Готовый перевод The Jumper Part 1 - Beginnings / Попрыгун (Телепорт) часть 1 - Начало: TWELVE

На третий день моих небольших прогулок, мой десятый день в Серенити Лодж, миссис Бартон остановилась у моего стола во время завтрака в тихой столовой.

"Все в порядке, мистер Райс?"

"Зовите меня Дэви, миссис Бартон." Так меня называла мама.

"Хорошо, Дэви. Тебе уютно в твоем коттедже? Тебе что-нибудь нужно?"

Я покачал головой. "Нет, спасибо. Меня все устраивает."

Ей было пятьдесят шесть, она была вдовой, ее муж умер от рака десятью годами ранее. По требованию она оказывала психологическую помощь в связи с горем утраты, но я только один раз поговорил с ней о моей маме, когда въезжал. Правда, я не сказал ей, как именно она умерла.

"Ну, мы предпочитаем удостовериться. Чем ты занимаешься целыми днями?"

"Я гуляю. Подолгу."

"Если тебе что-нибудь нужно..."

"Да. Спасибо."

Она двинулась дальше, ненадолго останавливаясь у других столиков. Остальные гости в большинстве своем были пожилыми людьми, вышедшими на пенсию, но они меня не трогали. Это было одно из правил миссис Бартон.

Гости, которые хотели общения, собирались в главном корпусе между приемами пищи. В других местах предполагалось соблюдать дистанцию. Я держался в стороне от мест, где люди общались, смотрели телевизор и играли в карты.

Кажется, миссис Бартон волновалась, что я задумываюсь о самоубийстве.

По дороге к моему коттеджу я остановился у конторки портье и стал рассматривать огромную топографическую карту округа Пресидио, включавшего более трех тысяч квадратных миль пустыни и целую горную гряду, но с населением меньше, чем в каком-нибудь большом городе.

Округ Брюстер к востоку был даже еще больше, но в нем проживало и больше людей, поскольку там находился национальный парк Биг Бенд. Эта территория находилась как раз в центре северной части пустыни Чихуахуан.

Ближайший город - Редфорд - был на берегу Рио Гранде, в тридцати километрах от города Пресидио, в семнадцати километрах от города Ладжитас на западной границе парка Биг Бенд.

На северо-востоке располагалось Эль Солитарио, круглое пятно гористой местности, которая восполняла недостаток высоты своих гор тем, что являлась одной из наиболее суровых и негостеприимных гористых местностей на планете.

Я добирался в Серенити Лодж на машине, доставлявшей недельный запас продуктов. Ее водитель рассказал мне, что он возил группу геологов в Эль Солитарио. Они использовали полноприводные машины, но это была удача, если им удавалось пройти три-четыре километра в день.

На карте мой прогресс на сегодняшний день выглядел жалко.

Я вернулся в коттедж и прыгнул.

В первое утро, когда я вышел из коттеджа, я прошел около семи миль по холмистой пустыне, выйдя перед восходом, в шесть сорок и остановившись, когда стало слишком жалко, около двенадцати. Я заснял это место, с его песком, камнями и гигантским кактусом на свою видеокамеру и прыгнул обратно в коттедж.

Поев в пансионе, я вернулся в свой коттедж и немного поспал после обеда. По словам миссис Бартон, это было ожидаемо, обычная реакция на горе и депрессию. В мою первую неделю в Серенити Лодж я спал от семнадцати до двадцати часов в день.

В пять, одеревеневший после утренней прогулки, я проковылял до пансиона, тихо поужинал и вернулся, чтобы изучить пленку, заснятую утром.

Потом я прыгнул обратно в пустыню и шел до заката, возможно, около часа. Я видел достаточно хорошо, чтобы двигаться дальше, но для качественной съемки места для прыжка на видеокамеру нужно было больше света.

В холмистой пустыне, где один уголок как две капли воды похож на другой, памяти было не за что зацепиться. Отличия были, но едва различимые - как-то особенно лежащий высохший кусок мескитового дерева, камень с дыркой, заросли травы лечекия в форме озера Онтарио.

