Готовый перевод Sam Harris The Moral Landscape: How Science Can Determine Human Values (2010) / Сэм Харрис МОРАЛЬНЫЙ ЛАНДШАФТ: Как наука может определить человеческие ценности (2010): Introduction / Введение

МОРАЛЬНЫЙ ЛАНДШАФТ

У людей Албании есть древняя традиция вендетты под названием Канун: если человек совершает убийство, семья его жертвы может в отместку убить любого из его родственников мужского пола.

Мальчик, которому не повезло оказаться сыном или братом убийцы, вынужден будет провести свои дни и ночи в подполье, отказываясь от надлежащего образования, адекватного медицинского обслуживания, и радости нормальной жизни.

Огромное количество албанских мужчин и мальчиков живут в своих собственных домах как заключенные даже в наши дни.

Имеем ли мы право сказать, что с моральной точки зрения, албанцы структурировали свое общество не правильно? Является ли их традиция кровной мести формой зла? Действительно ли их ценности являются низшими относительно наших собственных? Большинство людей предполагают, что наука не может касаться, а тем более ответить на вопросы такого рода.

Разве мы можем утверждать как научный факт, что один образ жизни лучше или более нравственный, чем другой? Чье определение хорошего или морального мы бы использовали? Хотя многие ученые изучают эволюцию морали, а также лежащую в ее основе нейробиологию, цель их исследования - просто описать, как человеческие существа думают и ведут себя.

Никто не ожидает, что наука скажет нам как мы должны думать и вести себя.

Споры о человеческих ценностях это споры, в которых у науки нет официального мнения.

Однако, я утверждаю, что вопросы о ценностях — о смысле, морали и о цели жизни — на самом деле, являются вопросами о благополучии сознательных существ.

Таким образом, ценности переводятся в факты, которые можно научно изучить: относительно положительных и отрицательных социальных эмоций, карательных импульсов, эффектов определенных законов и социальных институтов на человеческие отношения, нейрофизиологии счастья и страдания, и т.д.

Самые важные из этих фактов обязаны превысить культуру, в частности, факты о физическом и психическом здоровье.

Рак в горной местности Новой Гвинеи - по-прежнему рак; холера - все еще холера; шизофрения - все еще шизофрения; и точно также, сострадание - все еще сострадание, а благополучие - все еще благополучие.

И если есть важные культурные различия в том, как люди процветают, если, например, есть несовместимые но эквивалентные способы воспитать счастливых, умных и творческих детей, эти различия - также факты, которые должны зависеть от организации человеческого мозга.

В принципе, мы можем объяснить пути, которыми культура определяет нас в контексте нейробиологии и психологии.

Чем лучше мы понимаем себя на уровне мозга, тем больше мы видим, что есть правильные и неправильные ответы на вопросы человеческих ценностей.

Конечно, мы столкнемся с некоторыми древними разногласиями о статусе моральной истины: люди, которые извлекают своё мировоззрение из религии, как правило, верят, что моральная истина существует, но только потому, что бог вплёл её в саму ткань реальности; а те, кто лишен такой веры, склоняются к тому, что понятия "добра" и "зла" должны быть продуктами эволюции и культуры.

В первом случае, при разговоре о “моральной истине” необходимо ссылаться на Бога, во втором - всего лишь дать голос своим обезьяньим побуждениям, культурным предрассудкам, и философской неуверенности.

Моя цель состоит в том, чтобы убедить Вас, что обе стороны в этих дебатах неправы.

Цель этой книги состоит в том, чтобы начать разговор о том, как моральные истины могут быть поняты в контексте науки.

И хотя доводы, которые я привожу в этой книге, непременно вызовут споры, они опираются на очень простую предпосылку: благополучие человека полностью зависит от событий в реальности и от состояния его мозга.

Следовательно, должны существовать соответствующие научные истины.

Более детальное понимание этих истин заставит нас более четко разделить разные способы жизни в обществе и оценить какие лучше, какие хуже, какие более или менее фактически верны и какие более или менее этичны.

Ясно, что такое понимание может помочь нам улучшить качество жизни человека, и здесь уже заканчиваются академические дебаты, и приходит время делать выбор, который затрагивает жизни миллионов людей.

Я не утверждаю, что с помощью науки мы гарантированно разрешим все этические разногласия.

Расхождения во мнениях останутся — но мнения будут все более и более ограничиваться фактами.

И важно понять, что наша неспособность ответить на вопрос ничего не говорит о том, есть ли у самого вопроса ответ.

Каково точное число людей было укушено комарами за последние шестьдесят секунд? Сколько из этих людей заболеет малярией? Сколько умрет в результате? Учитывая все технические проблемы, ни одна команда ученых не смогла бы ответить на такие вопросы.

И все же мы знаем, что они допускают простой численный ответ.

Если мы не способны собрать все важные данные, должны ли мы уважать все мнения в равной мере? Конечно, нет.

Точно так же, из того, что мы не способны решить какую-то специфическую моральную дилемму, не следует, что все варианты ее решения равноценны.

Я заметил, что когда практическую неспособность дать ответ принимают за принципиальную невозможность получения ответа, возникает огромная этической путаница.

Например, двадцать один американский штат все еще допускает телесные наказание в школах.

Это места, где учитель может законно бить ребенка деревянной доской достаточно сильно, чтобы набить большие синяки и даже порвать кожу.

Такому насилию каждый год подвергаются сотни тысяч школьников, и почти все из них - на юге.

Излишне говорить, что основание для такого поведения явно религиозное: ибо Творец вселенной сам сказал нам не жалеть розги, чтобы не испортить ребенка (Притчи 13:24, 20:30, и 23.13-14 ).

Однако, если мы заботимся о человеческом благополучии и если бы мы относились к детям таким образом и призывали к этому, мы могли бы задуматься насколько мудро причинять маленьким мальчикам и девочкам боль, страх и публичное унижение с целью стимуляции их познавательного и эмоционального развития.

Есть ли сомнения, что этот вопрос имеет ответ? Есть ли сомнения, что это важно, что мы все делаем правильно? На самом деле, все исследования показывают, что телесные наказания - это пагубная практика, которая приводит к еще большему насилию и социальной патологии и, проще говоря, к росту поддержки телесных наказаний.

Но суть в том, что ответы на вопросы подобного рода должны существовать, независимо от того, знаем мы их или нет.

И в этих вопросах мы не можем позволить себе просто уважать чужие "традиции" и удовлетвориться простым несогласием. Почему наука все больше занимается решением таких вопросов?

Потому что противоречивые ответы, которые дают люди, наряду с вытекающими последствиями в человеческих отношениях, состояниями психики, актами насилия, проблемами с законом и т. д., переводятся на различия в наших мозгах, в мозгах других людей, и в мире в целом.

Я хочу показать, что когда мы говорим о ценностях, мы фактически говорим о мире взаимосвязанных фактов.

