Готовый перевод Berg Carol Flesh and Sprit / Кэрол Берг Плоть и Дух: Глава 8.

На следующее утро после нападения - уже прозванным Черная Ночь - мы сожгли 93 трупа солдат и одного монаха.

Каждые годные руки в аббатстве, включая мои собственные, привлекли к этому неприятному делу.

Холодная глина лежала тяжким грузом поверх печали и пока мы укладывали заледеневшую плоть в земли, я обнаружил, что шепчу, "Прости.

Прости.

Прощай."

Я не мог сказать почему.

Я расспрашивал Брата Робьерра и других, кто пережил эту ночь вне ворот о том, что они видели.

Те, кто мог говорить по существу соглашались по поводу авангарда огнедышащих лошадей и туманных воинов размером с церковь.

Никто не упоминал что-либо еще видимое в тумане.

Я не упоминал о серых лицах, которые я видел или смертельный ужас, сокрушивший меня.

Но и не смог забыть.

В тот же самый вечер, все кто мог ходить собрались в церкви для заупокойной службы.

Брат Диспенсер разливал изомар, масло для помазания больных и умирающих, в наши глиняные чашки - дорогостоящее излишество, подчеркивающее торжественность момента.

Как только мы опустошили положенные по обету дары в огонь Иеро, все тексты, что читались из священных писаний были о Ночи Правосудия и конце мира.

Молитвы вовсе не были оптимистичными.

Еще не допущенный к пению в хоре, я стоял в нефе с послушниками, желая обрести то кажущееся утешение, которое братья казалось находили в туманных обещаниях скучных небес.

Музыка несла меня сквозь время как сильное течение, а ароматы ладана и горящего изомара будили мои детские грезы о божественных чудесах.

Свет свечей отражался от украшенных драгоценными камнями окон, заставлял мерцать каменные колоны и золотые детали арматуры, в то время как воздух под сводами и куполами церкви мерцал, как будто ангелы парили здесь, а свет и тонкий шелк их крыльев - свидетельство их присутствия в нашем смертном мире.

Так много молящихся в этом месте.

Я не проводил так много времени в церкви ни одного дня в моей жизни, за исключение может быть дня похорон Короля Эодварда.

Впервые со времени побега из родительского дома, я надел маску чистокровного и плащ цвета вина - и то, и то украдено - и принял надменный вид - врожденный.

Я направился в недостроенный собор в Палинуре и сразу же спрятался в галерее, чтобы никто не узнал меня или попытался выяснить родовую принадлежность неизвестного чистокровного.

Только, ради того, чтобы почтить Короля Эодварда, я рискнул быть обнаруженным.

Его публичная слава была только частью того, чем он являлся.

Хотя я был представлен королю в возрасте трех лет, как все дети чистокровных, я встречал его только однажды.

Мне было семнадцать и я чувствовал легкую эйфорию, только что пережив два дня свирепых битв с Ханскерами, вторгшимися в Кэп Диавол.

Один из моих товарищей достал оловянный свисток и играл, чтобы поднять наш дух.

Песня заставила двигаться мои ноги и танцевал джигу, все быстрее, жизнь бурлила во мне, побывав так близко к смерти.

Мужчина присел к нашему огню ненадолго, грея руки и наблюдая.

Когда песня закончилась и я опустился земля, запыхавшись, купаясь в смехе и криках одобрения моих товарищей, я узнал короля.

Хотя я и слышал, что он часто бродит по лагерю после битвы, я никогда в это не верил.

Но герб из трех триллиотов, украшавших его нагрудник делали ошибку невозможной - одна алая лилия Мориана, одна ардранская золотая и серебряная Эванора.

Несмотря на глубокие морщины вокруг глаз, его волосы и борода пламенели красным золотом, едва тронутые сединой.

Он сказал несколько слов благодарности и ободрения каждому из нас семерых, все что осталось от нашего полка из двадцати человек.

Когда мой язык распустился, что всегда было моей настоящей бедой, извергая какие-то глупые замечания, сравнивая трудности солдата с королевскими, он улыбнулся как будто чушь, что я нес подбодрила его перед лицом трех тысяч погибших и еще более страшной битвой, ожидающей нас на рассвете.

И когда я захотел хорошенько рассмотреть единственного короля какого когда-либо видел и уставился смело на него вместо того, чтобы потупится, он не отвел взгляд.

До того и с тех пор, я не знал никого кто открыл бы свою душу другому человеку, еще незнакомцу - и я стал свидетелем преданности Короля Эодварда тем, кто следует за ним и его скорби о цене, которую они должны заплатить за свою верность.