На второй день я достиг подножия холмов, и идти стало тяжелее. Я прошел менее десяти километров, медленно поднимаясь на холмы, мои мышцы были все еще одеревенелыми со вчерашнего дня.

В первый день я пересек несколько неасфальтированных сельских дорог со свежими следами шин грузовиков и "перепрыгнул" несколько опутанных колючей проволокой оград. На второй день я перепрыгнул всего одну ограду, хотя я прошел через несколько старых поломанных оград, разорванных и ржавых.

Колючая проволка была другой, более толстой, как делали раньше. Столбы в старых оградах были из мескитового дерева,они иссохлись и погнулись.

Местность становилась все более скалистой, от гальки под ногами до торчащих из земли скал размером с дом, и те немногие сельские дороги, которые попадались мне на пути, заросли травой и почти исчезли из виду. На них не было свежих следов от машин.

На пятый день я вывихнул лодыжку, пытаясь пройти по выступу в трех метрах над ближайшей горизонтальной поверхностью. Острая боль отвлекла мое внимание, я потерял равновесие и упал. Высота не была такой уж большой, я держался прямо, чтобы приземлиться на ноги, но мысль о том, что я упаду на только что вывихнутую лодыжку, заставила меня содрогнуться.

Вместо того, чтобы удариться о щебень внизу, я обнаружил, что стою, предусмотрительно поджав одну ногу, прислонившись к книжному шкафу в Стэнвильской публичной библиотеке.

Минуточку. Разве это не нарушает какие-то законы физики? Постоянное ускорение или что-то в этом роде? Я хромая добрел до отдела периодики и сел на диван. Библиотека была открыта, но никто, похоже, не замечал, что я одет для гораздо более теплой погоды.

Мне пришло в голову, что телепортация сама по себе могла быть нарушением нескольких законов физики. Я потер лодыжку и задумался об этом.

Когда я прыгаю из Флориды в Нью-Йорк, почему я не протараниваю стены или что-нибудь в этом роде? В конце концов, во Флориде я ближе к экватору, а в Огайо я ближе к полюсу.

Скорость вращения Земли в районе экватора тысяча шестьсот километров в час. Я не знал, какова разница в скорости между Нью-Йорком и Флоридой, но она должна быть больше восьмидесити километров в час. Почему эта разница в скорости не забрасывает меня восточнее на восьмидесяти километрах в час, когда я появляюсь в Нью-Йорке?

На секунду я уверился, что это похоже на правду и что в следующий раз, когда я прыгну, меня размажет по ближайшей стене так, словно бы я попал под машину.

Расслабься - этого пока что не произошло, а ты прыгаешь уже больше года.

Но что происходит, когда я прыгаю? Почему, черт возьми, нет какой-нибудь инструкции?

Если меня не шарахнуло об пол после того, как я прыгнул из Техаса, значит моя относительная скорость не имела значения.

Я вспомнил книгу,которую я читал, о теории относительности Эйнштейна. Большую часть ее я не понял, но там, в частности, говорилось о системах отсчета относительного движения.

Несмотря на то, что в Техасе я двигался с востока на запад с другой скоростью, чем я бы двигался в Огайо, и что я падал со скоростью, ну, восемь метров в секунду, я должно быть как-то совместил две системы отсчета в момент прыжка, так что разница в скорости и разница в моменте импульса исчезли.

У этого были интересные последствия.

Я прыгнул обратно в Техас, на тот выступ, на котором я вывихнул лодыжку. Я не записал его, но он ярко запечатлелся в моей памяти.

Выступ был на склоне глухого ущелья, куда я забрел. Я пытался избежать возвращения назад в поисках обхода, и выступ, казалось, вел наружу. В ущелье было относительно прохладно, возможно, около восемнадцати градусов, потому что утреннее солнце все еще не поднялось над склоном холма.

Я посмотрел на щебень в трех метрах подо мной и выбрал плоское место немного в стороне. Я прыгнул туда и покачнулся, стараясь как можно меньше опираться на поврежденную лодыжку.

Место было достаточно запоминающимся, со странным кактусом, растущим из разлома скалы. Я прыгнул обратно на выступ и повернулся, глядя со скалы вдаль.