Существуют познаваемые факты возникновения мыслей и намерений в нашем мозге; существуют факты воплощения этих психических состояний в поведении; существуют факты влияния нашего поведения на внешний мир и на опыт других сознательных существ.

Мы увидим, что факты такого рода исчерпывают то, что мы можем разумно подразумевать под терминами, "добро" и "зло".

Они будут также все чаще попадать в сферу науки и управлять гораздо сильнее, чем религиозная принадлежность человека.

Точно так же, как не существует такого понятия, как христианская физика или мусульманская алгебра, мы увидим, что не существует такой вещи, как христианская или мусульманская мораль.

Я постараюсь довести, что мораль следует воспринимать как неразвитую отрасль науки.

С того времени как я опубликовал свою первую книгу "Конец веры", у меня появилось преимущество в наблюдении "культурных войн", как в США - между светскими либералами и христианскими консерваторами, так и в Европе - между преимущественно нерелигиозным обществом и возрастающей частью мусульманского населения.

Получив десятки тысяч писем и комментариев от людей в каждой точке континуума между верой и сомнением, я могу сказать с уверенностью, что общая вера в ограниченность разума лежит в основе этих культур.

Обе стороны считают, что разум не в силах ответить на самые важные вопросы в жизни человека.

И то, как человек воспринимает пропасть между фактами и ценностями, кажется, влияет на его представления о почти каждой социально значимой проблеме — от войн до образования детей.

Этот разрыв в нашем мышлении имеет различные последствия на каждом конце политического спектра: религиозные консерваторы обычно верят, что есть правильные ответы на вопросы смысла и морали, но только потому, что Бог Авраама так считает.

Они признают, что банальные факты можно постичь рациональным путем, но они считают, что ценности должен диктовать голос из облаков.

Библейский буквализм, нетерпимость к разнообразию, недоверие к науке, слишком частое пренебрежение реальными причинами страданий людей и животных - вот как разделение между фактами и ценностями проявляет себя в религиозном праве.

С другой стороны, светские либералы склоняются к мысли, что не существует объективных ответов на вопросы морали.

Хотя Джон Стюарт Милль может соответствовать нашему культурному идеалу добра лучше, чем Усама бен Ладен, в действительности большинство атеистов подозревает, что идеи Милля о правильном и неправильном не ближе к истине.

Мультикультурализм, моральный релятивизм, политкорректность, терпимость даже к нетерпимости - это обычные последствия неверного разделения фактов и ценностей.

Мы должны понимать, что эти два направления не равноправны.

Все больше и больше светские демократические государства пасуют перед неблагоразумным рвением древней религии.

Наложение консервативного догматизма на либеральное сомнение - вот что привело в США к потере десятилетия в исследовании эмбриональных стволовых клеток из-за законодательного запрета; это объясняет годы политических распрей в прошлом и будущем в вопросах абортов и однополых браков; это положило основу попыткам протолкнуть антибогохульственные законы в Организации Объединенных Наций (которые ставят вне закона критику религии для граждан входящих в нее государств); это связывало руки западу в войне против радикального исламизма на протяжении поколения; и это может переформатировать европейские сообщества в новый Халифат.

Знание того что создатель вселенной понимает под правильным не неправильным, вдохновляет религиозных консерваторов навязывать такое видение в публичной сфере почти любой ценой; незнание того, что является правильным, или что такое понятие в принципе существует, часто принуждает светских либералов сдавать свои интеллектуальные стандарты и политические свободы обеими руками.

Научное сообщество является преобладающе светским и либеральным и уступки религиозному догматизму, на которые пошли учёные, были умопомрачительными.

Как мы увидим, проблема гораздо больше Национальной академии наук и Национального института здоровья.

Даже журнал Nature, самый влиятельный научный журнал о земле, был не в состоянии надежно очертить границу между аргументированной беседой и набожной беллетристикой.

Я недавно рассмотрел каждое появление термина "религия" в журнале, на протяжении десяти лет, и нашел, что у редакторов Nature употребляется обреченное общепринятое понятие Стивена Джея Гулда “Непересекающиеся магистерии” — идея, о том, что наука и религия, должным образом рассмотренные, не могут быть в конфликте, потому что они составляют различные области экспертизы.

Как выразилась одна передовая статья, сложности возникают только когда эти дисциплины "забредают на территории друг друга и провоцируют волнения”.

Основной посыл в том, что в то время как наука является лучшим авторитетом в работе по физической вселенной, религия является лучшим авторитетом в вопросах смысла жизни, ценностей, морали и хорошей жизни.

Я надеюсь убедить вас, что это не только неправда, но и в принципе не может быть правдой.

Смысл жизни, ценности, мораль и хорошая жизнь должны быть связаны с фактами о благополучии сознательного существа и, в нашем случае, должны, в соответствии с законами природы, зависеть от событий в мире и от состояния человеческого мозга.

Рациональное, открытое, честное исследование всегда было достоверным источником понимания таких процессов.

Вера, если она в чём либо и права, то лишь случайно.

Нежелание научного сообщества занять позицию в вопросах морали дорого обошлось.

Это принципиально отодвинуло науку в сторону от самых важных вопросов человеческой жизни.

С точки зрения массовой культуры, часто кажется, что наука - это нечто лишь немного больше, чем генератор технологических изобретений.

В то время как наиболее образованные люди признают, что научный метод, опираясь на факты, столетиями создавал трудности для религии, сегодня и внутри научных кругов, и за их пределами почти ни у кого не возникает сомнений, что науке нечего сказать о том, что составляет хорошую жизнь.

Религиозные мыслители всех вероисповеданий, и на обоих концах политического спектра, объединяются именно в этой точке; защита веры в бога, которую можно услышать чаще всего, состоит не в том, что существует убедительное свидетельство его существования, но что вера в него - единственный надежный источник смысла существования и нравственного руководства.

Взаимно несовместимые религиозные традиции укрываются за тем же самым нелогичным заключением.

Однако, кажется неизбежным, что наука будет постепенно охватывать самые глубокие вопросы жизни, что гарантированно вызовет негативную реакцию

То, как мы реагируем на результат столкновения мировоззрений, конечно, будет влиять на прогресс науки, но это может также определить сможем ли мы добиться успеха в построении глобальной цивилизации, основанной на общих ценностях.

Вопрос как люди должны жить в двадцать первом столетии, имеет много конкурирующих ответов — и большинство из них, конечно, неверны.

Только рациональное осмысление человеческого благополучия позволит миллиардам из нас сосуществовать мирно, сходясь на одних социальных, политических, экономических, и экологических целях.

Наука о процветании человечества может казаться длинной дорогой, но чтобы ее постигнуть, мы должны вначале осознать, что интеллектуальный путь возможен.

На протяжении этой книги я буду ссылаться на гипотетическую модель, которую я называю "моральный ландшафт" - континуум потенциальных и реальных последствий, в котором пики соответствуют самому высокому потенциальному уровню благополучия, а долины - самому глубочайшему страданию.