Хотя я уже решил, что солдатская жизнь не по мне, я поклялся служить ему до тех, пока один из нас не умрет - легко выполнимое обещание, конечно, так как ему было шестьдесят лет и несколько битв впереди.

Когда он поднялся, чтобы покинуть нас костер и перейти к следующему, король снова поднял на меня взгляд, наполовину улыбающийся, наполовину печальный.

"Твои быстрые ноги и дерзкий рот удивительно напоминают тех, кого я знал, когда сам был молод, парень.

Если ты пришел сюда из Аэгинии, скажи им, что не думаю, что я вернусь.

Скажи им....аскон герайц."

Слова, не были ни на навронском, ни на ауреллианском, и не имели смысла для меня.

Я преклонил колени и склонил голову.

"Конечно, все что вы попросите, Ваше Величество, но я не знаю этого места-"
Его рука приподняла мой подбородок, заставив меня замолчать.

"Тогда, не бери в голову, паренек.

Просто танцуй."

Десять лет спустя, я расспрашивал множество людей о месте под названием Аэгиния, но никто товарищей или знакомых никогда о ней не слышал.

Еще одна шутка Сирены Фортуны - из всех в этом огромном мире, только мой дед картограф определенно знал ответ.

Не то, чтобы я когда-либо мог спросить сумасшедшего старика.

На протяжении моего детства он появлялся в нашем доме через случайные интервалы времени, лапая меня пальцами в пятнах от чернил и лепеча бессмысленные слова в мое ухо, притворяясь, что мы союзники в домашней войне.

Затем он снова исчезал не изменив ничего, оставляя меня в руках разозленного отца и истеричной матери.

Если проклятия истекающего кровью ребенка имеют значение для богов, как утверждают некоторые, тогда старый гатце давно бы свалился с утеса и умер бы.

Семья.

Не та тема, которую стоит обсуждать в доме, посвященном духовному здоровью.

Чудо, что мои физические раны всегда заживали с таким количеством яда в моей крови.

С семьей давно покончено.

Я помассировал затылок и попытался снова раствориться в печальной музыке монахов.

Безрезультатно.

Макс был первым представителем дома Картамандуа-Селестины, которого я видел за 12 лет.

Работающий по контракту ищейкой Баярда из Мориана.

Разгуливающий по моему убежищу.

Боги... Необходимость бежать сила для меня ярко, как печь, в которую подбросили топлива,хотя я и понимал как маловероятно, что он вернется сюда.

Честно говоря, роль Аббата Лувьяра в этом противостоянии королей должна была напугать меня больше.

Теперь это была тайна, которую стоило разгадать.

Если я, человек с толстым черепом и незначительными навыками, вижу, что Герцог Ардры невежественный мошенник, который скорее продаст корону Эдворда, чем будет носить ее, зачем тогда Аббат Гилларина утверждает, что спасение принца означает спасение для Навронны? Впал ли Лувьяр в тот же самый магический ступор, что и его монахи и я, или наблюдал как Бастард из Эванора крал глаза мертвых?
Безопасность Гилларина оказалась более зыбкой, чем я рассчитывал.

Хотя я еще не был готов покинуть это место, я не отваживался отбросить осторожность, что сохраняла мою свободу.

"Скажи мне, Брат Артур, воин Эванори и его болезненный секретарь еще находятся в гостевом доме?" спросил я одного из помощников Брата Джерома, когда он принес ужин из кухни два дня спустя после Черной Ночи.

Меня посетила неприятная мысль, что аббат был посредником альянса между Перрином и Озриелем через этого эванорского "покровителя".

"Неа, тан Стирк и его люди отбыли день до Черной Ночи" ответил седой послушник, поставив миску с похлебкой из моркови и лука-порея, которую он принес мне.

Тан! Не просто владеющий землей рыцарь, но эванорский военачальник - потомок семей, века назад, наряду с морианскими гравами связали свои жизни и состояния с Каэдмоном, Королем Ардры, таким образом, основав королевство Навронну.

Я понизил свой голос до доверительного шепота.

"Кажется весьма скандальным, что Эванори находится в священном месте.

Мне говорили, что они прислуживают Врагу в своих языческих крепостях."

Широкий лоб монаха сморщился.

"Нет, нет! Тан ученый и самый большой благотворитель Гилларина с тех, пор как Кинг Эодвард ушел на небеса.

Тан Стирк воспитывался здесь ребенком и навещает аббатство каждый месяц все эти годы, поставляя нам новые книги и фляги вина и щедро жертвует нам на хлеб насущный."

"Он служит Принцу бастарду..."
"На самом деле, нет!" Брат Артур побледнел, услышал предположение.

"Хотя он и носит эванорского волка, находясь в Ардре подчеркивая свой нейтральный статус, его дом в Эраску, который ведет двойственную политику.

