Готовый перевод Sweet Valley Confidential. Ten years later... / Секреты Ласковой Долины. Десять лет спустя...: 1. New York

Элизабет повернула ключ в замке, отомкнув тяжелую металлическую решетку, которая царапнула по внутренней стороне передней двери с угрожающим скрежетом тюремных ворот, и уже собиралась взяться за следующий замок , когда в квартире зазвонил телефон. К тому времени, как она открыла второй замок и вставила ключ в последний – это был Нью-Йорк - телефон прозвонил в четвертый раз.

Была почти полночь. Должно быть, звонили с Западного побережья.

Она все еще могла успеть поднять трубку, но Элизабет не спешила. Она медлила намеренно. Медлила, предоставив время столбику внутренней злости и обиды подняться от нуля до сотни. На это требовались всего пара секунд - столько, сколько набирает скорость Мазерати. Отличие в том, что ее чувства никогда не бывают на нуле. Больше не бывают. Не были в последние восемь месяцев. И она не могла представить даже, когда бы это могло произойти снова.

Как всегда, боль пересилила гнев, и слёзы, комком стоявшие в горле, неудержимо хлынули наружу.

- Ты возьмешь трубку? - спросил Дэвид Стивенсон. Молодой человек стоял рядом с ней, вытянув руку над ее головой и удерживая открытой дверь. При ее росте 1,7 он был на голову ее выше.

- Все в порядке, - она опомнилась, быстро спрятала от него лицо, выиграла еще пару секунд, пока убирала пакет со свиными отбивными, который она слишком аккуратно и осторожно положила на стол в холле. Это дало ей достаточно времени, чтобы восстановить дыхание и проглотить слезы.

Но с кратковременной отсрочкой пришла непреодолимая, тошнотворная необходимость утолить гнев физически. У нее была только сумка. Вполне подойдет. Она изо всех сил швырнула ее на стул и смотрела, как копия Прада врезалась в обивку спинки, отскочила от нее и осталась лежать на краешке стула. Маленькая глупость, как ни странно, принесла облегчение.

Как и в тот неловкий случай месяц назад на Бродвее, когда ярость выплеснулась из мыслей в слова, и она сказала, вслух, очень громко: "Я тебя ненавижу!". Люди потрясенно оборачивались, задавали вопросы; она приложила руку к уху, как будто говорила по телефону, и это стало выглядеть настолько обычным, что они сразу потеряли интерес.

Дэвид уже прошел в гостинную, не заметив ничего из того, что произошло у него за спиной.
- У тебя стационарный телефон? И автоответчик?

- Это мама. Подарок на переезд. Сказала, что так ей будет за меня спокойнее. Не знаю, каким образом. Думаю, это заставляет ее чувствовать себя спокойнее.

Элизабет могла слышать свой собственный уверенный голос: "Пожалуйста, назовите свое имя и номер, и я перезвоню вам, как только смогу. Спасибо."

- Уберу это в холодильник, - она взяла себя в руки и подхватила пакет с едой. - Может быть, бокал вина?

Она была уже на полпути через тесную, плохо обставленную гостинную, стремясь к спасительному уединению кухни. Очень маленькая, оборудованная на скорую руку, кухонька с трудом вмещала в себя небольшой холодильник, двухкомфорочную плитку, крошечную духовку и нестандартную, сильно потрескавшуюся фаянсовую раковину, которая, казалось, стоит здесь с довоенных времен наравне с самим зданием. К тому же раковина была такой глубокой, что в ней можно купать детей с тем же успехом, что и мыть посуду.

- Конечно. Давай. И пару кубиков льда, пожалуйста.

- Лиззи, возьми трубку, - женский голос на автоответчике был печальным. - Пожалуйста. Мне действительно нужно поговорить с тобой.

Конечно, Элизабет все слышала из кухни. Разве могла она забыть этот голос? Сейчас такой ласковый, такой чарующий, умоляющий, мягко растягивающий гласные, почти поющий. Лиз...зи...

Этот голос, наполненный любовью. Люби меня, прости меня ... чтобы я могла убрать тебя с дороги и вернуться к своей жизни.

- Я забыла залить формочки для льда, но вино и так достаточно холодное.

Голос Элизабет был таким спокойным, что Дэвид решил, что она не слышала сообщение.

- Звучало, как будто это важно. Ты не хочешь ответить?