Различные способы мышления и поведения, разные культурные практики, этические кодексы, виды государственного устройства и т.д. я буду интерпретировать как движение по этому ландшафту и, следовательно, как разные уровни человеческого процветания.

Я не утверждаю, что мы обязательно придем к единственно правильному ответу на каждый вопрос морали и определим единственный правильный образ жизни для всех человеческих существ.

Некоторые вопросы могут допускать много ответов, которые более или менее эквивалентны.

Тем не менее, наличие множества пиков морального ландшафта, не делает их менее реальными или менее достойными изучения.

Так же, как и разница между нахождением на пике или глубоко в долине не станет от этого менее заметной или менее закономерной.

Чтобы увидеть, что множественные ответы на вопросы морали не являются проблемой, рассмотрим это на примере еды: никто не станет утверждать, что существует единственная правильная диета.

Тем не менее, существуют объективные различия между здоровой пищей и ядом.

Есть и исключения - некоторые люди могут умереть, съев арахис, но мы можем объяснить такие исключения в контексте рациональной дискуссии о химии, биологии и здоровье человека.

Мировое разнообразие продуктов питания не дает нам права говорить, что мы ничего не знаем наверняка о питании человека или что все кулинарные стили, должно быть, в принципе одинаково здоровы.

Движение через моральный ландшафт можно анализировать на разных уровнях — от биохимии до экономики — но там где люди заинтересованы, изменение будет обязательно зависеть от состояний и возможностей человеческого мозга.

В то время как я полностью поддерживаю понятие "совпадения" в науке (10) — и, поэтому, рассматриваю границы между научными специальностями прежде всего как функцию университетской архитектуры и ограничений на то, сколько любой человек может изучить за всю жизнь — первенство нейробиологии и других наук о разуме в вопросах человеческого опыта не может отрицаться.

Человеческий опыт показывает каждый признак того, чтобы быть определенным, и реализованным в организации человеческого мозга.

Многие люди думают, что универсальная концепция этики требует, чтобы мы нашли моральные принципы, которые не допускают исключений.

Если, например, нельзя лгать, лгать всегда должно быть аморальным, и если можно найти хотя бы одно исключение от любой идеи моральной истины необходимо отказаться.

Но существование моральной истины — то есть, связи между тем, как мы думаем и ведем себя и нашим благополучием — не требует, чтобы мы определяли этику с точки зрения неизменяемых моральных предписаний.

Нравственность во многом можно сопоставить с шахматами: безусловно, существуют принципы общего применения, но они могут допускать и важные исключения.

Если вы хотите успешно играть в шахматы, то почти всегда стоит придерживаться принципа "не терять ферзя".

Но могут быть исключения: иногда пожертвовать ферзем - это блестящий ход; а иногда, это единственный возможных ход.

Однако остается фактом, что в любой шахматной позиции существуют ходы объективно хорошие и объективно плохие.

Если есть объективные истины о человеческом благополучии — если доброта, например, больше способствует счастью, чем жестокость — тогда, наука должна однажды быть в состоянии сделать очень точные выводы о некоторых видах нашего поведения как этически правильных, нейтральны или тех, от которых стоит отказаться.

Хотя еще слишком рано говорить, что у нас есть полное понимание того, как человеческие существа процветают, это понимание постепенно формируется.

Рассмотрим, например, связь между ранним детским опытом, эмоциональными связями, а также способностью человека формировать здоровые отношения в дальнейшей жизни.

Мы знаем, конечно, что эмоциональное пренебрежение и насилие не хороши для нас, в психологическом или в социальном отношении.

Мы также знаем, что эффекты раннего детского опыта должны быть реализованы в мозге.

Исследования на грызунах показывают, что родительская забота, социальная привязанность и стресс частично управляется гормонами вазопресин и окситоцин (11), потому что они влияют на активность системы вознаграждения в мозгу.

Когда спрашивают, почему пренебрежение в раннем детстве вредно для нашего психологического и социального развития, разумно считать, что это может быть результатом нарушений в этой же системе.

Хотя было бы неэтично лишать детей нормальной заботы в целях эксперимента, общество неумышленно проводит такие эксперименты каждый день.

Чтобы изучить эффекты эмоциональных лишений в раннем детстве, одна группа исследователей измерила концентрацию окситоцина и вазопресина в крови в двух группах: детей, выросших в традиционных домах и детей, которые провели свои первые годы в приюте.

Как и следовало ожидать, дети, воспитываемые государством, как правило, не получают нормального уровня воспитания.

Они также склонны приобретать социальные и эмоциональные трудности в дальнейшей жизни.

Как и предсказывалось, эти дети не смогли показать нормальный выброс окситоцина и вазопресина в ответ на физический контакт со своими приемными матерями.

Соответствующие направления неврологии находятся в зачаточном состоянии, но мы знаем, что наши эмоции, социальные взаимодействия, и этическая интуиция взаимно влияют друг на друга.

Мы растем подготовленными к партнерским человеческим отношениям, создавая таким образом культуру.

Культура становится механизмом для дальнейшего социального, эмоционального и нравственного развития.

Без всякого сомнения, человеческий мозг - связующее звено этих влияний.

Нормы культуры влияют на наше мышление и поведение путем изменения структуры и функции нашего мозга.

Считаете ли вы, что сыновья более желательны, чем дочери? Является ли подчинение родительскому авторитету более важным, чем честное исследование? Вы бы перестать любить своего ребенка, если вы узнали, что он или она гомосексуален? Взгляды родителей на такие вопросы и их последующее воздействие на жизни их детей, должны рассматриваться как факты об их мозгах.

Моя цель состоит в том, чтобы убедить вас, в том, что человеческие знания и человеческие ценности больше не могут рассматриваться отдельно.

Мир измерения и мир смысла должны, в конечном счете, согласоваться.

И наука и религия, будучи противоположными способами мышления о той же реальности, никогда не придут к соглашению.

Как со всеми неоспоримыми фактами, расхождения во мнениях в моральных вопросах просто показывают неполноту нашего знания; они не обязывают нас безгранично уважать разнообразие взглядов.

Факты и Ценности.

Шотландский философ восемнадцатого века Девид Хьюм лихо утверждал, что никакое описание мира (фактов), не может указать нам, как мы должны себя вести (мораль).

Вслед за Хьюмом, философ Д. Э. Мур объявил, что любая попытка определить местонахождение моральных истин в мире природы, состоит в том, чтобы допустить “натуралистическую ошибку.”

Мур утверждал, что добродетель не может быть приравнена к любому свойству человеческого опыта (например, удовольствие, счастье, эволюционная приспособленность), потому что всегда будет уместно спросить, является ли предложенное свойство само по себе хорошим.

Если мы, к примеру, скажем, что добро - это синоним того, что доставляет удовольствие, останется место для беспокойства в любом ли случае удовольствие - это хорошо.