Тан поддерживает обе провинции или ни одну, по его выбору."

Удобно, если он сможет выйти сухим из воды с помощью таких манипуляций.

Тан должен быть отличным дипломатом или отличным воином....или отличным лжецом.

Я надеялся, что эти монахи были не так наивны, чтобы поверить словам лорда без твердых доказательств.

Послушник понес свой суп другим пациентам - монахам, раненым Черной Ночью.

Я ел медленно, так что когда он подошел, чтобы забрать мою миску и ложку, то должен был ждать.

"Итак, Брат Артур," проговорил я тихо между укусами, "Я полагаю, сейчас ты должен таскать кучу еды в гостевой дом.

Он покачал головой, озадаченный.

"Вовсе нет.

У нас всего несколько посетителей в лучшие времена.

Я сомневаюсь, что мы увидим других до того, как Лорд Стирк вернется."

Я опустил мою миску на поднос и упал на кровать, разочарованный и заинтригованный.

Ни один из посетителей аббатства не обронил никакой подсказки по поводу присутствия Принца Перрина.

Нападение превратило аббатство в унылое место.

Брат Гилдас не показывался.

Джуллиан проводил много времени в лечебнице, выполняя небольшие поручения лекаря, стремительно исчезал, всякий раз как я задерживал на нем взгляд.

Даже приветливый Брат Барсук оделся в плащ скорби, который немного посветлел, только после того как солнце село и встало и село снова, жизнь в аббатстве вернулась в привычную колею.

Хотя у меня были все причины быть удовлетворенным своим будущим, Черная Ночь и мои странные впечатления в монастыре, поставили меня на грань.

Я постоянно воображал черные фигуры, скрывающиеся в темных углах лечебницы.

Как то ночью, меня бросило в бессмысленный пот, когда кто-то остановился снаружи под окнами с голубой лампой и оставался на месте в течение часа.

Чтобы отвлечь себя, я принялся рассказывать истории и бардовские рифмы в часы между молитвами монахов, хотя мне и прошлось порыться в своем запасе баек и басен, чтобы найти такие, что не смутили бы целомудренные уши.

Кроме того, я начал постоянные тренировки во внутреннем дворике лечебницы.

Моя нога заживала хорошо, болезненные ощущения и растяжение возникали только, когда я делал широкие шаги.

Хотя я и был счастлив быть вставать и ложиться - я по натуре человек скорее деятельный, чем праздный, сейчас я восполнял более, чем половину недосыпа за всю жизнь - я еще не был готов оставить такие полезные условия.

Я старался как можно больше хромать и гримасничать.

У меня больше шансов делать, что пожелаю,если никто не будет знать о моем настоящем состоянии.

Тусклая серебряная ложка, которую я нашел в сундуке Брата Робьерра и покрытая кровью золотая пуговица, которую я достал из раны на груди солдата отправились в пакет под моим тюфяком - жалкая дырка от бублика.

Воспоминания о демонических лошадях и серолицых воинах заставили меня воздержаться от воровства ценностей из церкви.

Что означало, что если я соберусь покинуть Гилларин, мне определенно нужна моя книга.

Однажды ночью в тихие часы между Утреней и Восхвалением, когда мои компаньоны по лечебнице крепко спали, я натянул сапоги и мантию и прокрался через темное аббатство.

Три раза я выглядывал за угол и всматривался в ночь позади меня, воображая, что меня поймает тот, кто идет следом.

Но единственным признаком жизни был свет из церкви.

Чья-то лампа бросала сапфировую тень из одного из цветных окон.

Дрожащий свет обрисовывал движущуюся синию фигуру.

Я начертил знак Иеро на своей груди и отправился в длинный путь вокруг манастыря, предлагая молитву за дух Брата Горация.

Небольшая, почти без окон библиотека укрывалась между куполообразным капитулом и длинным общежитием монахов в восточной части внутреннего двора монастыря.

Переписная располагалась под землей.

Путь к ней лежал через библиотеку по внешней лестнице.

Слабый свет свечи, позаимствованной в лечебнице, позволил увидеть верхнюю палату.

Покрытые белой штукатуркой стены без украшений, содержали два яруса оконных ниш, выходивших во внутренний двор монастыря.

На противоположной стене находился дверной проем в форме арки, ведущий в проход от библиотеки до расположенных рядом капитула и общежития.

Приземистые табуреты из темного дерева стояли рядом с пятью длинными столами, и широкие крепкие книжные шкафы с солидными дверцами и замками на защелке выстроились вдоль боковых стен.

Я открыл шкаф, расположенный дальше всех от двери.

За закрытой внутренней решеткой из медных завитков находились полки, заполненные свитками и книгами.

