистолета. Тогда он начал бить и капитана Джонсона."

Изображение снова переключилось на диктора. "Тогда угонщики потребовали новый самолет, немедленно. Власти отказали. Переговоры шли семь часов.

В это время угонщики потребовали освобождения нескольких шиитов, удерживаемых в Иордане, Саудовской Аравии и Италии.

Наконец, произошел первый видимый сдвиг в переговорах, и угонщики сказали, что отпустят всех пассажиров кроме американцев в обмен на новый самолет. Власти сделали встречное предложение - самолет в обмен на всех заложников. Угонщики ответили, 'Подождите нашего ответа.'"

На экране снова была Линда Мэтьюз, стюардесса.

"Во время перелета из Афин они пересадили всех из первого класса на пустые места в экономклассе. Рейс не был забит под завязку, так что это не было проблемой.

Лидер, угонщик, который всегда выдвигал требования, вышел из пилотской кабины. Он выглядел очень злым. Меня пересадили на сиденье в конце первого класса, где я притворялась потерявшей сознание.

Я не хотела, чтобы они снова били меня. Лидер по-арабски обратился к угонщику, стоявшему в конце экономкласса. Этот мужчина из дальнего конца салона экономкласса принес чемодан.

Пока он шел, я слышала, как он бил каждого, кто не достаточно наклонился вперед, лицом на колени. Они схватили пассажирку, сидевшую у прохода, и приковали чемодан наручниками к ее запястью.

Потом я услышала, как лидер сказал, 'Передай сообщение американцам.' Женщина из экономкласса, которую они схватили, выглядела очень испуганной, она едва могла стоять на ногах. Я слышала, как лидер сказал ей, 'Большая удача тебе. Ты сходишь с самолета.'"

Изображение изменилось, теперь это был салон самолета, камера двигалась в сторону двери в то время, как кто-то выпустил желтый надувной запасной спуск.

Потом кого-то вытолкнули из двери, почти выбросили, тот упал на парусиновую дорожку. Скатился вниз и оказался распластанным на асфальте.

Это была мама.

Она с трудом поднялась и хромая пошла прочь от самолета. Чемодан был похоже тяжелым, она пыталась переложить его в другую руку, но наручники не позволили ей, так что она держала его за ручку обоими руками, а он свисал на бок и бил по ее колену в такт шагам.

Изображение снова переключилось на Линду Мэтьюз в ее больничной койке.

"Все три террориста смотрели в иллюминаторы. У лидера в руке была такая коробочка. Я думала, это радио. Во всяком случае у нее была антенна. Он нажал на ней кнопку."

На экране снова был асфальт и мама, теперь уже в нескольких сотнях метров от самолета.

Служебный джип аэропорта вдали уже начал двигаться в ее сторону, чтобы подобрать ее, когда чемодан взорвался облаком огня и дыма.

Маму отбросило на несколько метров, и она превратилась в какую-то кучу кровавых ошметков, одна рука отброшена в сторону, другая исчезла.

Как раз перед тем, как камера снова вернулась к диктору новостей, на заднем фоне был слышен голос, наверное, оператора, повторяющий, "О, боже мой! О, боже мой!"

Диктор продолжила с мрачным выражением лица. "Вскоре после кровавой смерти Мэри Найлз, власти Кипра доставили террористам заправленный 727.

Собрав в кучу перед собой четырнадцать американских пассажиров и команду, они пересели на этот самолет и улетели в Алжир.

Прибыв в Алжир, они продолжили в течении пятнадцати часов вести переговоры с объединенной командой властей Алжира, представителями Организации Освобождения Палестины и Саудовской Аравии. После этого заложники были освобождены и террористы были вывезены из аэропорта в сопровождении армии."

Изображение переключилось на другую камеру, снимающую диктора под другим углом. Она сказала, "Сегодня в Европейском Сообществе, переговоры между..."

Я выключил телевизор с помощью пульта.

"Терпеть не могу сидеть в середине или у окна."

Пульт выпал из моих онемевших пальцев. Подозреваю, она не умела телепортироваться, я хотел бы, чтобы она умела. Я хотел бы, чтобы она была здесь. Я должен был быть там!

Ну, ты получила свое место у прохода, мама.

Я пришел в себя сидящим в углу на полу, втиснувшись между диваном и книжным шкафом. На полу лежала книга, половина ее страниц были выдернуты и смяты, каждый отдельно, в плотные шарики.

Моя рука как раз вырывала еще одну страницу, когда я осознал, что делаю.

Мама...

Я посмотрел на книгу, это был Дурачина Вилсон, из собрания сочинений Твена, которую мне дала мама. Я почувствовал себя ужасно. Отец рвал книги.