Это известно как “аргумент нерешенного вопроса Мура".

И хотя, на мой взгляд, что эту словесную ловушку легко избежать если мы сфокусируемся на благополучии человека, большинство ученых и общественных деятелей, похоже, попали в нее.

Другие влиятельные философы, включая Карла Поппера, высказывались по этому вопросу так же, как Хьюм и Мур, при этом ставилась задача установить барьер между фактами и ценностями на всей протяженности нашего интеллектуального дискурса.

Хотя сегодня психологи и нейробиологи скрупулезно изучают человеческое счастье, положительные эмоции, и моральные рассуждения, они редко делают выводы о том, как люди должны думать и как должны вести себя в свете этих научных открытий.

Кажется, что сложилось устоявшееся мнение, что если ученый скажет, что его/ее работа может стать жизненным наставлением, это будет считаться дискредитирующим и, отчасти, авторитарным заявлением.

Философ и психолог Джерри Фодор сформулировал это так: наука - это факты, а не нормы; она может рассказать как мы живем, но она не может объяснить правильно ли мы живем.

Не может быть науки о человеческом состоянии.

Хотя это редко формулируется четко, вера в существенное ограничение разума сегодня получила поддержку в кругах интеллектуалов.

Несмотря на молчание большинства ученых в вопросе добра и зла, научное исследование морали и человеческого счастья идет полным ходом.

Это исследование обречено породить конфликт науки с религиозной ортодоксией и общественным мнением - так же, как это происходило с растущим пониманием эволюции, - потому что разрыв между фактами и ценностями иллюзорен по крайней мере в трех смыслах:

(1) всё, что мы сможет когда-либо узнать о росте благополучия разумных существ - а это, и я буду это утверждать, единственное, что мы можем рационально оценить, - в определенный момент нужно будет перевести в фактическое знание о мозге и его взаимодействие с миром в целом;

(2) сама идея "объективного" знания (т.е. знания, приобретенного посредством добросовестного наблюдения и рассуждения) имеет ценность сама по себе, так как все усилия, которые мы прилагаем, обсуждая факты, зависят от принципов, которые мы должны в первую очередь уважать (например, логическая последовательность, опора на доказательства, выбор простейшего объяснения и т.д.);

(3) представления о фактах и представления о ценностях, по-видимому, возникают в результате аналогичных процессов на уровне мозга: оказывается, существует общая система для оценки истинности и ложности в обеих областях.

В дальнейшем я остановлюсь на каждом из этих пунктов детальнее.

Рассматривая как наши знания о мире, так и знания о механизме работы мозга, мы увидим, что между фактами и ценностями просто не существует четкой границы.

Многие читатели могут задаться вопросом, как мы можем основывать наши ценности на том, что как трудно определить - на понятии "благополучия"? Мне, однако, кажется, что понятие благополучия схоже с понятием физического здоровья: оно не поддается точному определению, и все же оно является ключевым(18).

На самом деле, смысл обоих терминов, вероятно, останется вечно открытым для пересмотра в ходе развития науки.

Сегодня человек может считать себя физически здоровым, если у него нет выявляемых заболеваний, он в состоянии переносить физические нагрузки, и даже в 80 живет, не страдая от очевидной дряхлости.

Но этот стандарт может измениться.

Если биогерантолог Обри де Грей правильно оценивает процесс старения как техническую проблему, которая предполагает существование комплексного решения, (19) возможность пройти милю на сотый день рождения не всегда означает наличие «здоровья».

А может наступить время, когда глубокой инвалидностью будет считаться неспособность пробежать марафон в возрасте пятисот лет.

Такая радикальная трансформация нашего понимания здоровья человека не означает, что современные представления о здоровье и болезни являются произвольными, субъективными или культурно обусловленными.

В самом деле, разница между здоровым человеком и мертвым настолько четкая и логически определимая, насколько это вообще возможно в науке.

Различия между высотами человеческой самореализации и глубиной человеческих страданий не менее четкая, даже если учесть, что в обеих областях нам предстоит еще сделать множество исследований.

Если мы определяем «хорошее», как то, что обеспечивает благополучие, а я покажу, что именно так и следует сделать, то регресс вызываемый "аргументом нерешенного вопроса" Мура фактически прекращается.

Хотя я согласен с Муром, что было бы разумно усомниться в том, в любом ли случае возрастание удовольствия - это "добро", глупо спрашивать всегда ли является "добром" рост благополучия.

Очевидно, что, когда мы задаемся вопросом, действительно ли определенный уровень удовольствия - это "добро", на само деле мы спрашиваем: способствует ли это достижению более глубокой формы благополучия, или мешает ему.

Этот вопрос вполне разумный, он, несомненно, имеет ответ (не зависимо от того, можем ли мы ответить на него), и тем не менее, он сохраняет привязку понятия добра к жизненному опыту разумных существ.

Такое определение понятия "добра" не решает все вопросы ценностей; это лишь обращает наше внимание на то, чем на самом деле являются ценности - ряд положений, вариантов выбора, форм поведения, которые могут повлиять на наше благополучие или благополучие других сознательных существ.

И хотя это оставляет открытым вопрос о том, что составляет благополучие, есть все основания считать, что этот вопрос имеет конечное число ответов.

Учитывая, что изменение благополучия сознательных существ подчиняется законам природы, мы должны ожидать, что это пространство возможностей - моральный ландшафт - все больше будет освещаться наукой.

Важно подчеркнуть, что научный взгляд на человеческие ценности, который определяет их место в сплетении влияний, связующих внешний мир с состоянием человеческого мозга, не совпадает со взглядом с точки зрения эволюции.

Большинство из того, что составляет благополучие человека сегодня, выходит за рамки узкого подхода дарвинизма.

В то время как возможности человеческого опыта должны быть реализованы в мозгу, который создала эволюция, наш мозг не разрабатывался с учетом нашей окончательной реализации.

Эволюция не могла предвидеть, что нам понадобиться мудрость, появится необходимость создания стабильной демократии, смягчения последствий изменения климата, сохранение других видов от вымирания, сдерживание распространения ядерного оружия, или что надо будет сделать еще и многое другое, от чего в решающей мере в этом столетии зависит наше счастье.

Как заметил психолог Стивен Пинкер (21), если соответствующие веления эволюции были бы основой субъективного благополучия, для большинства мужчин самой высокой целью в жизни станут ежедневные взносы в местный банк спермы.

В конце концов, с точки зрения мужских генов, не может быть более полной самореализации, чем настрогать тысячи детей не обременяя себя расходами и ответственностью.

Но наше сознание не соответствует логике естественного отбора.

По сути, каждый, кто носит очки или использует солнцезащитный крем, заявляет о своем нежелании жить той жизнью, что на которую его обрекли гены.