Тщательное изучение сквозь решетку показало, что среди них атласа не было.

Я двинулся к следующему.

В третьем книжном шкафу, среди больших томов, я обнаружил кожаный переплет нужного цвета, качества и толщины.

Там не было грифона, притаившегося среди золотых переплетенных виноградных листьев с непонятной надписью на его спине, но я никогда фактически не рассматривал переплет книги.

С надеждой, что мои поиски окончены, я подобрал компоненты для заклинания, открывающего замки: ощущение старой меди, потускневшей от сальных пальцев, образ бронзовых штырьков и рычажков, которое могли бы быть внутри такого замка, мое намерение в грубой форме ключа, готового заполниться магией и открыть замок.

Затем я начал ступать сквозь правила, чтобы связать эти элементы воедино для создания отпирающего заклинания.

Уроки и практика помогают использовать склонность чистокровного к колдовству, чтобы формировать заклинания, которые не имеют ничего общего с семейными талантами.

Хотя в детстве недисциплинированность помешала мне изучить много правил для заклинаний, мальчиком я приобрел значительный опыт во взломе замков и стал весьма успешен в этом.

Хотя прошли годы с тех пор как я много колдовал.

Несмотря на клятву воздержаться от магии и таким образом избежать роковой слабости большинства отступников, мне было нужно копить магию.

Не имея достаточно времени, чтобы пополнить источник магии внутри меня, я мог оказаться в ситуации, когда мне не хватило бы ее, чтобы провести дулон, а мое отвратительное пристрастие использовало почти все, что мой источник мог произвести.

Но, определенно, я мог наскрести достаточно, чтобы взломать замок.

Держа заклинание наготове, я коснулся пальцами замочной скважины и выпустил порцию магии.

Ничего не случилось.

Медь даже не потеплела от прикосновения.

Я попробовал снова, понизив свои ожидания от внутреннего устройства замка до чего-то более простого.

Чувствуя необходимость спешить, я применил больше магии.

С громким треском, голубые искры и кусочки меди и бронзы разлетелись из замочной скважины.

Решетка повисла, освободившись, сильно погнутый замок, свисал с медной решетки.

"Святая Матерь!" я потряс ушибленной рукой.

Ругаясь на свою неумелость, я постарался вернуть замку его форму, вытащив наиболее заметные сломанные кусочки и ботинком замел металлические осколки под край шкафа.

Осторожно, я потянул раскаленную решетку и извлек книгу.

Это была не моя книга.

Я поставил ее назад в кучу и захлопнул решетку, используя бронзовый осколок, чтобы закрыть ее.

Поскольку внешняя дверь была заперта, я перешел к следующему книжному шкафу.

И следующему...
Так много книг.

Бесполезные вещи.

Обыскивая эти проклятые шкафы, я чувствовал себя так, будто шел по улице с домами знати, свет и музыка лились из окон, а я знал, что мне не позволено войти ни в одну дверь.

Не то, чтобы я хотел читать о мире, вместо того, чтобы жить в нем.

Просто было бы здорово знать, что я могу войти, если захочу.

Все чем я мог похвастаться, подходя к последнему шкафу, были сломанный замок и поцарапанная рука.

"Мы были бы счастливы обеспечить вас книгами, Вален, если бы вы только попросили."

Бледный свет вспыхнул и погас позади меня.

Я уронил мою палку для ходьбы с грохотом и запаниковав, оперся спиной о стол, который немедленно начал скользить назад.

"Отец Аббат!"
Аббат Лувьяр скользнул через комнату и спас свечу, прежде чем я уронил ее.

"Мне жаль, что я испугал вас."

Как, дьявол побери, он пробрался в дальний угол библиотеки так, чтобы я не заметил его? Он определенно не мог скрываться здесь все время.

Я поправил свою мантию и отступал от него, пока путь не преградила распахнутая дверца книжного шкафа.

"Я просто....беспокоился.

Я спал слишком много."

"Понятно."

Улыбаясь, он поставил свечу на ближайший стол и вернул мне упавшую трость.

У него не было с собой лампы.

"Это случайное столкновение.

Я собирался поблагодарить вас за вашу службу в Черную Ночь и после.

Ваше предупреждение спасло жизни.

Ваши слова воодушевили людей.

Даже копая...."
"Я не помог.

Не благодари меня."

Последняя вещь в мире, которую я желал - это какая-либо часть того, что этот человек сделал в Черную Ночь.

"Перрин из Ардры должен был стоять рядом со своими людьми.

Умереть с ними."

""В самом деле, он должен был", сказал аббат, использовав мою свечу, чтобы зажечь лампу на стене, залившую один рабочий стол бледным светом.

"События требовали другого."