Если это не сработает, будет чертовски больно.

Я шагнул с выступа и позволил себе упасть. Прежде чем я ударился о землю, я прыгнул на плоское место около кактуса. Не было ни толчка, ни удара. В лодыжке больно стрельнуло, но это было потому, что я стоял.

Я прыгнул обратно на выступ и пополз по нему вперед. Через минуту, поскольку щебенка внезапно посыпалась вниз, я был в шести метрах над поверхностью внизу.

Мое сердце колотилось и дыхание было неровным. Я шагнул с выступа, и воздух засвистел мимо меня. Запаниковав, я прыгнул на плоский камень рядом с кактусом, не пролетев и полутора метров.

Черт!

Я снова прыгнул наверх на выступ.

"Так, Дэви," сказал я вслух. "Ты можешь падать целую секунду, не шмякнувшись о землю там внизу. За одну секунду ты упадешь всего на пять метров. Давай проведем серьезное испытание."

Я шагнул со скалы и быстро проговорил, "Один, одна тысяча." Воздух проносился мимо меня, раздаваясь свистом у меня в ушах, когда я рванулся прочь от надвигающейся земли и обнаружил себя прижавшимся к земле на плоском камне у кактуса. И снова это было точно так же, как и при любом другом прыжке. Я не чувствовал сотрясения или разницы в скорости.

Я прыгнул обратно на выступ и повторил это, уже не так сильно боясь, но все еще нервничая.

Шаг в пустоту с выступа противоречил всем моим инстинктам, но я был ближе к дну, ближе к столкновению с ним, когда отпрыгивал. И снова, никаких проблем.

Моя лодыжка, правда, ныла, когда я стоял, так что я заснял это место и прыгнул прочь.

После обеда, впервые за много дней, мне не хотелось спать. Может быть потому, что я урезал свою утреннюю прогулку, а может и потому, что впервые с момента похорон я смог думать о маме, не впадая в ступор. Я осознал, что жил как в тумане последние две недели.

Я торчал в коттедже и предавался воспоминаниям. Я вспомнил первую поездку в Нью-Йорк с мамой и ее приезд ко мне в Нью-Йорк, перед тем, как отправиться в Европу. Выставку в Городском музее искусств. Ужин с мамой в Виллидж.

Я был способен вспоминать это, вместо того, чтобы отключаться, вместо того, чтобы забываться глубоким сном. Я все еще плакал и на все накладывалось воспоминание о кадрах из репортажа, но я мог думать о ней.

Я мог вспоминать идиотского проповедника на ее похоронах, не выходя из себя от злости.

Мысли о похоронах напомнили мне об обещании Джейн прислать мне фотографию мамы. Мне стало интересно, вдруг она уже лежит в почтовом ящике на Манхэттене.

Она действительно была там, фотография 10 на 15 в плотном светло коричневом конверте. Еще там было письмо от Милли. Я прыгнул обратно в Серенити Лодж, в мой коттедж, и положил его на стол, не распечатав. Внутри все сжалось и мне снова захотелось плакать.

Фотографию мамы я прикрепил за рамку в углу зеркала на комоде. Она смотрела с нее на меня, нежно улыбаясь, родное лицо с незнакомым носом.

"Она, кажется, чудесная девушка."

Так сказала мама, когда я рассказал ей о Милли.

Я открыл письмо.

Дорогой Дэви.

Я долго думала, прежде чем написать это. Я не уверена в своих чувствах и я не уверена в том, чего хочу. Если бы ты не "ушел" так неожиданно, я бы, наверное, сказала, "Нет. Я не хочу, чтобы ты уходил."

Когда я расстроена, я как и любой другой, могу сказать или сделать что-то злое и нехорошее. Думаю, я хотела сделать тебе больно, но не думаю, что хотела, чтобы ты ушел.

Теперь, впрочем, я уже не уверена. Ты пугаешь меня, Дэви, и ты заставляешь меня сомневаться в моем здравомыслии.

Вряд ли это пойдет мне на пользу. К тому же ты заставляешь меня сомневаться в твоей искренности. Ты сбежал и я думала, что ты хотя бы позвонишь, но прошло уже две недели.