В то время как мы получили в наследство множество стремлений, которые, вероятно, помогали нашим предкам выживать и размножаться в небольших группах охотников-собирателей, большая часть нашей внутренней жизни, откровенно говоря, несовместима с поиском счастья в современном мире.

Некоторым людям трудно побороть искушение начинать каждый день с нескольких глазурованных пончиков и заканчивать его внебрачной связью по причинам, которые понятны с точки зрения эволюции, но наверняка есть лучший способ увеличить благополучие в долгосрочной перспективе.

Я надеюсь, вам понятно, что точка зрения на "хорошо" и "плохо", которую я отстаиваю, в целом ограничена современной биологией (и ее будущими возможностями), и в то же время не может быть непосредственно сведена к инстинктивным влечениям и эволюционным императивам.

Как и в математике, в науке, в искусстве, и во всех остальных областях, которые нас интересуют, наш современный интерес к вопросам смысла жизни и морали давно уже перерос рамки эволюции.

Важность веры.

Человеческий мозг двигатель веры.

Наш ум непрерывно потребляет, производит и пытается объединить идеи о нас и мире, которые подразумеваются как верные: Иран разрабатывает ядерное оружие; сезонный грипп может передаваться через случайный контакт; я выгляжу лучше с седыми волосами.

Что мы должны сделать, чтобы верить таким заявлениям? Что другими словами мозг должен сделать, чтобы принять такие суждения как верные? Этот вопрос знаменует собой пересечение многих областей: психологии, неврологии, философии, экономики, политологии и даже юриспруденции.

Вера также устраняет разрыв между фактами и ценностями.

Мы формируем убеждения о фактах, и вера в этом смысле представляет собой все то, что мы знаем о мире, благодаря науке, истории, журналистике и т. д.

Но мы также формируем представления о ценностях: суждения о морали, смысле, личных целях, и предназначении жизни.

В то время как они могут отличаться в некоторых отношениях, убеждения в этих двух областях имеют важные общие особенности.

Оба типа веры подразумевают понятия правильного и не правильного: не только о том, как мы думаем и ведем себя, но о том, как мы должны думать и вести себя.

Убежденность в фактах, как например "вода состоит из двух частей водорода и одной части кислорода" и этические убеждения, такие как "жестокость - это плохо" - это не просто выражение предпочтений.

Чтобы действительно поверить какому-либо утверждению, нужно убедиться, что вы приняли его по веским причинам.

Предполагается, что вы соответствуете определенным нормам: что вы психически нормальны, рациональны, не врете себе, не запутались, не слишком предвзяты, и т.д.

Когда мы полагаем, что что-то фактически верно или нравственно хорошо, мы также полагаем, что другой человек, в той же ситуации, должен разделить нашу уверенность.

И это вряд ли изменится.

В главе 3 мы увидим, что оба логических и неврологических свойства веры, позволяют предположить, что разрыв между фактами и ценностями является иллюзорным.

Плохая Жизнь и Хорошая Жизнь.

Чтобы рассмотреть мою идею морального пейзажа, нужно уяснить две вещи: (1) у одних людей жизнь лучше, чем у других; (2) эти различия, вполне закономерно и не полностью случайно, зависят от состояния человеческого мозга и внешних обстоятельств.

Чтобы сделать это утверждение менее абстрактным, рассмотрим две предполагаемые жизни, которые лежат где-то вблизи крайностей этого континуума.
Плохая Жизнь.

Вы молодая вдова, которая прожила всю свою жизнь в разгар гражданской войны.

Сегодня, ваша семилетняя дочь была изнасилована и расчленена на ваших глазах.

Что еще хуже, преступником был ваш четырнадцатилетний сын, которого острием мачете принуждала к этому злу банда одурманенных наркотиками солдат.

Сейчас вы бежите босиком через джунгли преследуемая убийцами.

И хотя это худший день в вашей жизни, он не слишком отличается от других дней вашей жизни: с момента рождения, ваш мир был театром жестокости и насилия.

Вы никогда не учились читать, не принимали горячий душ, и не были за пределами зеленого ада джунглей.

Даже самые удачливые люди, которых вы знали, испытали лишь немного большее, чем случайные передышки от хронического голода, страха, апатии и растерянности.

И, к сожалению, вам очень не везло, даже по этим суровым меркам.

Ваша жизнь была одной долгой чрезвычайной ситуацией, и теперь она почти закончена.

Хорошая Жизнь.

Вы в браке с самым любящим, умным, и харизматичным человеке, которого вы когда-либо встречали.

У вас обоих сложились карьеры, которые являются интеллектуально стимулирующими и приносят доход.

На протяжении десятилетий ваши средства и социальные связи позволили вам посвятить себя деятельности, которая приносит вам огромное удовлетворение.

Одним из важнейших источников вашего счастья было нахождение творческих способов помогать людям, которым в жизни везло не так как вам.

Только что вы выиграли грант в миллиард долларов для помощи детям в развивающихся странах.

И если спросить, вы бы сказали, что не можете себе представить, как вы могли бы прожить свою жизнь с большей пользой.

Из-за сочетания хороших генов и оптимальных условий, Вы, Ваша семья и самые близкие друзья будете жить очень долгой здоровой жизнью, вас обойдут преступления, внезапные тяжелые утраты, и другие неудачи.

Хотя примеры, которые я выбрал - общие, вполне реальны в том, что они представляют жизнь, которую некоторые люди могут вести в этот момент.

Хотя наверняка есть способы, которыми этот спектр страдания и счастья может быть расширен, я думаю, что эти случаи указывают на общий диапазон опыта, который, в принципе, доступен большинству из нас.

Я также думаю, что это бесспорно, что большинство того, что мы делаем в наших жизнях, основывается на более важном, по крайней мере для нас и для наших близких, чем на разнице между плохой жизнью и хорошей жизнью.

Я признаю, что если вы не видите различие между этими двумя жизнями, которое стоит ценить (ранее высказанная 1 предпосылка), я больше ничем не смогу вас привлечь к концепции морального ландшафта.

Аналогично, если вы признаете, что эти жизни отличаются, и что одна несомненно лучше второй, но вы уверены, что у этих различий нет закономерной связи с человеческим поведением, социальными условиями или состоянием мозга (предпосылка 2), тогда вы также не поймете смысла моих доводов.

Не смотря на то, что я не знаю, как можно подвергнуть разумному сомнению предпосылки 1 или 2, мой опыт обсуждения этой проблемы показывает, что я должен проявить скептицизм, каким бы натянутым он не казался.

Есть люди, которые утверждают, что их не впечатлили различия между Плохой Жизнью и Хорошей Жизнью.

Даже встречал людей, которые заходят так далеко, что отрицают какую-либо разницу.

Хотя они и признают, что мы привыкли говорить и действовать, как если бы существовал континуум опыта, который можно описать такими словами, как «страдание», «террор», «агония», «безумие» и т. д., на одном конце и «благополучие», «счастье», «мир», «блаженство» и т.д., - на другом, когда дискуссия переходит в плоскость философии и науки, такие люди будут говорить заученные фразы на подобие: "но, конечно, мы просто играем словами.