Элизабет уже вернулась в комнату с двумя бокалами охлажденного белого вина. Дэвид сидел на маленькой тахте, которая была такой низкой, что его колени почти касались лица.

Она ответила ему абсолютно спокойно, как будто играла роль в пьесе.
- Вообще-то, нет.

Один в один, только без английского акцента.

Губы Дэвида растянулись в немного смущенной улыбке, обнажив зубы с маленькой щелочкой; он чувствовал себя неловко, поняв, что влез во что-то слишком личное.
- Извини.

- Все в порядке. Забудь, - она отстранилась от него, но никак не могла спрятать вспыхнувшего лица.

- Должен сказать тебе, это действительно странно, - сказал он.

- То, что я не ответила на звонок?

- Нет, этот голос... он звучал совсем как твой.

Не удивительно. Сколько раз за все эти годы ее саму приводили в замешательство такие записи? Глядя на любой снимок, она думала, это была я? И еще хуже искать себя на семейных фотографиях. Как это жалко, не узнавать себя.

Воздержавшись от комментариев, Элизабет протянула Дэвиду его вино, поставила свой бокал на невысокий столик рядом с наименее любимым маленьким стулом, уютным, но обтянутым грубой клетчатой тканью.

Обычно она никогда не садилась здесь, но альтернативой шершавому стулу было сесть рядом с Дэвидом на двухместном диване, что определенно ближе, чем ей хотелось в данный момент. Но она не просидела на стуле и пары секунд, как вскочила и оказалась около стереопроигрователя. Комнатка была такая маленькая, что все находилось на расстоянии вытянутой руки.

- Нравится Бейонсе?

- Серьезно, - сказал он. - По-моему, ты меня дурачишь. Он был точно такой же. - Он явно не собирался просто забыть об этом.

Вместо шершавого стула Элизабет села на диван рядом с Дэвидом, предприняв то единственное, что могло увести разговор в другую сторону. То, чего она на самом деле не хотела. Только не с этим едва знакомым парнем, с которым до этого вечера она только разговаравала. Ее боссом.

Это сработало. Он радостно повернулся к ней, немного удивленный неожиданным продолжением, которого явно не ожидал. Он и думать забыл о телефонном сообщении.

Они вместе работали в интернет-журнале Шоу-обозреватель: Нью-Йорк за Бродвеем, еженедельно бьющимся за возможность заполучить хоть малое количество спонсоров с их вожделенной рекламой. Еженедельник выпускался группой энтузиастов, состоявшей из трёх любителей-театроведов и одного новичка - Элизабет Уэйкфилд. Печатные копии, которые оставлялись в отелях, выглядели не намного лучше рекламных листовок, однако Элизабет была рада участвовать в проекте. Хотя она не являлась опытным театроведом, ей посчастливилось найти эту работу восемь месяцев назад после двух ужасных дней, проведенных в Нью-Йорке, худший из которых, кстати, был её двадцать седьмым Днем Рождения. Элизабет провела этот день в одиночестве, пришлось соврать родителям,что празднует в компании старых друзей из Ласковой Долины, переехавших в Нью-Йорк. Мама поинтересовалась, кто бы это мог быть, но когда дочь уклонилась от ответа, мудрая женщина предпочла не настаивать. Родители Элизабет были действительно мягкими, понимающими людьми. Они никогда не задавали бестактных вопросов. Даже во время своих приездов в Нью-Йорк старались избегать острых углов и говорили только о ее работе.

По правде говоря, Дэвид и был тем человеком, который нанял её. Он и его партнёр, Дон Баррен, оба немного за тридцать, оба с бухгалтерским образованием (одинаково ненавидящие свою прямую специальность), оба театральные фанаты, около двух лет назад основали самофинансируемое издание наподобии известного рейтинг-обозревателя Загат. Учитывался рейтинг не критиков, только публики. В обязанности Элизабет входило брать интервью у людей , выходящих из театра и писать рецензионные статьи на шоу, почти как Загат делал для ресторанов.

Денег было маловато для того, чтобы оплачивать Элизабет посещение каждой постановки, поэтому они приспособились покупать горящие билеты в киоске на Сорок седьмой улице. Специально выбирались спектакли подешевле, идущие без антракта. Если же антракт был, Элизабет исхитрялась просочиться без билета на второй акт, и хотя поначалу был легкий мондраж - поймана она ни разу не была. Во всяком случае, существовала специально заготовленная легенда, будто её брат - актёр, в составе исполнителей, разрешил воспользоваться его именем. Само собой, имя для "братца" выбиралось выдающееся. Как бы то ни было, до сих пор применить его не пришлось.

