Готовый перевод Berg Carol Flesh and Sprit / Кэрол Берг Плоть и Дух: Глава 5.

Колокола созывали к вечерне, лязгая и звеня.

Монахи снова отправились на молитву, оставшийся сквозняк от их ухода оказался моим единственным компаньоном в тихой лечебнице.

Робьерр оставил мне полную чашку поссета, сдобренного медом в знак извинения за то, что отправил меня на столь напряженную прогулку.

По правде говоря, моя нога после дневных приключений чувствовала себя лучше, нежели мой дух.

Я никак не мог выкинуть из головы убитого монаха.

Действительно ли Гораций явил себя мне? Конечно из всех обитателей этого аббатства я знал немного о том, как можно освободить замученную душу.

Но, человек подвергнет себя смертельной опасности, если проигнорирует просьбы мертвых.

Моя пальцы чертили ровные петли на перевернутой деревянной кружке.

Колокола умолкли.

Монахи отправятся на ужин после молитв, что означает около двух часов наедине с размышлениями о юноше, брошенном в агонии истекать кровью, неспособным позвать на помощь.

Прежде чем я осознал, что делаю, я набросил свою влажную мантию поверх сухой рубашки, натянул сапоги на голые ноги и достал трость.

Ведомый церковными башнями и доносившимся дымом, который приятно пах луком и чесноком, я прохромал через двор лечебницы и покрытый лужами проход между кухней и столовой, восстанавливая наш утренний путь.

Голубиное воркование и затихающее эхо хорала сопровождали меня по пути через опустевший монастырь.

Густые облака украли свет раннего вечера.

Я дрожал.

Бескрылые ангелы Святого Гиллара мерцали чисто белым в сумраке.

Свежий воздух, тяжелый от влажности, лип к коже подобно грязи и пах плодородной землей и зеленой травой.

Отказываясь чувствовать себя дураком и трусом, все же сейчас я был здесь, я не мог заставить себя вступить во внутренний двор.

Моя рука сжала гладкое навершие трости.

Были и другие способы ступить на неизведанную почву, чем просто споткнуться.

Хотя я отрицал это долгое время, категорически избегая профессий разведчика или проводника, я унаследовал фамильную склонность находить путь или след.

Моя родословная Картамандуа была хорошо задокументирована, конечно, хранилась в Регистратуре в Палинуре до моего рождения и засвидетельствовала день, когда я сделал свой первый вдох.

Я всегда ощущал себя призовой коровой, выращенной, чтобы снабжать Навронну сливками магии.

Я потащился на юг монастыря, миновал стену кухни и завернул за угол в переулок, который находился напротив владений послушников.

Осмелюсь ли я освободить магию здесь? Использую ли я сформулированные заклинания или воспользуюсь семейной склонностью, это оставит следы, видимые для инспектора Регистратуры.

Или возможно аббатство, посвященное Иеро, чьи Правила запрещают использовать магию, может быть защищено от возможного колдовства и поднимется шум или произойдет взрыв, если я нарушу его защиту.

Все инстинкты говорили мне не рисковать, но опять же мои инстинкты не привыкли к просьбам беспокойного духа.

Я бросил на траву немного бергамота из запасов Робьерра, который юный Гораций мог использовать в качестве платы Перевозчику, извинившись, что у меня нет ничего лучше.

Затем, ухватившись за трость, я позволил себе опуститься на колени.

Присев на западной окраине монастыря, на полпути вниз его расстояния к его месту встречи с церковью, я опустил ладони на холодную сырую траву, придал своему намерению форму и высвободил только каплю магию.

Мой ограниченный опыт подобных испытаний говорил мне ждать картины участка, который сам распадется на составляющие в моем разуме: трава и камни, усыпальницу, граничные колонны и проходы, размер, форму и источник купели.

Не зрительный образ, а понимание структуры, состава, направления и истории, и если мне повезет, понимание того, какие барьеры, заклинания или духи находятся здесь.

Но, ощущения опровергли все ожидания.

Земля пульсировала под моими ладонями, теплая и живая, ее жизненная сила текла под глубоко спрятанными венами из серебра,также отчетливо различимых для меня, как сама усыпальница.

Память всех, кто прошел здесь сплеталась в узоры на земле, каждая дорожка отчетливо окаймленная ясностью долгой и почтительной тишины.