Не уверена, что хочу встречаться, но я думаю, было бы неплохо, если бы ты написал.

Милли.

Я почувствовал облегчение и одновременно злость. Я взял листок фирменной почтовой бумаги пансионата и написал:

Милли,

Мою маму звали Мэри Найлз. Она была недавно в новостях. Я был занят.

Дэви.

Я запихал листок в конверт и написал на нем ее имя, потом прыгнул в Стилвотер и подсунул его под ее дверь.

На следующий день, хорошо выспавшись, я прыгнул на свою последнюю стоянку, на выступ, ведущий к выходу из ущелья. По моим оценкам я был где-то в тридцати километрах от Редфорда и почти прошел предгорье Эль Солитарио.

Я пошел вверх по выступу, ступая осторожно. К тому моменту, когда я выбрался из ущелья, моя лодыжка больно ныла, так сильно, что идти было почти невозможно. Солнце светило безжалостно ярко и ближайшая тень была примерно в тридцати метрах. Я было заковылял в ту сторону, но потом сказал: "К черту."

Я не мог видеть место в тени достаточно хорошо, чтобы прыгнуть туда, но я мог видеть место на полпути к нему. Я прыгнул на пятнадцать метров в сторону тени. Оттуда мне было видно уютное местечко рядом со скалой размером в дом, в котором даже был маленький валун, на котором можно было сидеть. Я прыгнул снова.

"Зачем я вообще хожу?" Я хлопнул себя по лбу. Если я мог разглядеть место достаточно хорошо, и я знал, где оно расположено по отношению ко мне, я мог прыгнуть туда.

Последние несколько дней, я использовал в качестве ориентира определенную веху - 1400 метровую горную вершину вдалеке, называющуюся Ла Мота. Я изучающе оглядел окрестный пейзаж.

Лучший маршрут для меня, наверное, пролегал в обход горы, что была прямо передо мной, а потом ... Нет, не так. Лучший маршрут для меня - прямо на гору, вверх по склону, скорее отвесному, как скала, чем пологому.

Я изучил местность между мной и склоном, а потом прыгнул туда в три маленьких прыжка в десять метров каждый. Потом я прыгнул по диагонали вверх по склону холма, выбирая места справа и слева от меня метрах в трех вверх по склону от моей текущей позиции.

Меньше чем через минуту я добрался до вершины холма, взобраться на который заняло бы у меня пол дня со здоровой лодыжкой.

Вид с вершины открывался захватывающий. Это была самая высокая точка, до которой мне удалось добраться в моем походе. Я оглянулся посмотреть на Редфорд и смог увидеть дома, скопившиеся вдоль дороги. Рио Гранде за ним была невидима, но вершина ущелья, по которому она текла, была хорошо видна.

Я еще раз повернулся и посмотрел на Эль Солитарио. Оно выглядело устрашающе. Хотя до него было двадцать километров, земля между мной и Ла Мота выглядела чем дальше, тем все более суровой и унылой.

Жаль, что мне не хватает зрения, чтобы разглядеть ее получше. Возможно, я мог бы прыгнуть прямо туда.

Не хватает зрения? Я быстро заснял вершину горы и прыгнул на угол Первой Авеню и Пятьдесят Шестой на Манхэттене. Через двадцать минут я вышел из магазина с сумкой на плече, в которой лежал большой бинокль.

Шел дождь и температура была ниже пяти градусов. Трясясь от холода, я прыгнул обратно в Техас, на вершину горы в тридцати километрах от Редфорда.

К обеду я стоял на вершине горы Ла Мота, на высоте 1400 километров над уровне моря. Вокруг меня лунным пейзажем раскинулось Эль Солитарио.

Я вернулся и пообедал, и даже взгляд на письмо Милли не испортил мне настроение.

Ну, по крайней мере не сильно.

Через два дня в почтовом ящике появилось письмо, посланное срочной почтой.

Дорогой Дэви,

Сначала я не поверила, потом я выяснила, кем была Мэри Найлз. Я не смотрела новости - у меня были экзамены - но когда я спросила об этом в библиотеке, они там знали все об этом, вплоть до описания кадров, показанных в новостях.