Я не хотел быть таким как отец. Я швырнул книгу через всю гостиную и поднялся, держась за спинку дивана. Казалось, что я должен сейчас заплакать, но слез не было.

Этого не случилось. Это все температура. Это была горячка.

Я включил вечерние новости и эти кадры снова были там, на Эй-Би-Си. Я быстро выключил телевизор, до того как показали взрыв.

Милли... Милли должна мне помочь.

Это было уже слишком для одного человека. Слишком, чтобы вынести это все в одиночестве. Я вышел из квартиры и завернул за угол, намереваясь заставить ее выслушать меня, рассказать ей о маме, но на углу я остановился в неуверенности.

Две разных картины - взрыв и лицо Милли, когда она сказала мне идти к черту и никогда больше ее не беспокоить - мелькали перед моим внутренним взором, борясь друг с другом за мое внимание, иногда сливаясь в одну, чтобы ранить в два раза сильнее.

Наружняя стена дома была из красного кирпича. Я прислонился к ней, приложив лицо к холодному и шершавому кирпичу.

Ветер был холодный, с севера, небо было чистым с маленькими холодным звездами, похожими на кусочки кремния или осколки разбитого стекла.

На дорожке послышались шаги, и я свернул и скрылся в тени изгороди, огораживавшей дорожку.

Мужчина прошел мимо, не заметив меня, направляясь в сторону дома Милли. Он прошел под уличным фонарем и я увидел его лицо.

Это был Марк, бывший парень Милли, мужчина, которого я перенес на две сотни километров и оставил на наблюдательной площадке аэропорта Вилла Роджерса.

Он снова пришел надоедать Милли?

Я мог еще раз побыть героем, подождать пока он начнет доставать Милли, потом перенести его в Бруклин, в Миннесоту, подальше, где он не сможет ее доставать. Станет ли она тогда меня слушать?

Марк решительно постучал в ее дверь. Я прыгнул на тротуар у ее дома за вечнозеленый куст высотой достававший мне до груди. Мои руки сжимались и разжимались, мне хотелось что-нибудь схватить, ударить по чему-нибудь.

Я подумал о пешеходной дорожке в Баттери Парке, об ограждении между землей и холодной, холодной водой.

Как легко можно было бы просто сбросить его с обрыва.

Дверь открылась и я собрался, приготовившись прыгнуть, схватить, причинить боль. Я внимательно слушал, ожидая услышать злые слова, но хотя я слышал голос Милли, в нем не было злости, не было возмущения.

"Ах, Марк. Спасибо, что пришел," сказала она.

Дверь широко распахнулась, Марк шагнул внутрь, и дверь захлопнулась. Дверь захлопнулась. Дверь захлопнулась.

О, Боже! Я чувствовал себе дураком, чувствовал себя идиотом. Меня передернуло и я прыгнул обратно в свою квартиру в нескольких сотнях метров. О, Боже! Я увидел на столике свои антибиотики и рефлекторно глянул на часы.

Пора было принимать еще одну таблетку и закапывать уши. Я на минуту облокотился на стол, крепко закрыв глаза, думая: "Где же слезы? Где же эти чертовы слезы?"

Крышка на антибиотиках была с защитой от детей, чтобы открыть ее потребовалось больше моего внимания, чем я был готов ей уделить. Наконец, я справился с крышкой и попытался проглотить таблетку не запивая. Она застряла у меня в горле, как кость, как засохший и черствый кусок хлеба.

Я открыл ближайший посудный шкаф и увидел тарелки, чудесные тарелки ручной работы. Стаканы были в другом шкафу, но меня это совершенно не колышело.

Я взял большую кружку, налил воды из под крана, запил таблетку, но она все еще стояла у меня в горле.

Казалось, она застряла там, в самом низу моего пищевода, мешая глотать и оставляя противный вкус. Я снова наполнил кружку, злясь на таблетку, злясь на Милли, злясь на Марка, злясь на себя.

Вторая кружка воды протолкнула таблетку и я небрежно поставил кружку на край раковины. Она перевернулась и упала, ручкой вниз. Ручка откололась со звуком ломающейся в чьих-то руках сухой палки.

Будь оно все проклято!

Я подобрал два обломка и попытался сложить их вместе, но это выглядело полной бессмыслицей.

Я с огромной силой швырнул кружку обратно в раковину и она раскололась, с шумом одновременно испугавшим меня и доставившим мне удовольствие, осколок керамики пролетел мимо моего уха и ударился о холодильник.

Я взял еще одну кружку из шкафа и швырнул ее еще сильнее.

Тут наконец хлынули слезы и душераздирающие рыдания, которые не останавливались, пока я не разбил все тарелки из набора.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/2216/9058

Переводчики: tipopellet