Понимание структуры внутреннего двора и направление существовали, не как некое отдельное изображение, которое можно исследовать, а как нечто вложенное в мою плоть, подобно умению ходить и говорить.

И даже сверх этих чудес, что-то еще дразнило мой дух...
Я глубоко вздохнул и попытался успокоиться, чтобы открыть свои чувства и пойти дальше.

Прямо на грани слышимости, ноты дрожали в тишине и чистый женский голос выводил навязчивую мелодию без слов, которая наполнила мою душу удивлением и печалью.

Память... а также присутствие...если бы я смог понять музыку и ее значение...
Невидимая дубинка ударила снова.

Святые и ангелы! Я повалился навзничь, тяжело приземлившись на зад.

Также как в мое первое столкновение с этим местом, порыв ветра швырнул квадрат мне прямо между глаз.

Испытывающий головокружение, одурманенный, я прижал пальцы ко лбу, уверенный, что обнаружу надувающуюся шишку размером с кулак.

Но, хотя мое раненное бедро и жаловалось громко, что его изогнули настолько, чтобы порвать швы, наложенные Братом Барсуком, и мой лоб и храм казались целыми.

Если Брат Гораций хотел моего внимания, он получил его.

Но хотел ли он, чтобы я увидел то, что лежит здесь - нечто гораздо более старое, чем молодой монах - или был ли он тем, кто так сильно протестовал против моего вторжения? Я потер бровь и безуспешно попытался вспомнить момент до удара: теплота земли, серебро, пронизывающее подземный источник, музыка - такая прекрасная, такая смертельно печальная.

Я долго полагал, что Иеро - это просто другое имя Небесного Лорда Кемена, Создателя Земли и Небес.

Но ни Кемен, ни Иеро, ни любой другой бог никогда не являл себя мне так неистово.

Мне это не нравилось.

Мои руки задрожали и желудок тревожно сжался.

Как только я спотыкаясь поднялся и развернул мантию, короткий речитатив, донесшийся из церкви обозначил завершение, которым заканчивается каждая каришианская молитва и служба.

Кто-то оставил открытой боковую дверь, которая открылась в переулок на востоку, прямо через двор напротив меня.

Монахи скоро направятся в столовую.

Не желающий...неспособный...объяснить то, что я только что пережил, я быстро пересек, хромая, сводчатый проход, который расходился подземными сводами прямо позади меня.

Чрезмерная простота скученных зданий позади владений послушников подразумевала намерение использовать их не для религиозных обрядов.

Скопившиеся запахи жаренного ячменя, дрожжей и сладкий душок гнили не давали возможность назвать хаотичное строение с арочными дверями ничем иным как пивоварней.

Высокое здание без дверей, покоящееся на невысоких каменных опорах, напоминало зернохранилище, его дверь находилась высоко, чтобы препятствовать проникновению паразитов и сырости.

Сумерки уже собрались в садке для кроликов из дерева и камня и свет падал брызгами с тяжелого неба.

Внезапные звуки захлопнувшейся двери и лошадиного ржания, раздавшиеся как только я достиг угла пивоварни, вынудили меня прижаться спиной к каменной стене пустынной аллеи.

Никаких сомнений, что события этого вечера подвели меня к краю.

Сердце скакало галопом, когда я заглянул за угол.

Добротно построенное трехэтажное здание с покатой крышей и множеством прекрасных окон выходило фасадом на маленький грязный двор.

Мягкий свет, лившийся из верхних окон и единственный факел в скобе двери осещали троих оседланных лошадей, привязанных у крыльца.

Мужчина в плаще кирпичного цвета спешился и сражался с кожаным ранцем, притороченным к одну из седел прочным ремнем.

Но, лошадь переступала нервно, а руки парня были слишком короткими и ранец соскользнул вниз на его плечи, стянув его красный капюшон.

Красивый и отлично сложенный, он был моложе, чем я ожидал, исходя из его роста.

Тугой шнурок стягивал его густые волосы бронзового оттенка.

Неумелое вмешательство в срочные дела незнакомых людей не входило в мое обычное поведение, так, что я не сделал ни шага, чтобы помочь.

Через мгновение, Брат Гилдас появился на крыльце, придерживая дверь для двух других мужчин.

Эти двое спускались медленно, один поддерживал другого.