Все отпечатанные копии обозревателя были бесплатными, раздавались в гостиницах и ресторанах и начинали набирать популярность, так что они нашли себе еще несколько спонсоров. В последнее время они брали интервью у всех, кто имел отношение к театру - актеров, сценаристов, продюссеров, режиссеров, даже билетеров. Как на этой неделе, когда Дэвид поручил Элизабет делать ее первое интервью с драматургом Уиллом Конноли.

Сегодняшний вечер с Дэвидом даже не был настоящим свиданием. Это было больше похоже на "Привет, ты уже ела? Нет? Может, перекусим у МакМаллена?" Оттуда и были недоеденные свиные отбивные. Всё бы хорошо, но своим намеком Элизабет загнала сама себя в ловушку. Дэвид был довольно привлекателен: высокий, мускулистый (он по крайней мере пять раз в неделю посещал местный спортзал). Но намек все испортил.

Вообще-то, переспать с боссом было невероятно плохой идеей. За четыре года в Новостях Ласковой Долины Элизабет ни разу так не поступала. Конечно, тогда в ее жизни был Тодд.

Тем не менее, Дэвид имел превосходное тело, что было немаловажным фактором. С первого дня Элизабет могла бы поручиться, что нравится ему. Скорее всего это сыграло не последнюю роль при её устройстве на работу, так как она имела весьма скромные рекомендации.
Что же, с неё не убудет. К тому же, он весьма мил.

Весьма милый парень, с которым как то не хотелось переспать.

С другой стороны, за восемь месяцев, проведенных в мегаполисе, она не переспала ни с кем, кроме Расса Клейна, приятеля агента по недвижимости. С позволения Элизабет агент дал другу её е-мэйл. Пару дней они перебрасывались сообщениями, и Расс показался славным парнем. Как и она, Клейн был приезжим в Нью-Йорке; заявился четырьмя месяцами раньше в поисках работы на Уолл Стрит. Приглашение на кофе вылилось в маленькую интрижку, исчерпавшую себя через два месяца. Несомненное разочарование. Хотя Элизабет плакала после каждого оргазма (неловко-то как), он притворялся, что ничего не замечает. Расс относился к типу людей, предпочитающих не портить хорошие вещи, усложняя их чувствами.

Элизабет даже думала, что они могли бы остаться друзьями. Не то чтобы между ними была сильная привязанность, просто она находилась в поиске новых друзей, людей, которые не напоминали бы ей о Ласковой Долине. Если ее спрашивали, откуда она приехала, она говорила - из Калифорнии. Они, наверное, воображали, что из Лос-Анжелеса, и она их не разубеждала.

Но дружбы с Рассом не случилось. Его сестра была в самой гуще развода, и, хотя Элизабет и считала, что способна скрывать собственные проблемы, он почувствовал еще одну печальную историю, и предпочел удалиться.

Притворяясь, что рассматривает содержимое бокала, она чувствовала на себе взгляд Дэвида. В конце концов ей придется заговорить с ним. Этот момент мог бы стать решающим. Она могла бы сказать "Да, давай займемся сексом", или "Ни в коем случае".

Бейонсе нежным голосом пела о своем разбитом сердце "... Не хочу любить тебя и всё прощать, нет..."

Еще хоть слово об этом - и она начнет плакать до оргазма.

- Это была моя сестра. Я имею ввиду телефон, - в тот момент это казалось меньшим из двух зол. Элизабет встала, потянулась и переключила музыку, и вот уже любвеобильный Джастин Тимберлейк "...держась за руки, гулял по пляжу... зарывшись ногами в песок."

Надо не забыть поменять диски.

- У нас кое-что произошло, ничего важного. Ну, ты знаешь, сестры...

Она уже стояла, чувствуя себя в безопасности от принятого решения не заниматься с ним сексом.
- Во вторник я делаю интервью с Уиллом Конноли. Какой длины оно должно быть?

Дэвид заколебался на мгновение, понимая, что момент потерян, перед тем как заговорил.
- Семьсот пятьдесят слов должно быть достаточно. Но не более тысячи.
Он допил свое вино.

- Еще бокал?

- Пожалуй, достаточно. Рано утром мне на пробежку.

Он поднялся с низкой кушетки словно выполняя упражнение на пресс. Его движения выглядели безупречно.