Он все еще здесь?" Гнев действовал как крепкий медовуха и развязал мой язык.

Не показав ничего кроме усталости, Лувьяр прислонился к столу.

"Принц в безопасности.

Я не скажу где."

"Я думал святые монахи держатся в стороне от грязной политики," сказал я.

"Телесные потребности часто переплетаются с духовными.

Как женщина может думать о небесах когда ее дети умирают от голода или мужчина обдумывать великую любовь Иеро, когда его виноградные лозы сохнут?" Пристальный взгляд его морщинистых глаз сконцентрировался где-то в пустоте между нами.

"Мы не всегда можем видеть как разворачивается весь виток истории.

Иногда я боюсь, что пытаться значит посягнуть на роль Единого, который видит все, прошлое и будущее.

Да, если Создатель дарует нам видение..."
Его лицемерие вырвало у меня из глотки придушенный звук.

Он спрыгнул и предложил мне руку.

"Вот, Вален, ты болен?"
"Должно быть растряс рану, когда споткнулся," пробормотал я, отмахиваясь от него.

"Я буду в порядке."

Он протянул мне свечу.

"Тебе следует вернуться в постель.

Отдохнуть.

Вылечиться.

Несмотря на текущие неприятности, мир - поразительное место, земля сама по себе священная книга Господа.

Каждый человек может найти себе место в великой истории.

Возможно ты найдешь свое место...свой мир...в Гилларине."

Я кивнул и похромал к двери.

Позади меня, Лувьяр открыл одну из медных решеток, вытащил книгу и сел читать.

Его хладнокровие только разожгло мою ярость.

Бореас был прав.

Монахи всего лишь самодовольные воры.

Грифон Картамандуа не был изображен ни на одной из книг в этой библиотеке.

Мои дни в убежище истекали.

Был только один путь для человека старше 16 лет остаться в аббатстве - после двух недель принять обеты, вот то, что я решил сделать, по крайней мере до того, как я не возьму в руки свою книгу.

Монахи утверждали, что мое лицо отражало радость Иеро, струившуюся по моим венам.

Но, по правде, мое хорошее настроение основывалось на воображении лиц тех, кто когда-нибудь услышал о моих намерениях.

"Добрый день, Вален! Милость Иеро переполняет тебя этим славным утром!" Спустя два дня после его прибытия из Понтии, я уже знал, что Брат Себастиан был чрезмерно весел ранним утром.

Мой наставник, краснощекий монах с круглой головой, аккуратно подстриженными седыми волосами, обрамлявшими его тонзуру и безукоризненными манерами, которых можно было ожидать от сына капитана корабля, пришел из церкви, чтобы потревожить мою утреннюю дремоту.

"Брат."

С затуманенным взором, я заставил себя сесть, натянув одеяло до шеи, так как утро было сырым и холодным.

Более пяти кроватей были заняты кашляющими и хрипящими монахами, которые подхватили простуду в Черную Ночь.

Джуллиан присел у жаровни, помешивая котелок с кипящими травами.

"Что хорошего, ты можешь спросить?" лицо Себастиана лучилось, когда он схватил черную мантию с крючка на стене рядом с моей кроватью.

"Брат Робьерр и я решили, что сегодня ты можешь отчалить от своей постели больного.

"Но я думал..."
"Жаль потерять твою хорошую компанию, Вален.

Но, ты будешь здоровее находясь не здесь."

Брат Робьерр прижал тряпку ко рту веретенообразного старого монаха, так как бедный парень выкашлял достаточно мокроты, чтобы в ней мог плавать барк.

Возможно он был прав.

Честно говоря, я был немного взволнован, оставляя простую жизнь в лечебнице позади ради тайн монашеского общежития.

Ребенком, в доме, посвященном старшим богам, я слышал диковинные истории о каришианских монахах, что поедали детей в своих тайных убежищах, о шипастых хвостах, растущих под их мантиями, о том, что все их мужские волосы выщипаны или даже все интимные части полностью удалены.

Будучи старше десяти лет и встретив множество народа за эти годы, и даже практикую иногда каришианский образ жизни, когда это было целесообразно, я знал, что подобные разговоры не имеют основания.

Хотя пропавшие принцы, убитые монах и их беспокойные духи привили мне немного осторожности по отношению к Иеро и его святым владениям.

Пока Брат Себастиан обменивался благословениями и сплетнями с пациентами, я надел свою мантию.

Мой маленький сверток с провизией, лекарствами и ножом - сейчас хорошо заточенным - отправился в рюкзак вместе с моей мирской одеждой.

Пустой зеленый мешочек оставался глубоко запрятанным в самом низу.

"Пока ты не примешь свои обеты послушника, они будут посылать тебя сюда на ужин, так что мы не лишимся твоего общества окончательно", усмехнулся лекарь, раздавая одну из своих микстур другим людям.