Более крепкий из двоих, массивный мужчина с ястребиным лицом, узкой бородкой и мощными плечами, пролаял приказ сквайру - молодой парень в красном плаще определенно был Сквайром Корином с кухни.

Дом должно быть являлся жилищем для гостей, а эти незнакомцы благородными покровителями аббатства.

Сквайр затянул свой ремень потуже и поспешил помочь другим подсадить слабого мужчину в седло.

Изможденный черноволосый парень, мучимый кашлем, пока хватался за луку седла, был никто иной как обходительный секретарь Грэм.

Мужчина с ястребиным лицом отступил, как только ему удалось усадить свою ношу в седло.

Рукава кольчуги блестели из-под его верхней одежды цвета остролиста, а его украшенный драгоценными камнями меч сверкал в свете факела.

Воин, заодно и лорд - "легко возбудимый" работодатель Грэма.

Неприятная погода для скачки.

Слабая морось превратилась в уверенный ливень, который барабанил по крыше пивоварни и стекал по сточным канавам и желобам.

Чтобы вернуться в мою сухую кровать в лечебнице, я должен был либо вернуться через весь монастырь или пересечь этот двор, вызвав тщательное расследование со стороны Брата Гилдаса.

Если бы они все сейчас ушли...
С облегчением, я наблюдал как Брат Гилдас дал сквайру руку перед тем, как он вскочил в седло и отступил под защиту крыльца.

Воин устроил свое большое тело в седле, продемонстрировав эмблему на своей накидке.

Я прошептал проклятье - очень тихо, как мне казалось, но лорд вскинул голову и повернул ее в моем направлении.

Убрав свою голову из поля зрения, я прижался спиной к стене.

Вода струилась по моей шее.

Я чувствовал себя так, будто по моей коже ползал рой мошек.

Однажды, когда мне было 11 или 12 и я лежал в кровати, истекая кровью после столкновения с отцовским кожаным ремнем, моя старшая сестра Таласса была избрана, чтобы разорвать ее давнишнюю особенность и стать гражданкой.

Она рассказала мне о заклинаниях отступников - особые узоры создаются в уме и вселяют магию, которая позволяет следить за человеком.

В своей обычной манере я плюнул на нее, назвал ее вирсте - чистокровной, чьи родные не уделяли достаточно внимания генеалогическим линиям - и проигнорировал ее.

Не в первый раз, я пожалел о своем выборе.

Рычащий волк с лилией под его лапой, вышитый серебром на зеленом полотне лорда был эмблемой Эванора и его независимого герцога, Озриеля Бастрада.

Лорды ночи! Сраженный внезапным приступом дрожи и неистовым желанием спрятаться, я похромал вниз по аллее и завернул за угол пивоварни, сделав все возможное, чтобы не моя палка и мои обутые в сапоги ноги не создавали шума.

Позади меня мужчина выкрикнул резкий приказ.

Тотчас же три всадника промчались мимо меня.

"Тенеамус!" крик Брата Гилдаса несся вслед им по аллее.

Один из трех ответил, так тихо, что только его спутники и я смогли услышать.

"Тенеамус!"
Как только всадники исчезли в дождливой мгле, я выдохнул и со всей поспешностью бросился вниз по аллее.

Хотя факелы и погасли, лампы гостевого дома давали достаточно света, однако я не видел никаких признаков Брата Гилдаса.

Пока я ковылял через двор и вниз по тележной дороге, что пересекала владения послушников, я сплел три пальца средних пальца моей левой руки внутри моих рукавов и про себя я произнес три имени святых по три раза каждое.

По какой причине люди Принца Озриеля были приняты в каришианском аббатстве? Продрогший до костей, я разделся догола, прежде чем нырнуть в кровать.

К тому времени, как Брат Робьерр и Брат Ансельм вернулся с ужина и принес мне луковый суп-порей и горячий хлеб, я сумел справиться с дрожью.

Пока двое мужчин меняли мои повязки и занимались своими вечерними обязанностями, я ломал голову над планом побега, если мне придется покинуть аббатство в спешке.

Я скорее соглашусь зимовать в пещере, чем встретится с хромым ублюдком Короля Эодварда.

Мне следовало бы хоть немного симпатизировать самому молодому отпрыску Эодварда или по крайней мере его чистокровной матери.