Как судьба может быть столь жестока, так злобна и мстительна? Я уверена, что слов недостаточно в такой момент. Я хотела бы, чтобы ты пришел ко мне, когда это случилось.

Я не знаю, как ты делаешь то, что ты делаешь, но похоже ты мог бы это сделать... Больно знать, что ты не пришел повидаться со мной. Я была бы рада сделать все что в моих силах, чтобы помочь тебе.

Милли.

P.S. И если ты можешь подсовывать записки мне под дверь, почему ты не можешь дать мне более близкий адрес для переписки?

Милли,

Спасибо тебе, я думаю, за твое сочувствие.

Я вообще-то пришел к тебе, сразу, как это случилось. Как раз вовремя, чтобы увидеть, что ты приглашает Марка к себе в квартиру. Слова, по-моему, были такими, "Спасибо, что пришел, Марк."

Наверное, я не могу тебя винить. В конце концов, ты сказала мне убираться, но с учетом того, что ты говорила раньше, я думал, что у тебя должен бы быть вкус получше.

Дэви.

P.S. Ответ можно положить под дверь квартиры 33. И нет, меня там нет, но я захожу туда каждый день или вроде того. Если ты, конечно, хочешь продолжать этот разговор.

Я прыгнул в Стилвотер и положил мой ответ под дверь. Не успел я выпрямиться, как услышал как поворачивается ручка двери. Я прыгнул в мою квартиру в Стилвотере, меня трясло.

Меня охватило чувство вины и страх. Я прислонился к стене у окна и стал следить за подходом к лестнице в квартиру.

Вскоре Милли появилась из-за угла, изучая номера квартир. Я увидел, как она смотрит вверх на мое окно, но в квартире было темно, а солнце светило ярко.

Она меня не видела. Она пошла дальше и я услышал ее шаги на лестнице. Когда она поднялась, она позвонила в дверь.

О, Милли...

Я неуверенно подошел к входной двери и остановился там, держась за ручку двери. Звонок снова зазвонил, я вздрогнул и отдернул руку, как будто обжегшись.

Я прыгнул в Техас, к моему коттеджу в Серенити Лодж, упал на кровать и спрятал лицо в подушках.

Только мне стало казаться, что Эль Солитарио, унылое, открытое всем ветрам, пустынное, было идеальным отражением моего настроения, как я наткнулся на первый оазис.

Это было ущелье с высокими почти отвесными стенами, верхний конец заперт древним камнепадом, нижний кончался на краю скалы, отвесным обрывом в двадцать пять метров или вроде того там, где древний подъем расколол скалу.

Рядом с запертым верхним концом ущелья наружу пробивался ручей вкусной воды, которая стекала вниз через все ущелье в маленькое озерцо, из которого для нее не было видимого выхода.

Вокруг озерца росли мескитовые кусты, разросшиеся до деревьев и обрамленные древней бизоновой травой. Там были горные гуси, зайцы и несколько видов птиц.

Я провел целый день сидя у ручья, читая, немного поспав, и просто слушая как течет вода, опустив в нее ноги.

Посреди пустыни были еще два зеленых пятна. Одно было больше, четырех километровая лощина, в которой было сразу несколько ручьев. Там мне попалось несколько лосиных экскрементов, следы пумы, и брошенные банки из-под пива.

Банки из под пива меня разозлили. Их было немного, но это значило, что в этом раю бывали люди, и мне это не нравилось. Я провел пару часов, собирая их и все остальные следы пребывания человека, прыгая периодически к мусорному баку в Стэнвиле, чтобы выкинуть мусор.

Я, может, и граблю банки, но я не мусорю.

Третий оазис был колодцем, сформировавшимся в результате камнепада и возможно работы подземных вод. Стены его были очень высокими и солнечные лучи не касались его дна кроме как в полдень.

Дно было больше, чем верх, полностью заполненное водой, не считая зеленого островка в центре, где-то восемнадцать метров в длину и шесть в ширину. Там не было банок из под пива.