Это не значит, что в действительности есть разница." Хочется надеяться, что эти люди воспринимают жизненные трудности спокойно.

Они, время от времени, тоже используют такие слова, как "любовь" и "счастье", но мы должны задаться вопросом, может ли означать, что употребление этих терминов не влечет за собой предпочтение Хорошей Жизни Плохой Жизни.

Те, кто утверждают, что не видят разницы между этими двумя состояниями бытия (и сопутствующих миров), должно быть обрекают себя и тех, кого они «любят» считать результатом любой ситуации «счастьем».

Спросите себя, если разница между Плохой Жизнью и Хорошей Жизнью не имеет значения для человека, то что может иметь для него значение? Мыслимо ли, что что-то значит больше, чем эта разница, выраженная в самых больших крайностях?

Что мы подумаем о человеке, который скажет: "Ну, я мог бы дать всем семи миллиардам человек хорошую жизнь, но у меня были другие приоритеты».

Можно ли иметь другие приоритеты? Не был бы лучше всего представлен реальный приоритет среди свободы и возможности, предоставленной Хорошей Жизнью? Даже если вы окажетесь мазохистом, который представляет себе дразняще жестокое обращение с мачете, разве это не желало бы быть лучше всего удовлетворенным в контексте Хорошей Жизни?”

Представьте, что кто-то изо всех сил старается привести как можно больше людей к Плохой Жизни, в то время как другой человек прикладывает равноценные усилия, нейтрализуя этот ущерб, и уводит людей в противоположном направлении. Возможно ли, что вы или ваш знакомый не сможете увидеть разницы между этими двумя начинаниями? Существует ли какая-либо вероятность перепутать внутренние мотивации этих людей? И разве не будет объективных предпосылок для этих различий? Если, к примеру, целью было прямиком приобщить все человечество к Хорошей Жизни, разве нет более или менее эффективных путей добиться этого? Каким образом принуждение подростков к насилию и убийству своих родственниц впишется в эту картину?

Я не хочу подробно и многократно касаться этого аспекта, но он крайне важен — и есть распространяющееся предположение среди образованных людей, что или такие различия не существуют, или что они слишком переменные, сложные, или культурно своеобразные, чтобы допустить общие оценочные суждения.

Тем не менее, момент, который каждый предоставляет, есть различие между Плохой Жизнью и Хорошей Жизнью, которая правомерно относится к состояниям человеческого мозга к человеческому поведению, и к состояниям мира, соответственно приходится признать, что есть правильные и неправильные ответы на вопросы морали.

Чтобы удостовериться этот аспект освещен, разрешите мне рассмотреть еще несколько возражений:

Что, если, отмеченная в некотором более широком контексте, Плохая Жизнь фактически лучше, чем Хорошая Жизнь — например, что, если все те дети-солдаты будут более счастливыми в некой загробной жизни, потому что они были очищены от греха или потому что научились называть бога правильным именем, в то время как люди из Хорошей Жизни будут вечно пытаемы в неком физическом аду?

Если Вселенная действительно организована таким образом, многое из того, что я считаю верным, будет исправлено в Судный день.

Тем не менее, мое основное утверждение о связи между фактами и ценностями останется без ответа.

Поощрения и наказания в загробной жизни просто изменили бы временные характеристики морального пейзажа.

Если Плохая Жизнь действительно в долгосрочной перспективе лучше, чем Хорошая Жизнь — потому что она выигрывает вам бесконечное счастье, в то время как Хорошая Жизнь представляет простую ложку удовольствия, предвещая вечные страдания — тогда, Плохая Жизнь, конечно, была бы лучше, чем Хорошая Жизнь.

Если бы так работала вселенная, то мы были бы нравственно обязаны спроектировать соответственно набожную Плохую Жизнь для как можно большего количества людей.

В соответствии с такой схемой, все еще существовали бы правильные и неправильные ответы на вопросы морали, и они будут все еще оценены согласно опыту сознательных существ.

Единственное, что осталось выяснить - насколько разумных должно волновать, что Вселенная может строиться таким странным образом.

Я считаю, что это вообще не разумно, но это уже другая тема.

Что, если определенные люди фактически предпочли бы Плохую Жизнь Хорошей Жизни? Возможно, есть психопаты и садисты, которые могут ожидать процветания в контексте Плохой Жизни и наслаждались бы не чем иным как убийством мачете других людей.

Тревожит то, как просто это поднимает вопрос о том, как мы должны оценивать особые мнения.

Идея Джеффри Дамера - жизнь хороша если должен убивать молодых мужчин, заняться сексом с их трупами, расчленить их и держать их части тела в качестве сувениров.

Мы будет сталкиваться с проблемой психопатии более подробно в Главе 3.

В настоящий момент кажется достаточным заметить, что в любой области знания, мы можем сказать, что определенные мнения не учитываются.

На самом деле мы должны сказать это знания и опыт рассчитанный на всех.

Почему должно быть иначе в отношении благополучия человека? Любой, кто не видит, что хорошая жизнь предпочтительнее плохой жизни вряд ли внесет какой-либо вклад в дискуссию о благополучия человека.

Должны ли мы действительно утверждать, что благодеяние, доверие, творческий потенциал, и т.д., обладаемый в контексте преуспевающего гражданского общества лучше, чем ужасы гражданской войны, вынесенной в дымящихся джунглях, заполненных агрессивными насекомыми, несущими опасные болезнетворные микроорганизмы?

Я так не думаю.

В следующей главе я буду утверждать, что любой, кто серьезно утверждал бы, что противоположное имеет место — или даже что это могло бы иметь место — или неправильно использует слова или слишком торопится, чтобы рассмотреть детали.

обнаружить новое племя в джунглях Амазонки, не существует живого ученого, который априорно предположил бы, что эти люди должны наслаждаться оптимальным физическим здоровьем и материальным процветанием.

Скорее мы задали бы вопросы о средней продолжительности жизни этого племени, ежедневном потреблении калорий, проценте женщин, умирающих во время родов, распространенности инфекционных заболеваний, присутствия материальной культуры, и т.д.

У таких вопросов были бы ответы, и они, вероятно, покажут, что жизнь в каменном веке влечет за собой несколько компромиссов.

И еще новости, что эти веселые люди любят жертвовать своих родившихся первенцев воображаемым богам, побудили бы многих (даже большинство) антропологов говорить, что это племя обладает альтернативным моральным кодексом, столь же действенным и невосприимчивым для опровержения как наш собственный.

Однако моментально один проведет связь между моралью и благополучием, один увидит, что это эквивалентно заявив, что члены этого племени должны быть столь же полноценны, психологически и социально, как любой человек на земле.