Не являясь отступницей в полном смысле этого слова - фактически она не бежала - Лирен де Армин-Висори бросила вызов своей семье и законам Регистратуры, вступив в связь вне чистокровных семейств, непростительное оскорбление, и не важно, что ее любовник был королем.

Лирен умерла, когда юноша был довольно юным и истории называют полукровку Озриеля, выросшего вне поля зрения людей, искалеченным и телом и душой.

Ветеран, воевавшие в провальной кампании Принца Перрина по захвату эванорских золотых шахт, принадлежавших его сводному брату, демонстрировали страшные шрамы от ожогов от магических огненных стрел Озриеля и рассказывали о товарищах, захваченных ночью и вернувшихся без яичек, языков или рук.

Они описывали мучительные ночные кошмары, что сокрушали их лагерную стоянку и мужчин и женщин найденных бродившими среди спутанных деревьев, голых и безумных, их интимные части были покрыты пузырями от насильного соития с гатци - созданиями ада, обязанными служить Магрогу.

И они клялись, что на каждом поле битвы близ Эванора, где мертвые оставались не погребенными, на следующее утро они лишались глаз.

Что казалось не такой ужасной вещью в сравнении с тем, чтобы быть мертвым, если бы большинство навронцев не верило, что душа мужчины находится в его глазах.

Без души, человек лишался надежды на загробную жизнь, Перевозчику нечего было вести.

Это солдатское поверье возглавляло следующую мужскую сплетню.

Долгие годы, я придавал не больше значения историям о злодеяниях Принца Озриеля, чем легендам о посещениях ангелов или Данае, чьи танцы на полях и в лесах предположительно способствовали их росту.

Боги знают, что битвы оставляют достаточно искалеченных тел для любых демонических целей.

Сифилис от нечистой шлюхи являлся бичем, который снимал кожу с филейной части мужчин, а напиток с необработанным алкоголем, выжатый с сассафраса лекарственного мог промыть мозги до потери сознания на неделю.

Еще в начале лета, когда марш Принца Баярда, пересекшего Ардру, привел нас к Эванору, один товарищ, а поле и другой заставили меня поклясться, что я найду его, если он падет в битве и проткну его сердце прежде, чем настанут сумерки, дабы убедиться, что он полностью и совершенно мертв до того как Озриель Бастард придет за ним.

Такое твердое убеждение не могло быть просто выдумкой и походило на правду.

Когда послушник Ансельм поспешил в постель, а певчий Робьерр в церковь на очередную молитву, я порылся в запасах лечебницы.

Используя остатки бечевки и белье из корзин Брата Робьерра, я завернул некоторое количество его порошков и растений - все, что он имел в достаточном количестве и что я мог продать или использовать.

Я нашел нож с зазубренным лезвием, засунутый в самый конец полки и взял его тоже, завернув его вместе с лекарствами в тряпку и запихал сверток под соломенный тюфяк, где уже лежали куски сыра и хлеба, которые я оставлял после каждой трапезы.

Пока я работал, небольшая загадка не давала мне покоя.

Чистокровные семьи кичились своим прямым происхождением от ауреллиан, разговаривая попеременно на ауреллианском и навронском.

Это было бесполезное умение, которое они и их закоснелые преподаватели высоко ценили, хотя Ауреллия в наши дни превратилась из великой империи в окруженный стеной город в тысяче келлаях отсюда.

Но подобные навыки, привитые в детстве проникают очень глубоко.

По прошествии двенадцати лет вдали от общества чистокровных, я не мог сказать на каком языке формулирую свои мысли.

Именно поэтому, я был удивлен ауреллианским прощанием, которым обменялись Брат Гилдас и эванорский лорд.

Тенеамус - мы сохраним.

В лечебнице было темно, горела одна тусклая длинная свеча.

Вернувшись со своей молитвы, зевающий лекарь с удовольствием удалился в свою постель в спальне для монахов, признав меня достаточно здоровым, чтобы пережить ночь только под присмотром ангелов Иеро.

Погода начала ухудшаться.

Снаружи дождь со снегом барабанил по крыше и каменным дорожкам, угрожая заморозить и сгноить тот скудный урожай, что созрел этим ужасно коротким, холодным летом.

Месяц с небольшим оставался до Ночи Салдона и я должен был нежиться в золотом ардранском лете, с удовольствием лишая доярку целомудрия в стогу сена вместо того, чтобы дрожать от холода в постели.