Стены были, наверное, в тридцать метров высотой и мне потребовалось несколько минут, чтобы собрать достаточно информации для прыжка на остров на дне.

Там было холодно, почти неуютно, и стены, возвышающиеся над головой, выглядели устрашающе. Мне стало интересно, будет ли тут уютнее летом, когда вокруг стоит адская жара.

Дэви,

Разве ты не понял, что единственное, что мне нужно было от Марка, это его версия о той ночи, когда ты, ну, удалил его с вечеринки? Я знаю, что Марк обманщик. У меня нет с ним никаких отношений, но когда ты растворился в воздухе прямо передо мной, что я должна была подумать?

Я не знаю, человек ли ты вообще. Откуда мне знать, может ты летаешь везде на летающей тарелке и похищаешь людей направо и налево. Если такие скороспелые выводы тебя раздражают, подумай, много ли альтернативных объяснений ты предложил.

Я знаю, что тебе больно, и наверное, тебе стало еще больнее, когда ты решил, что я вернулась к Марку. Но, черт побери, ты тоже нападаешь на меня почем зря.

Милли.

P.S. Я все еще не знаю, человек ли ты, но я знаю, что ты мне небезразличен настолько, что можешь сделать мне больно. Тебе это удалось.

Несколько листов бумаги, смятых в маленькие шарики, были разбросаны по столу. На каждом из них мной были написаны две или три строчки, прежде чем я забраковал их.

Сколько я ни пытался, у меня не получалось написать подходящий ответ. Я стряхнул их со стола в мусорную корзину.

Я подумал о том, чтобы пойти к ней, но я боялся. По правде говоря, мне не хотелось никого видеть.

Раньше в тот же день, до того, как я забрал письмо Милли, я обнаружил выступ, обращенный на юг, в глубине Эль Солитарио. Я прыгнул туда. Это была скорее пещера, чем выступ, широкий уступ, над которым сильно нависала скала, он располагался в шестидесяти метрах выше по гладкой каменной стене. От уступа до вершины горы было еще пятнадцать метров скалы и только опытный скалолаз или телепорт мог бы туда добраться.

Он был глубиной девять метров и относительно плоским. Я прошел вперед и встал на краю, резкие порывы ветра надували мою рубашку. Я чувствовал себя беспечным, безучастным. Обрыв был достаточно высоким, чтобы убиться, если я долечу до дна.

Солнце почти село и под его лучами облака вспыхнули оранжевым светом. Выступ скалы над моей головой выступал вперед даже больше, чем уступ под ногами, цельный, осязаемо тяжелый.

Это было похоже на рот великана, готовый распахнуться, гигантские моляры готовые опуститься и зажевать меня насмерть.

Мне тут нравилось.

В ту ночь я начал перетаскивать материалы со строительного склада в Йонкерс, того, где, я уже отоваривался раньше. Там был охранник, но он стоял ближе к входной двери и полагался на сигнализацию. Я взял только известковый раствор и краски для бетона, плюс корыто для смешивания, мастерки, и немного меленого шнура, чтобы разметить стены.

Самоучитель каменьщика рассказал мне, что работать с натуральным камнем тяжело, что лучше начинать с построек из обычного кирпича. Я пропустил эту часть и внимательно прочел остальное.

Ночью на уступе было холодно, и я решил оставить стройматериалы уложенными у задней стены, невидимыми ни для кого, кроме пролетающих мимо грифов.

Вернувшись в коттедж, я долго смотрел на письмо Милли. Я все еще был растерян, зол, крайне зол, но теперь я понимал, что она не была причиной. Я написал короткую записку.

Дорогая Милли,

Прости меня. Сейчас мне слишком больно, чтобы я мог вести себя разумно. То, что ты сказала о неравнодушии и способности причинять боль, похоже на правду. Если бы мне было наплевать на мою маму, ее смерть не причинила бы мне боли. Если бы мне было наплевать на тебя, тогда то, что ты меня отвергла, не причинило бы мне боли.

Я не буду писать до тех пор, пока по-настоящему не приду в себя, но я вернусь. Надеюсь, что ты увидишь в этом больше хорошего, чем плохого. Я не могу отказаться от тебя, не отказавшись от себя самого.