Последовало несколько неловких секунд, пока Элизабет открывала дверь, однако они справились с ситуацией. Через мгновение Дэвид пробормотал: - Увидимся утром, - и потрепал её по голове. Они снова вернулись к деловым отношениям.

Элизабет прислонилась к захлопнувшейся двери. Слабо вспыхнувшую было искорку сожаления мгновенно задул вздох облегчения.

- Глупо! - пробурчала она, обращаясь к стереосистеме. Решительно выключив Тимберлэйка, она прошла на кухню и вновь наполнила бокал.

Почти час ночи. Но на самом деле всего десять вечера. Она всегда так делала - возвращалась назад во времени. Восемь месяцев, а она все еще отнимает эти проклятые три часа. Сможет ли она когда-нибудь по-настоящему освободиться от Ласковой Долины?

Но это было ничто в сравнении с её желанием освободиться от "сущности близнеца". Как объяснить нечто столь естественное, как способность видеть или чувствовать, когда не знаешь в жизни ничего иного? Так с половинками одного целого - начинаешь ощущать только когда теряешь.

Она вспомнила стихитворение под названием "Близнецы", которое они вычитали, когда им было по десять.

Внешностью и характером, лицом и фигурой,

Я рос, так похожий на брата,

Что все принимали меня за него,

А его за меня.

Они обе любили это стихотворение, особенно конец:

И когда я умер, соседи пришли

и похоронили брата Джона.

Кто еще мог так восхищаться этим глупым стишком?

Как и близнецы в том стихотворении, Элизабет и Джессика Уэйкфилд казались совершенно одинаковыми, конечно, если смотреть только на лица.

Но зато какие лица.

Прекрасные. Такие очаровательные, что невозможно отвести взглад. Овальные глаза цвета морской волны, в которых, словно осколки драгоценных камней, переливались солнечные блики, были обрамлены густыми темными ресницами, такими длинными, что они отбрасывали тени на щеки. Светлые шелковистые волосы, каскадом спадавшие на плечи. И в довершение безупречные, яркие, точно нарисованные, губы. Идеальные фигуры, у каждой. Словно миллиарды совершенств сошлись вместе самым невероятным образом.

Дважды.

Элизабет допила остатки вина, разделась и, натянув свою безразмерную футболку с эмблемой Университета Ласковой Долины, клубочком свернулась на тахте.

Снаружи непрерывно доносились характерные шумы Среднего Манхэттана: мусороуборочные машины, вечно газующие автобусы на остановках, случайные полицейские сирены, непристойные выкрики гуляк, и то там, то тут стук от работ Кона Эдиссона*.(Энергетическая компания) Но в последние восемь месяцев все эти звуки превратились в безликий фон, едва ли доходивший до сознания Элизабет Уэйкфилд, не способный прорвать тишину квартиры настолько, чтобы разрушить ощущение одиночества.

Особенно сегодня.

Покинутая и опустошенная, Элизабет была переполнена чувством потери, болью, нещадно грызущей изнутри изо дня в день. Предательство. Сама того не желая, она стала идеальным персонажем для печальной любовной песни.

То, что он разлюбил её, должно бы угнетать больше остального, но всё бледнело на фоне главного - его лжи и предательства. Элизабет содрогалась при мысли, какой же слепой дурой выглядела тогда.

И всё это могло длиться годами.

Когда, наконец, прозрение наступило, она последовала своему первейшему инстинкту - сбежала. И вот теперь оказалась здесь, в этой добровольной ссылке, словно одинокий челн, прибитый к чужому берегу.

В Нью-Йорке все было незнакомо. Да, она бывала здесь и раньше, когда училась на первом курсе университета. Она тогда победила на конкурсе, и ее одноактовая пьеса была поставлена в Нью-Йорке во время весенних каникул.

Это был один из самых волнующих моментов в ее жизни. Она была так возбуждена, что даже толком не осознавала, где находится. И чтобы сделать эти моменты еще более незабываемыми, она раздобыла несколько хороших статей, которые Джессика разнесла в пух и прах.

Но то был другой Нью-Йорк. А теперь она действительно жила здесь, одинокая и несчастная. И ненавидела каждую уродливую деталь своей квартиры.