Расстроенный событиями этого дня, я был дьявольски встревожен.

Когда мое дыхание стало видимым в воздухе, я натянул оделяла на голову, подставив пальцы ног холодному сквозняку, оставленному затухающим пламенем в жаровне лечебницы.

Моя раны зудели и пульсировали, раздражавшие сильнее, чем тревога.

Но в глубине моих кишок находился маленький тугой узел, холодный и неподвижный в данную минуту, нити связывали его с каждой частицой моего тела.

Болезнь терзала мой желудок, с тех пор как мне исполнилось семь, может дольше, если предположить, что бунтарский характер и недисциплинированность, вынудили моих родителей отставить меня в детской, где болезнь впервые проявилась.

Каждый день моей жизни я проживал в неослабевающем беспокойстве.

Время от времени она осложнялась, вызывая мучительный огонь в крови и страшное перевозбуждение чувств - все, что я слышал, обонял или видел усиливалось до тех пор пока я не начинал чувствовать себя освежеванным.

К тому времени как мне исполнилось десять приступы приобрели регулярность, а когда я стал старше, симптомы ухудшились и иногда сохранялись в течение дней.

Даже слабый свет свечи слепил меня, шепот бил по нервам, а любой запах сильнее овсянки вызывал позывы к рвоте.

Узел в желудке всегда предшествовал приступу.

Я лежал с широко открытыми глазами, пресыщенный днями сна, желая, чтобы мне удалось убедить Брата Робьерра снова дать мне макового экстракта.

Он хранил его так бережно.

Утверждал, что их растения не плодоносят хорошо в загрязненной атмосфере.

То, что растения в аббатстве совершенно здоровы - это чудо.

Возможно их бог имеет достаточно силы, чтобы защитить это святое место.

Утреня началась и закончилась, позволив мне забыться на короткий период в прекрасной волне их пения - 53 сильных мужских голоса славили своего бога.

Какое божество могло отказаться проявить себя с такой силой в приветствии его?
В наступившей тишине, сигналы в моем желудке стали еще настойчивей и горячее, как если бы Брат Робьерр сделал еще один надрез и вложил горячий уголь внутрь меня.

Я ударил кулаком по тонкой подушке, скомканной под моей головой.

Без сомнения слишком рано.

Это редко случалось через две недели.

Я спрятал свое лицо в подушках, неспособный прекратить расчеты.

Мы бросили битву на второй день и провели две недели в дороге , затем я лежал два дня без чувств в этой лечебнице и четыре выздоравливал...и со мной случился приступ за двенадцать дней до битвы.

Двадцать один день.

С тех пор как я начал контролировать свою болезнь при помощи магии, я никогда не чувствовал ее следы быстрее, чем через двадцать восемь дней.

Проблема, конечно, заключалась в том, что лекарство превращалось в свою собственную болезнь и я больше не мог отличить одно от другого.

Итак подумаю о чем-то еще.

Ветер скулил в холодной и одинокой мгле за стенами лечебницы.

Шерстяное одеяло щекотало мой нос.

Приподнявшись на локте, я допил остатки слабого эля, который Брат Ансельм оставил мне и затем бросил кружку на квадратную красную плитку.

Глиняный сосуд раскололся.

Никакого тростника на полу лечебницы.

Никакой соломы.

Брат Ансельм думает, что они нечистые.

Я обхватил голову руками.

Никакого поля битвы со зловонием смерти вокруг.

Никакого публичного дома, после женщин отправившихся к другому клиенту.

Никаких вонючих задворков с крысами и не желающими составить тебе компанию.

Даже не проклятый дом в Палинуре, где твое существование являлось оскорблением для тех кто породил тебя.

Ты накормлен, в тепле и уходе.

У тебя уже есть друзья здесь.

Ты не нуждаешься в этом.

Позволь проклятой болезни самой сойти на нет.

Но уголь зажег пламя в моем желудке, его огненное дыхание распространялось быстро по моей груди и членам, в голове, глазах, сухом языке.

Я отбросил одеяла и встал здесь обнаженный и выставленный на показ, было невыносимо жарко дышать сквозь боль.

Свет выжег мне глаза.

Дождь барабанил как гром, ветер ревел как разъяренный бык.