"И ты должен возвращаться сюда каждый вечер, чтобы я мог осмотреть твои раны..."
"... и закончить свой рассказ о том поддельном контрабандисте в Савиле," сказал брат Маркус с кровати ближайшей к двери.

Ты не можешь оставить нас в неведении вышел ли тот парень из пещеры."

Я засмеялся.

"У меня есть еще лучше, о том времени, когда я попал в караван..."
"Уходи Вален или я выгоню тебя" сказал Робьерр, кивком подзывая Джуллиана с полной керамической чашой дымящегося отвара.

"У нас есть работа, которую нужно сделать."

"Ты хорошо отнесся ко мне Брат Лекарь", сказал я, сделав па и крутанувшись в шутливом стремительном поклоне.

"Ты настоящий художник Иеро со своими ланцетами и кодлом.

Я от всей души благодарю тебя."

Робьерр кивнул, немного покраснел и вернулся к своей работе.

Джуллиан смотрел внимательно, едкая жидкость с шумом стекала с ложки на длинной ручке в огонь.

Я подмигнул мальчику, схватил свой рюкзак и мою ольховую палку и присоединился к брату Себастиану у двери.

"Я постараюсь обращаться с тобой так же хорошо, как Робьерр", сказал он.

"Можешь совать свой нос в его дела, Себастиан," сказал Брат Маркус за нами, "и остановить остальных из нас, когда наши мантии неопрятны или кровати плохо заправлены.

Рыжего писца ранили копьем рядом с позвоночником в Черную Ночь и он чувствовал себя ужасно неловко.

Он лежал на животе день и ночь, рисуя странные маленькие рисунки на обрывках пергамента, лежащего на полу у него под носом.

Робьерр не был уверен, что мужчина когда-либо встанет с постели.

Брат Себастиан хихикнул, держа дверь открытой и пригласил меня наружу.

"Скажи мне, если мы возьмем слишком быстрый темп, Вален.

Твоя нога похоже заживает хорошо."

Мы прошли мимо грядок с лекарственными травами и обогнули пекарню.

"Я думал, что мне следует гулять на природу, чтобы укрепить ее и очистить мои легкие от болезненных испарений лечебницы..." и исследовать возможности пополнить мой запас нивата.

Брат Себастиан резко остановился.

"Это будет полностью неуместно.

Хотя ты еще и не принял обеты, ты должен быть отделен от внешнего мира.

Как только состояние вашей ноги будет признано Братом Робьерром удовлетворительным, вы получите достаточно обязанностей на свежем воздухе, чтобы ваши легкие очистились.

"Но..."
Поднятый им палец положил конец дискуссии.

Мы достигли лестницы, которая вела в общежитие монахов, и он был очень занят, показывая мне гамак и набитый соломой тюфяк в южном конце длинной, комнаты с высоким потолком, где я буду ночевать.

Пустой зеленый мешочек на дне рюкзака вскоре стал тревожить меня сильнее, чем полуночные убийства, безглазые трупы или монахи, которые ничего не объясняют о маяках или исчезнувших особах королевской крови, как бы я не подлизывался.

Я приучил себя не думать слишком много о нивате или дулоне.

Потребность может влиять на все дела человека, друзей, выбор, пока его жизнь не будет формироваться ею каждый день, а не один день в 28....или 21.... пока не поглотит его.

Я клялся, что скорее сойду с ума от нехватки, чем позволю этому управлять мной.

Но всегда наступало время, когда моя бравада увядала.

Я уже знал, что Брат Робьерр не держит семена нивата в лечебнице.

Тщательный обыск пекарня, пока ее обитатели находились на Вечерне, выявил, что Брат Пекарь держит свои кирпичные печи в чистоте, пол выметен, мешки с мукой и солью завязаны туго и деревянные коробки с травами и семенами аккуратно надписаны, хотя и ни содержат никаких рисунков или подсказок для тех, кто испытывает трудности с буквами.

Ни одна из коробок не содержала ниват.

Мне нужно было искать за пределами монастыря, где пополнить мой запас.

Мои надежды на свободное передвижение за стены аббатства вскоре были уничтожены.

Каждый час моего дня был расписан: службы в церкви, еда в лечебнице, мытье и прогулки.

Я страдал от бесконечных уроков, все от того, как складывать мою мантию и складывать ее в деревянный сундук в подножие моей кровати до записей речи монахов в монастыре, до истории братство, настолько подробной, что я почти мог процитировать, что Святой Офир ел на завтрак каждое утро все 84 года своей жизни.

Даже во время "размышлений и учебы" в церкви или саду я находился под пристальным наблюдением.