Для начала, квартира была древней. Для Элизабет, выросшей в Ласковой Долине, где не было ничего старого, древним было все, что старше тридцати. Но самое худшее - это двойной слой краски на стенах, которая, казалось, живет здесь все восемьдесят лет. Слой был таким толстым, что краска больше напоминала штукатурку, только еще более шероховатую и неровную, без единого острого угла. И эта въевшаяся грязь, которая не исчезала, сколько бы она не убирала. Ни одной яркой детали, что помогла бы почувствовать это место домом.

У нее даже не было настоящих друзей. Конечно, она кое-с-кем познакомилась, например, с женщиной из ее дома. Но не было никого, кому она могла доверять. Ничего. За все это время она научилась не доверять никому.

Было еще не слишком поздно для звонка ее лучшему другу, единственному другу, который у нее еще остался в Ласковой Долине - Брюсу Пэтмену. Она улыбнулась, вспомнив, каким невыносимо надменным и самодовольным он был в школе. Теперь она уже с трудом могла припомнить его таким.

Она могла бы позвонить. Там еще нет одиннадцати. Не то чтобы она не звонила ему и намного позже. На самом деле, в первое время, когда она только переехала в Нью-Йорк, у них было несколько плаксиво-жалобных разговоров в три часа ночи. Сейчас об этом было слишком неловко вспоминать.

Она могла бы позвонить ему прямо сейчас. Но не стала. Не теперь, когда она чувствовала себя такой опустошенной. Он воспримет это слишком серьезно, как и полагается хорошему другу, а она не хотела его волновать. Брюс Пэтмен, которого огорчают проблемы других людей? Это почти заставило ее улыбнуться.

Но она не позвонила и не улыбнулась.

В комнате было спокойно. И тихо. Пока она не нажала на кнопку автоответчика.

- Лиззи. Возьми трубку. Пожалуйста. Мне правда надо с тобой поговорить.

Никогда!

- Пожалуйста, Лиззи. Мне действительно нужно поговорить с тобой.

Те же самые слова. Только одиннадцатью годами раньше, когда нам с Джессикой было по шестнадцать. И не через автоответчик, а лицом к лицу.

- Ничего не выйдет, Джесс, - сказала я ей. - Папа сказал, тебе нельза за руль целый месяц, и я не дам тебе ключи.

- Можно подумать, я разбила машину всмятку. Всего лишь небольшая вмятина на том уродливым почтовом ящике на дороге.

- И на половине заднего крыла.

- Тоже мне проблема. Спереди даже не видно.

- Оставь это. Все равно я не дам тебе ключи.

Но Джессика не из тех, кто отступает, и все десять минут по дороге к школе она умоляет, ноет, подлизывается, пытается подкупить, в конце концов угрожает, но я остаюсь непреклонной. Родители дали четкие указания, а я, в отличие от моей сестры, указаниям следую.

Когда Джессика понимает, что все безнадежно, она решает меня наказать.

- Звонил Тодд.

Заглатываю наживку. - Тодд Уилкинз? - Теперь я целиком в её власти. - Мне?

- Размечталась.

- Тебе? - Чувствую, мой голос сбивается на две октавы выше, как у хнычущей восьмилетней девочки.

- Похоже, тебя удивляет, что капитан баскетбольной команды может звонить капитану команды болельщиц? Это кажется тебе неестественным?

- Почему же.

На секунду кажется, что Джессике слегка стыдно, но в следующее мгновение ощущение исчезает. Может, вообще привиделось. Это ведь и правда так естественно - Джессика и Тодд. Кроме того, он же спортсмен, а все знают, что спортсмены меня не интересуют.

Кроме одного.

Помню , как я впервые увидела его в детском саду, вцепившегося в отвратительное детское одеяльце с растянутыми краями.Помню лицо, залитое горючими слезами, потому что его мама только что ушла. Из носа у него без остановки течет. Но про это я уже стараюсь забыть.

Феромоны вырабатываются в пять лет?

А любовь с первого взгляда?

Я попыталась всучить ему носовой платок, но Тодд швырнул его на пол. Было ли это первое дурное предзнаменование, которое я в своем любовном ослеплении проигнорировала?

Следующие слова Джессики возвращают меня с небес на землю и разрушают надежду окончательно. - Позвонил пожелать мне сегодня удачи с Пи Бета. Думаю, он хочет пригласить меня на бал Фи Эпсилон.

- Круто, - бормочу я, а внутри все обрывается. Как ни странно, внутренности могут обрываться, в действительности оставаясь на своём месте. Чувство скольжения, свистящий воздух настолько реальны, что ощущаются абсолютно физически. Особенно, как в моем случае, когда человек противостоит серьезному удару.