Почему я думал о моих родителях? Если боги играли злые шутки со смертными, это была одна из них, когда они поместили семя моего отца в матку моей матери, чтобы породить меня.

По прошествии стольких лет, ненависть моих родителей казалась совершенно несоразмерной с моими проступками - по крайней мере до тех пор, пока я не научился ненавидеть их в равной степени и стал достаточно взрослым, чтобы демонстрировать это.

Спазм скрутил каждое сухожилие в моей спине, как если бы великан сплел узор из узлов из моего спинного хребта.

Следовавшие одна за другой судороги вывернули мои плечи, ноги и желудок.

Не обращать на них внимания.

Ты находился в постели слишком долго.

На небольшом раскрашенном сундуке у моей кровати лежали моя порванная рубаха, украшенный пятнами камзол, разорванные брюки и рейтузы, аккуратно свернутые и сложенные.

Монахи постирали и почистили их, пока я лежал без чувств и положили их рядом с моим простреленным рюкзаком.

Они не рассматривали содержимое сумки слишком тщательно.

Разумеется.

Мне необходимо просто посмотреть.

Я схватил рюкзак, сбросив кипу одежды на пол.

Каждый предмет, которого я касался обжигал мою кожу как новый заготовка, вытащенная из печи.

Взгромоздив потертую кожаную сумку на колени, я взмолился, что то, в чем я нуждался было здесь.

Я вывернул сумку наизнанку и нащупал утолщенный шов.

Целый.

Благодарение всем богам.

Теперь дело за ножом...
Держась за стену, накрутив рюкзак на руку, я похромал по плитке к рабочему столу Робьерра.

Я подтянул вонючую свечу ближе только для того, чтобы обнаружить, что она на гране кончины.

Бормоча проклятья, я достал другую из кучи под столом, зажег ее от пламени огарка и установил в железный подсвечник.

Затем, усевшись на стул брата, я использовал его хорошо заточенный нож, чтобы распустить длинные стежки, который скрепляли новый слой кожи на дне рюкзака.

Великий Кемен Небесный Лорд, Мать Самель, Лорд Иеро и твои ангелы или Данае или кто-либо еще посланный присматривать за твоими детьми примите мою благодарность.

Маленький зеленый мешочек - единственный, который Бореас не нашел - упал в мои дрожащие руки.

Жажда охватила меня как пожар охватывает сухое поле.

В дымном желтом свете я установил осколок зеркала, серебряную иглу и белую льняную нить и насыпал крошечные черную семена нивата - все, что осталось от моего неприкосновенного запаса - на стол.

Ароматы специй, пыли и разложения распространялись от нивата, пока я крошил семена ножом Робьерра.

Я не мог торопиться, не мог позволить себе быть неосторожным, так как первый монах, который увидел, чем я занимаюсь, назвал бы меня проклятым безумцем, рабом Магрога, шлюхой гатце и вышвырнул бы меня за стены томиться в темноте с остальными слугами Врага.

Укол иглы позволил трем смешать три капли крови из моего пальца с ароматическим порошком, боль от кровопускания пронзительно острая как крик девственницы.

Мои сухожилия содрогнулись и завязались узлом.

Мои руки дрожали.

Бисеринки пота собрались на бровях, руках, спине.

Скоро...держись... Возможно мои раны и жажда исцелить их вынудили болезнь нагрянуть так рано и ужасно быстро.

Держа один конец нити между двух пальцев, я оставил другой конец свисать в испарения, используя связь для того, чтобы направлять каждый обрывок магии, что жил во мне в узор заклинания.

Соприкосновение смеси напрямую с моей агонизирующей плотью истощит силу заклинания до того, как оно достигнет полного могущества - тяжелый урок, который я освоил, когда экспериментировал в первый раз с подобным специфическим лекарством.

Черная паста нагрелась и запузырилась.

В зачарованном зеркале я видел как невидимые для обычного глаза пары поднимались от дьявольского зелья.

Ждать...
Ведьма смешанных кровей по имени Саламонд дала мне осколок стекла на мой четырнадцатый день рождения.

Болезнь скрутила мои кишки и раздирала мои ощущения с такой яростью в тот день, что я чувствовал дыхание Перевозчика на своей шее.

Первый и единственный раз в своей жизни, я проглотил гордость и ненависть и умолял родителей помочь с моей болезнью.