Неравенство между тем, как мы думаем о физическом здоровье и умственном/социальном здоровье, показывает причудливый двойной стандарт: тот, который утвержден на нашем незнании — или, скорее на нашем притворстве незнания — что-либо вообще о человеческом благополучии.

Конечно, некоторые антропологи отказались следовать за своими коллегами по утесу.

Роберт Эдджертон выполнил изгнание нечистой силы в длинной книге на мифе “благородного дикаря,” детализируя способы, которыми самые влиятельные антропологи 1920-ых и 1930-ых — такие как Франц Боас, Маргарет Мид и Рут Бенедикт — систематически преувеличивали гармонию народных обществ и игнорировали их слишком частое варварство или рефлексивно приписывали ему пагубное влияние колонизаторов, торговцев, миссионеров, и т.п..

Эджертон детализирует, как этот роман с простой разницей дал установку для всей области.

После этого, сравнение обществ в терминах морали считалось невозможным.

Наоборот, считалось, что можно было бы только надеяться, понять и принять культуру на своих условиях.

Такой культурный релятивизм настолько укоренился, что в 1939 году один известный антрополог Гарварда писал, что это приостановление решения «вероятно наиболее значимый вклад, который антропологические исследования сделали для общих знаний.»

Будем надеяться, что нет.

В любом случае это вклад от которого мы все еще пытаемся освободится.

Многие социологи неправильно полагают, что все давнишние человеческие методы должны быть эволюционно адаптивными: поскольку, как еще они смогли сохраниться?

Таким образом даже самое причудливое и непродуктивное поведение — вырезание женских половых органов, кровная месть, детоубийство, пытка животных, скарификация, связывание ног, каннибализм, церемониальные изнасилования, человеческие жертвы, опасное мужское инициирование, ограничение диеты беременных и кормящих матерей, рабство, потлач, убийства пожилых людей, сожжение с покойным супругом, иррациональное питание и сельскохозяйственные табу, морение хроническим голодом и недоеданием, использование тяжелых металлов для лечения болезней, и т.д. — были рационализированы, или даже идеализированы в освещенном огнем небрежном писании одного или другого ослепленного этнографа.

Но простая выносливость системы взглядов или обычаев не предполагает, что это адаптивно, гораздо менее мудро.

Это просто предполагает, что они не привели непосредственно к краху общества или не убило его прямой практикой.

Очевидную разницу между генами и мемами (например, верования, идеи, культурные методы) также важно держать в поле зрения.

Последние сообщаются; они не путешествуют с гаметами их человеческих хозяев.

Выживание мемов, поэтому, не зависит от их наделения некоторой фактической выгодой (репродуктивный или иной) у людей или групп.

Это вполне возможно для людей, для движения идей и других культурных продуктов, которые снижают их благополучие в течение многих столетий подряд.

Очевидно, что люди могут принять форму жизни, которая напрасно подрывает их физическое здоровье, поскольку средняя продолжительность жизни во многих примитивных обществах составляет едва ли треть того, какой она была в развитых странах мира, начиная с середины ХХ века.

Почему это не столь же очевидно, как то что невежественные и изолированные люди могли бы подорвать свое психологическое благополучие или что их социальные институты могли бы стать двигателями бессмысленной жестокости, отчаяния и суеверия? Почему это даже немного спорно, чтобы предположить, что некоторое племя или общество могли питать верования о действительности, которые не только ложны, но и очевидно вредны?

Каждому обществу, которое когда-либо существовало пришлось направить и подчинить определенные аспекты человеческой природы, зависть, территориальные захваты, жадность, обман, лень, ложь и т. д., через социальные механизмы и институты.

Это было бы чудо, если все общества — независимо от размера, географического положения, их места в истории или геномов их участников — сделали это одинаково хорошо.

И все же преобладающий уклон культурного релятивизма предполагает, что такое чудо произошло не только однажды, но и всегда.

Давайте воспользуемся моментом, чтобы прояснить ситуацию.

С фактической точки зрения, для человека действительно ли возможно верить неправильным вещам? Да.

Для человека возможно оценить неправильные вещи (то есть, верить неправильным вещам о человеческом благополучии)? Я утверждаю, что ответ на этот вопрос одинаков - решительное "да" и, поэтому, наука должна все более и более информировать о наших ценностях.

Действительно ли возможно, что некоторые люди неспособны определиться, что они должны хотеть? Конечно — так же, как всегда будут люди, которые неспособны ухватить определенные факты или верить определенным истинным суждениям.

Как с любым описанием умственных способностей или неспособности, это в конечном счете суждение о человеческом мозге.

Могут страдания быть хорошим?

Кажется ясным, что подъем на склоны морального пейзажа может иногда требовать страдания.

Он может также потребовать отрицательных социальных эмоций, таких как вина и негодование.

Опять же, по аналогии с физическим здоровьем, кажется полезным: мы должны иногда испытывать некоторые неприятности, лекарства, операции и т. д., с тем чтобы избежать больших страданий или смерти.

Этот принцип, кажется, применяется в течение всей наших жизни.

Само обучение чтению или занятию новым спортом может произвести к чувству глубокого разочарования.

И все же мало сомнений, что приобретение таких навыков, как правило улучшает нашу жизнь.

Даже периоды депрессии могут привести к лучшим жизненным решениям и творческим идеям.

Кажется, именно так работает наш мозг.

Пусть будет так.

Конечно, этот принцип относится и к цивилизации в целом.

Простое внесение необходимых улучшений в инфраструктуру города ликвидирует значительные неудобства миллионам людей.

И непреднамеренные эффекты всегда возможны.

Например, самая опасная дорога на земле теперь, кажется, шоссе с двумя полосами между Кабулом и Джелалабадом.

Когда она была грунтовой, в рытвинах и усеяна валунами, она была сравнительно безопасной.

Но после того, как ее улучшили некоторые услужливые западные подрядчики, навыки вождения местных афганцев были наконец освобождены от законов физики.

У многих теперь появилась привычка к провождению медленных грузовиков на закрытых поворотах, только чтобы внезапно оказаться перед смертельно беспрепятственный видом на тысячеметровое ущелье.

Есть ли уроки извлеченные из таких ошибок во имя прогресса? Конечно.

Но они не отрицают реальность прогресса.

Опять же, разница между Хорошей Жизнью и Плохой Жизнью не может быть яснее: вопрос, как для отдельных лиц так и групп, состоит в том, как мы можем наиболее надежно двигаться в одном направлении и избежать приближения к другому?
Проблема религии.

Любой, кто хочет понять мир, должен быть открытым для новых фактов и новых аргументов, даже о предметах, где его или ее взгляды очень хорошо устоялись.

Точно так же любой кто действительно интересуется моралью — принципами поведения, которые позволяют людям процветать — должен быть открытым для новых доказательств и новых аргументов, которые касаются вопросов счастья и страдания.

Несомненно, главный враг открытого обсуждения - догматизм во всех его формах.