Если я погружался в дремоту, то один, то другой брат немедленно подходил и стучал по моей голове костлявыми костяшками пальцев.

Итак, я решил улизнуть ночью.

Монахи укладывались спать с птицами, а общежитие было построено для 120, большой ряд пустых келий отделяли мое крыло от тех 31 человек, что спали в крыле рядом с церковью.

И в основном, я был скрыт от их взора.

Кроме общего выстой по плечо экрана, вырезанного из дерева, что отделял каждую кровать монаха, сундука, табурета и оконной ниши, планка со сворачивающимся экраном из ткани тянулась через центральный проход, для того, чтобы разделить кельи послушников от тех, что были предназначены для монахов.

И я был единственным послушником.

Но не только Брат Себастиан, который заглядывал за мою завесу дважды за ночь, как Правила предписывали, но и само внутренняя организация общежития мешали мне.

Моя келья была расположена между кельями монахов и уборной.

В течение ночи, сонные монахи, следуя зову естественных потребностей, постоянно сновали по центральному проходу, вокруг обитой деревом перегородки и мимо моей открытой кельи к холодным деревянным сиденьям уборной.

Хуже всего то, что от меня ожидалось, что я буду шествовать в церковь вместе с монахами, чтобы молиться в ночные Часы.

Эти вмешательства происходили часто и в ужасное время - Вечерня после ужина, Вечернее богослужение перед сном, Утреня в полночь, Восхваление в три часа, Рассвет - в шесть - я не видел возможности отсутствовать достаточно долго, чтобы приобрести то, что мне было нужно.

Тревога, которую я пытался удержать от управления моей жизнью, неизбежно вползала в каждый час.

"Пришло!" Брат Себастиан спешил вниз через монастырь, размахивая свернутым пергаментом.

"Я боялся, что на придется отложить твиксовый ветер и воду на другой месяц."

Я захлопнул злосчастную книгу.

Чрезмерные размышления определенно губительны для хорошего здоровья и духа.

Пока мой наставник посещал собрание этим утром, я сидел на этой каменной скамье в огороженном саду, симулируя учебу.

Символы на странице сжались так, что стали походи на семена.

Каждый запах - тиса, травы или дыма их кухни - насмехался надо мной, потому что не был земляным ароматом нивата.

"Письмо из Палинура.

Последнее препятствие к твоей инвеституре преодолено."

Будучи проинформирован, что я достаточно образован, чтобы понимать ауреллианский, Брат Себастиан беспечно решил, что никакие дальнейшие испытания чтения не нужны, а его устный опрос по поводу моих математических навыков был менее обременителен, чем визит на любую морианскую торговую ярмарку.

Ему не хватало только моего свидетельства о рождении.

Себастиан развернул пергамент у меня под носом.

Я нахмурил брови и изучил страницу, как будто я мог понять написанное.

Его болтовня означала, что соборные свитки рабочих на самом деле подтвердили мой статус свободнорожденного и законного ничейного сына.

Ни бастарды, ни крепостные не допускались до святых работ.

Когда я странствовал по Палинуру пару лет назад в поисках работы, я собрал в трактирах сведения о бедной, но набожной семье, достаточно правдоподобной в случае проверки и позволившей мне наняться в собор.

Я с радостью представил лицо моей матери, если бы она когда-нибудь узнала, что была представлена шлюхой, обслуживающей гарнизон Палинура так часто, что могла бы опознать солдата по мужскому достоинству с завязанными глазами.

Лицо Брата Себастиана сияло ярче, чем солнце, поддернутое дымкой.

Аббат дал свое согласие.

И, что самое замечательное, так вышло, что сам Иерарх Ардры прибудет с визитом и будет присутствовать на твоем наделении! Идем со мной, парень."

Прежде чем я осознал это, мы забрали мою светскую одежду из общежития, а сумку с провизией их кухни и он он суетливо протащил меня через проход к гостевому дому, где как я был уверен Герцог Ардры прячется от своего царственного брата.

"Завтра на рассвете я приду за тобой, сын мой.

Открой свое сердце Иеро."

Брат Себастиан сунул полотняную сумку в мои руки и на мгновение оживление на его круглом лице уступило место более спокойным чувствам.

"У тебя живое сердце, Вален...да,да...Робьерр увидел это, так же как любой, кто встретит тебя.

Наше братство сильно выиграет от энергии, что ты несешь.

Но ничто не смутит прекрасный дух так как избрание неверного пути, поэтому мы хотели бы чтобы ты был уверен в каждом своем шаге на этом пути.

Он усмехнулся и попятился, махая мне пока не исчез за зернохранилищем.

Вина тяжким грузом легла на мои плечи, но я быстро отбросил ее.