Моя мать, как обычно, удалилась в сою спальню и напилась до потери чувств.

Мой отец привязал меня к своей любимой решетке и бил меня до тех пор, пока я не обмочился, настаивая на том, что мои страдания являются последствием моей мерзкой природы, разлагающей мою душу.

Он сказал, что от этого нет лечения.

И тогда, в ту ночь, двадцатый раз за год я сломал замки на моей комнате и сбежал.

К тому времени как они приволокли меня назад три дня спустя, старая Саламонд познакомила меня с извращением.

Свеча мигнула.

Я посмотрел искоса на стекло.

Заключительный клочок дыма поднялся наверх, забрав последний из земных запахов.

Я зачерпнул темные капельки пальцами и положил на язык.

Мощный экстракт распространился быстро по моим скрученным от боли конечностям...удовольствие от холодного эля на иссушенном языке...запах дождя после засухи...
Застонав, я схватил мой рюкзак и закусил кожаную лямку чтобы безвкусная паста, что была моим спасением не погасила огонь немедленно.

Извращенное лекарство первое питало мои муки.

Так же как и я.

Я схватил точильный камень Брата Барсука и ударил им по моему раненому бедру.

Снова.

Опять.

Пламенная агония достигла чудовищных размеров...пожирая мои органы, члены, ощущения... угрожая полностью лишить меня рассудка...до тех пор, пока мое тело и дух колеблются на грани распада и затем...
О, эликсир небес! Экстаз! Взрыв восторга поглотивший каждое чувство, каждый член, каждую часть и частицу моей плоти и духа, превратив боль в удовольствие так быстро и абсолютно как топор умелого палача превращает жизнь в смерть...
... затем с той же внезапностью, это ушло, колебания чувств прошли.

Огонь погас.

Судороги прекратились.

Пульсация в ранах прекратилось.

Каждый кусочек моего существа дрожал от освобождения, иссушающий жар моей плоти превратился в слабое тепло как после оргазма, не хватало только радости или веселья.

Не забвение, а уверенность, что мир правилен и пребывает в том порядке, в котором должен быть.

Рюкзак упал на пол.

Мой лоб покоился на поцарапанном дереве, мой затуманенный разум парил, мои чувства пульсировали от удовольствия.

Узел в моем желудку распустился.

Заклинание называлось дулон.

Легенда гласит, что отвратительное маленькое волшебство было свадебным подарком Магрога Немелез, когда он забрал свою смертную невесту в ад - чтобы облегчить боль их соития.

Более того, невежды верили, что каждое обращение к дулон открывает дверь в царство Магрога и позволяет демонам гатце проникать на земной план.

Это меня не беспокоило.

Некоторые из тех, кто был порабощен дулоном обжигали и калечили себя прежде чем использовать ниват для того, чтобы степень удовольствия после соответствовала жестокости боли перед.

Я не еще пал так низко, чтобы делать подробное - пока нет, по крайней мере.

Я не использовал его против обычного физических неудобств, которые я мог стерпеть.

Я говорил себе, что эти методы отсрочивают неизбежные последствия.

В конечном счете каждый раб дулона сходил с ума, пойманный в ловушку разрушенного тела, восприятие боли и удовольствия которого было безвозвратно спутано.

К несчастью, последствия остановки были одинаково ужасны, как для самой болезни, так и от потребности в нивате.

Однажды год назад, я вынужден был ждать три дня прежде, чем смог получить ниват и я предпочту броситься с утеса, чем ждать опять.

Шевелись, дурень.

Быстро, прежде чем исчезнут все ощущения, я облизал нить начисто и очистил иглу в пламени свечи, запаковав все в пустой зеленый мешочек и запихал его на дно моего рюкзака.

Нет времени и смысла снова зашивать откидной клапан.

Склонность, сила творить заклинания была единственным преимуществом моего чистокровного происхождения, которое я когда-либо ощущал и к добру или злу, я предпочел отказаться от небольших заклинания, который я выучил ребенком и более значительный, которые я узнал будучи взрослым и потратить все на вот это.

Я похромал прочь от рабочего стола и швырнул рюкзак на раскрашенный сундук.

Обнаженный и дрожащий, я заполз под одеяла и позволил себе погрузиться в сновидения полные боли и удовольствий.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/22229/75091

Переводчики: alinok83