Я тебя люблю,

Дэви.

Есть особый вид ухода от реальности, который человеку дарует физический труд.

Камни я брал из каменистой осыпи в основании утеса. Они были того же цвета и текстуры, отколотые и сброшенные вниз погодой и временем.

Сделать раствор правильного цвета оказалось сложно, и я потратил несколько замесов, пока не нашел нужные пропорции. Основная проблема была в том, что раствор был темнее пока мокрый, чем когда высыхал.

Я начал стену в трех метрах от края, в более глубокой части выступа, и выложил 12 метров, около половины длины выступа.

К полудню моя спина нещадно горела, руки болели, но у меня была стенка, высотой до колена, вдоль моего уступа. Я оставил щель в открытой части выступа для прохода, но другой конец упирался прямо в утес.

На нижних рядах раствор уже высох, и даже с трех метров было трудно определить, где заканчивалась скала и начиналась стена. С другого края ущелья, со следующего хребта, это было просто невозможно.

Я поплавал минут десять в оазисе на дне ущелья, потом вернулся и продолжал работать над стеной до самого заката.

Ночью я снова совершил набег на строительный склад в Йонкерс, на этот раз я взял входную дверь в раме, двойные окна и рамы, комнатную дверь в раме с граненным стеклом, деревянную обшивку и коричневую краску. Кроме того я взял еще строительного раствора, печь, растапливаемую деревом, дымоход и сопутствующие мелочи.

Перенеся эти материалы на утес - печь была практически неподъемной - я провел некоторое время за конторкой кассира, работая с кассой.

Я оставил ленту со своими вычислениями и двести долларов на прилавке, придавив их кофейной чашкой.

Я могу быть грабителем банков, но обычно я ничего не краду.

"Ты пропустил вчера обед, Дэйви."

"Я гулял, миссис Бартон. И, похоже, я ушел слишком далеко."

"Она улыбнулась. "Что ж, вероятно, тебе полезны некоторые физические нагрузки. Я рада видеть, что у тебя появился аппетит."

Я уставился на вилку в своей руке. Я совершенно не думал о еде, я ломал голову над оконными рамами и кондиционированием воздуха для моей крепости, моей "крепости одиночества."

Теперь, когда я увидел яйцо на вилке, всё съеденное, казалось, превратилось в камень у меня в желудке, тяжелый и неудобный.

Миссис Бартон рассеяно блуждала взглядом по комнате. Я опустил вилку и отодвинул от себя тарелку.

Перед тем, как снова вернуться на утес, я прыгнул в Нью-Йорк и проверил почтовый ящик. Я появился на аллее, а потом свернул за угол на Бродвей к почтовому отделению Боулинг Грин.

Там было письмо от Лео Сильверштейна, в котором он просил позвонить. Я прыгнул в аэропорт Паин Блафф и воспользовался телефонным автоматом.

"Мистер Сильверштеин, это Дэвид Райс."

"А. Ты получил мое письмо?"

"Да"

"Значит ты вернулся в Нью-Йорк."

"Нет." У меня не было причин лгать. "Сейчас я в Паин Блафф"

"Да? Что ж, есть несколько дел, с которыми мы должны разобраться. Как ты знаешь, ты фигурируешь в завещании твоей матери."

Я сглотнул. "Мне ничего не нужно."

Перед глазами снова замелькали образы. Взрыв, ее тело, похожее на сломанную куклу, кровь и дым.

Терпеть не могу сидеть у окна или в середине ряда.

Сильверштейн кашлянул. "Хорошо, но тебе действительно стоит приехать и хотя бы выслушать условия."

"В ваш офис? Даже не знаю. Полиция все еще меня ищет?"

"Я не знаю. Пару дней они очень тщательно шарили в округе, но все же есть предел тому, как долго шериф Тетчер настроен преследовать кого-то, чьим единственным преступлением являются фальшивые водительские права.

"Сейчас буду."

Я прошелся по аэропорту и понаблюдал взлет маленького одномоторного самолета. Потом я прыгнул на лестницу, ведущую к офису Сильверштейна.