Догматизма, является признанным препятствием для научных рассуждений; и тем не менее, потому что ученые не спешат даже себе представить, что они могут иметь что-то предписывающее высказать о ценностях, догматизму по-прежнему предоставляется замечательная область по вопросам правды и добра под знаменем религии.

Осенью 2006 года я принял участие в трехдневной конференции в Институте Солка озаглавленном Вне веры: Наука, религия, разум, и выживание.

Это событие было организовано Роджером Бингхэмом и проведено как городское заседания перед аудиторией званых гостей.

Среди выступавших были Стивен Вайнберг, Гарольд Крото, Ричард Докинз и многие другие ученые и философы, которые были и остаются энергичными противниками религиозного догматизма и суеверия.

Комната была наполнена высокоинтеллектуальными, научно образованными людьми - молекулярными биологами, антропологами, физиками и инженерами - и, всё же, к моему изумлению, трёх дней было недостаточно, чтобы достичь соглашения по простому вопросу - существует ли какой либо конфликт между религией и наукой.

Представьте себе встречу альпинистов неспособных договориться о том, влечет ли их спорт поход в горы, и вы получите смысл того, каким причудливым наше обсуждение начало казаться.

В Солке, я стал свидетелем того как некоторые ученые, порой высказывали самую непорядочную религиозную апологетику, которую я когда-либо слышал.

Одно дело сказать, что Папа Римский - несравненный чемпион разума и что его оппозиция исследованию эмбриональных стволовых клеток нравственно принципиальна и полностью очищена от религиозного догматизма; и совсем другое сказать это Стэнфордским врачом сидящим на президентском совете по этике биологических исследований.

В течение конференции я имел удовольствие слушать, что Гитлер, Сталин и Мао были примерами светской причины безумия, что исламские доктрины мученичества и джихада не являются причиной исламского терроризма, что люди никогда не могут осуждаться за их верования, потому что мы живем в иррациональном мире, что наука не сделала существенного вклада в нашу этическую жизнь (и не может), и что это не работа ученых подрывать древнюю мифологию и, таким образом, “отнимать надежду у людей” — все от атеистических ученых, которые, настаивая на своей собственной скептической изворотливости, были одинаково непреклонны, что было что-то безответственное и безрассудное, даже неприличное, в критике религиозной веры.

Было несколько моментов во время наших публичных обсуждений, которые напомнили заключительную сцену Вторжения похитителей тел: люди, которые были похожи на ученых, публиковались как ученые и скоро вернуться в свои лаборатории, однако издавали иноземное шипение религиозного мракобесия при малейшем побуждении.

Я ранее предполагал, что линии фронта в наших культурных войнах должны были быть найдены на входе в мегацерковь.

Теперь я понял, что у нас много работы, чтобы сблизить траншеи.

Я пришел к выводу, что религия и наука находятся в конфликте с нулевым счетом по отношению к фактам.

Я начал утверждать, что разделение между фактами и ценностями интеллектуально нежизнеспособно, особенно с точки зрения нейробиологии.

Следовательно, не должно удивлять, что я вижу очень мало места для компромисса между верой и разумом в вопросах морали.

В то время как религия не является основной целью этой книги, любая дискуссия о взаимосвязи между фактами и ценностями, природой веры и роли науки в общественных дискуссиях должна постоянно затрудняться под бременем религиозного мнения.

Я, поэтому, исследую конфликт между религией и наукой с большей глубиной в главе 4.

Но не тайна, почему многие ученые считают, что они должны делать вид, что религия и наука совместимы.

Мы появились недавно — некоторые из нас совершали прорывы, иные изворачивались, а другие пресмыкались во времена многих темных столетий религиозного замешательства и преследования, вплоть до эпохи, когда официальная наука до сих пор иногда рассматривается с открытой враждебностью со стороны широкой общественности и даже правительствами.

В то время как немногие ученые, живущие на Западе опасаются сегодня пыток или смерти от рук религиозных фанатиков, многие будут высказывать обеспокоенность по поводу утраты своего финансирования, если они нанесут обиду религии, особенно в Соединенных Штатах.

Кроме того, представляется, что, учитывая относительную бедность науки, богатые организации, таким как Фонд Темплтон (чьи пожертвования в настоящее время составляют 1,5 миллиарда долларов) удалось убедить некоторых ученых и научных журналистов, что имеет смысл пойти на компромисс между интеллектуальной целостностью и фантазиями прошлых веков.

Поскольку не существует легких средств от социального неравенства, многие ученые и общественные интеллектуалы также полагают, что большой массе человечества лучше находиться в покое, успокоенной набожным заблуждением.

Многие утверждают, что, хотя они могут очень хорошо прожить без воображаемого друга, большинство людей должны будут всегда верить в бога.

По моему опыту, люди, придерживающиеся этого мнения никогда, кажется, не замечают, какое снисходительное, лишенное воображения, и пессимистичное представление они имеют на остальную часть человечества и будущие поколения.

Существуют социальные, экономические, экологические, и геополитические издержки этой стратегии нарочитого невнимания — начиная от личного лицемерия к государственной политике, которые неоправданно подрывают здоровье и безопасность миллионов людей.

Тем не менее, многие ученые, кажется, опасаются, что, подвергая религиозные убеждения людей критике, они вызовут войну идей, которую наука не может выиграть.

Я считаю, что они не правы.

Что более важно, я уверен, что у нас в конечном счете, нет иного выбора в этом вопросе.

Тлеющие конфликты станут явными.

Вот наша ситуация: если основные требования религии верны, научное мировоззрение так ограничено и подвержено сверхъестественным изменениям, что предоставляется почти смешным; если основные требования религии ложны, большинство людей сильно запутаны в природе действительности, которую путают иррациональные надежды и страхи, и существует тенденция тратить впустую драгоценное время и внимание — часто с трагическими последствиями.

Это действительно дихотомия, относительно которой наука может сохранять нейтралитет? Уважение и снисходительность большинства учёных относительно этих вопросов являются частью большей проблемы в серьёзном общественном обсуждении: люди не склонны честно высказываться относительно сущности веры, относительно способов мышления, вызывающих враждебное чувство пропасти между наукой и религией, или относительно действительных источников нравственного прогресса.

Все, что касается нас, этически и духовно, в настоящее время может быть выявлено и изложено терминами, которые не являются прямым оскорблением нашего растущего понимания мира.

Не имеет смысла вообще привязывать наиболее важные особенности нашей жизни к якорю утверждений о святости уникальных древних книг или к слухам о древних чудесах.

Не существует никаких элементарных сомнений, что, когда мы говорим о человеческих ценностях, и то насколько мы выяснили или не в состоянии изучить соответствующие им явления на уровне мозга, это будет глубоко влиять на наше общее будущее ..

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/22437/73838

Переводчики: Irina73, Matus, Torry, Alex_ander

kabanchik, Zmicieras, Anjelika9