В сумке лежали хлеб, сыр и дорожная фляга с элем, провиант на тот случай, если я решу оставить монашескую жизнь.

Глиняная фляга содержала жидкость без запаха.

Я наморщил свой нос.

Вода из запятнанного кровью источника в аббатстве была моей единственной пищей в эту ночь медитации.

Моя книга не находилась в сумке.

Я не был уверен, считать ли себя оскорбленным тем, что они сочли меня настолько глупым, чтобы оставить мое единственное ценное имущество или быть благодарным за то, что они сочли меня достойным их сообщества.

Я исследовал гостевой дом, гадая, где аббат своего царственного просителя, если не здесь.

Хотя эти комнаты не были искусно украшены, это место было более роскошным, чем те, где я ночевал в течение многих лет.

Ковры цвета сливы были постелены на голом полу для тепла.

Яркие тканные гобелены, со сценами из жизни Каруса, божественными мистериями из степей далекого Эстигура, непокорная секта которого, была взращена в церкви каришианского Иеро, покрывали стены.

Чудесная фреска в столовой изображала знакомую сцену ордо мунди - надлежащий мировой порядок.

Широким полосами голубого, желтого и темно-красного, художник обозначил три сферы: дугу небес, где святые живут вместе с Иеро и Карусом; базовый фундамент ада, владения Врага и проклятых душ; и между ними, земную сферу с праведными сломи общества: королями и иерархами, чистокровными и крестьянами, с их мрачным трудом и презренными пороками так выпукло изображенными и так очевидно проигнорированными радостям жизни.

Хотя Иеро и протягивал руки к земной сфере приглашая, только крылатые ангелы могли пересекать зияющую пустоту между сферами небес и земли.

Печальная оплошность, как я всегда думал.

В этом отношении, Совет Синдури предложил более приятную точку зрения: что каждая арка, дерево, окно, грот и грязная лужа имеют своего вредного ангеру, посланника к старшим богам.

Таким образом простой народ мог вступить в дискуссию с нашей постоянно ссорящейся божественной семейкой поднимая стакан в дома или справляя нужду в лесу.

Было весьма соблазнительно развести огонь в очаге, расслабиться на прекрасной кушетке и раздумывать о глубоком и прекрасным месте человечества в мировом порядке.

Но я не осмеливался упустить шанс уйти, чтобы приобрести то, что мне нужно и вернуться назад не вызвав неудобных вопросов со стороны моих хозяев.

К сожалению, в гостевом доме не было ценностей достаточно маленьких, чтобы взять с собой.

Хотя мне и сказали оставить мою монашескую одежду в общежитии на время моего ночного бдения, прагматизм стал причиной небольшого неповиновения.

Те, кто бродил по дорогам Навронны, будь то простой солдат, разбойник или даже более набожные последователи старших богов, считали, что коснуться странствующего монаха или практора - к несчастью.

Вмешательство в дела странствующего священнослужителя каралось повешением еще со времен Мира Короля Каежмона и Писания о Балансе.

Писание, декларация о перемирии между священниками и священницами Совета Синдури и каришианскими иерархами, было провозглашено при рождении Навронны пра-пра-пра-прадедушкой Короля Эодварда - или его отца, если вы верите в легенду, что осажденный Каедмон, на краю гибели своего любимого королевства Ауреллианской Империей, послал своего наследника Эодварда жить с ангелами на 147 лет.

Как только стемнело - в это время Брат Кадуеус оставлял свой пост в Алма Курте - я глотнул еще эля, набросил черную мантию поверх моего жакета и брюк и выскользнул из гостевого дома.

От входа в туннеля к воротам, я побрел на север вдоль внешней стены, избегая тропинки через открытое поле, чтобы не быть обнаруженным их комнаты при убежище.

Поросшая лесом впадина поблизости от места соединения тропинки с главной дорогой, где обманчивый лунный свет двигал тени, обеспечивала вероятно удобное укрытие для менее доброжелательных наблюдателей.

Принц Баярд, разумеется, будет держать аббатство под наблюдением.

Только когда я достиг уединенной буковой рощи, я смог снова дышать.

Я посмеялся над свои прыгающим сердцем.

Что со мной? В конце концов это монахи и я им ничего не должен.

Не важно как я ушел, они вероятно примут меня назад утром, если я заявлю, что некое святое видение изменило мое сердце.

Эти постоянные уколы страха были полной чепухой - вероятно ничего, кроме совести, которая высунула свою длинное рыло наружу в таком святом месте.

Посмеиваясь над собой, отправленным жить в царство ангелом, я снова взвалил свой рюкзак на плечо и начал движение вдоль окутанной дымкой реки.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/22229/80679

Переводчики: alinok83