На лестнице кто-то был, но, к счастью, он спускался вниз и был ко мне спиной.

Я задержал дыхание и замер, пока он не вышел из здания, а потом поднялся по ступенькам. Мистер Сильверштейн стоял в приемной и смотрел в окно на улицу. Он оглянулся через плечо, когда я вошел.

"Что-то забыл, Джо... О, Дэйви! Я не видел тебя на дорожке. Как ты это сделал?"

"Сделал что?"

Он явно почувствовал себя неуютно и переступил с ноги на ногу. "Проходи."

Оказавшись в кабинете, он вручил мне пачку бумаг, помеченных "Последняя воля и завещание Мэри Агнэс Найлс."

Я смотрел на них, и опять появлялась боль, острая и ранящая. Я понял, что зеваю, засыпаю на ходу, а мои мысли цепенеют.

Черт! Я думал, что уже преодолел это.

Я положил их на стол. "Что тут написано?"

"По существу, за исключением десяти тысяч долларов, распределенных между другими людьми, упомянутыми в завещании, тебе достанется все ее наследство, приблизительно шестьдесят пять тысяч долларов в депозитных сертификатах и в виде сбережений, и городской особняк в Калифорнии."

Я моргнул. "Похоже, она зарабатывала хорошие деньги в этом бюро путешествий."

Сильверштейн покачал головой. "Не особенно. Твой дедушка оставил её приличную сумму, которая к тому же значительно выросла после продажи дома."

"О."

"Ты можешь ничего не говорить по этому поводу, и, если быть абсолютно честным, то я бы предпочел, чтобы ты так и поступил, но у меня такое чувство, что твой нынешний источник дохода не выдержит тщательной проверки."

Он глянул на меня, чтобы убедиться, что я понял. Я почувствовал, как краснеют мои уши. Он же продолжал.

"В любом случае, это наследство даст тебе законный источник дохода. Это шанс выбраться из той неоднозначной ситуации, в которой ты оказался."

Я медленно и неохотно кивнул. "Что я должен буду сделать?"

"Первое, что тебе нужно сделать - это получить свидетельство о рождении. Я прослежу за этим, если хочешь. Затем мы подадим заявление на получение номера социальной страховки и настоящих водительских прав, и я займусь регистрацией подоходного налога за время, что ты живешь без отца.

Подозреваю, ты не в курсе, продолжал ли он заявлять тебя как своего иждивенца после того, как ты сбежал?

"Думаю, он вполне мог это сделать. Э, я не вожу машину, мистер Сильверштейн, так что права..."

"О, хорошо, кроме водительских прав, есть и другие удостоверения личности. Можешь об этом не волноваться."

"А что с полицией Нью-Йорка?"

"А, ну, там вышло забавно. После того, как ты ушел с приема, шериф Тэтчер не был расположен продолжать тебя преследовать без официального запроса из полиции Нью-Йорка. Сержант Вошберн был в бешенстве, но до сих пор, как я узнал из разговора с шерифом Тэтчером сегодня утром, такого запроса не поступало."

Он остановился и посмотрел в окно, потягиваясь. "Я подозреваю, судя по тому, что ты рассказал мне, и судя по реакциям сержанта Бейкера, что сержант Вошберн несколько превысил свои полномочия, приехав во Флориду. "

Я облегченно выдохнул. "Что ж, это большое облегчение."

"То есть," сказал Сильверштейн, "я так понимаю, что ты хочешь это сделать? Получить свидетельство о рождении и все остальное?"

Я энергично кивнул. "О, да. И как думаете, я могу получить паспорт?"

Он удивился. "Не вижу, почему бы нет. Зачем? Ты собираешься выехать из страны?"

Я смотрел в окно, но я не видел городской площади за ним. Вместо этого перед моими глазами был взрыв, который убил мою мать, бесконечно повторяющийся снова и снова, и снова.

В этом было какое-то ожидание, предчувствие чего-то, что еще только должно случиться. Я прогнал видение и обернулся к Сильверштейну.

"Я хочу поехать в Алжир," сказал я.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/2216/9060

Переводчики: tipopellet, Feuerchen