Джессика умолкает, настолько углубившись в какой-то план - она по природе стратег, часто коварный - что даже не замечает, как я останавливаю машину и подбираю Инид Роллинз, которую сестра именует Мировая Тряпка.

Инид запрыгивает на заднее сидение.

- Я должна поговорить с тобой кое о чем, - шепчет Инид мне в затылок.

Инид - моя лучшая подруга, я искренне люблю её, но вечная ревность между ней и Джессикой сильно достаёт. Они буквально рвут меня на части, хоть в этом нет ни малейшего смысла. Никто не может стать мне ближе, чем сестра, это просто невозможно.

- Что? - Я почти не слышу, что она говорит.

- Потом, - отвечает она.

Джессика втискивает голову между нами.
- А мне вовсе и не интересно, что вы там болтаете. Особенно, если об этом зануде Ронни Эдвардсе.

Инид взвизгнула.
- Кто тебе рассказал? И он совсем не зануда!

- Еще какой. Спроси у Кэролайн Пирс.

Кэролайн Пирс - главная сплетница Ласковой Долины.

Если Кэролайн чего-то не знает, то просто добавит от себя, поэтому на нее всегда можно рассчитывать для получения любого рода информации.

- Джессика! - Я пытаюсь взять мамин тон, но попытка выливается в глупое хихиканье. - Ты невозможна!

Джессика неисправима. Все шестнадцать лет нашей жизни я не устаю удивляться, как такие одинаковые с виду близнецы могут быть настолько разными. Когда жертва не я, меня это даже забавляет.

Но Инид это совсем не показалось забавным.
- Как ты только ее выдерживаешь?

- Да мне-то что, - Джессика уже утратила интерес к нашему обществу. Она слишком занята, пытаясь привлечь внимание Брюса Пэтмана, расположившегося в порше, припаркованном справа от нас. - Выпусти меня здесь, - бросает она, уже наполовину высунувшись за дверь.

- Привет, Брюс!

Брюс одаривает её улыбкой кинозвезды и небрежным кивком приглашает садиться, одновременно вытянутой рукой щелкая замком пассажирской двери. Джессика обегает нашу машину и запрыгивает к нему.

Брюс Пэтман - это Джессика в мужском обличье, только на порядок богаче ее. Он так же богат, как лучшая подруга Джессики Лила Фаулер.

Тайна, которую Инид пыталась поведать мне, состояла в том, что она по уши влюбилась в Ронни Эдвардса, и что он пригласил её на бал Фи Эпсилон.

Знаю, я должна слушать лучшую подругу, но не могу отрешиться от своих пробдем. Тодд и Джессика.

Посторонние могут вообразить, что я холодная, что любовь, страсть и сильные чувства обходят меня стороной. Открою секрет: с того самого дня в детском саду я безгранично люблю одного человека - Тодда Уилкинса.

Долгое время, пока мы учились в средней школе, он, казалось, даже не замечал меня. Правда, других девчонок тоже - за этим я бдительно следила.

В старшей школе произошли перемены. Как и раньше, баскетбол оставался его главной любовью, но были моменты, когда я ощущала что взгляды, брошенные на меня начинают приобретать особый смысл. Однако в целом его поведение не выходило за рамки дружелюбия.

Я наблюдала в подростковой агонии, , что Тодд проявляет интерес к той или иной девчонке. К счастью, это никогда не продолжалось долго.

До сих пор мысль, что Джессика его тоже не интересует, примиряла меня с действительностью. Теперь же все кончено. Такое близкое счастье стало недостижимо за одну секунду.

Лучшая подруга между тем рассказывает про свою большую любовь, а мое сознание вне зоны доступа. Самый невообразимый ночной кошмар сбылся: Джессика и Тодд встречаются.

До конца уроков пребываю в ступоре. Кончается тем, что мой любимый преподаватель английского, мистер Коллинз, отводит меня в сторону и интересуется, все ли со мной в порядке.

Я убеждаю его, что со мной все хорошо, всего только небольшая головная боль. Ни к чему упоминать, что она размером с сестру-близнеца.

Тем вечером Джессика собирается нарядиться во все мое на свое свидание с Тоддом. Даже в мою новую голубую рубашку на пуговицах. Но это один из тех редких слачаев, когда я не разрешаю. Моя одежда не гуляет с Тоддом. По крайней мере, без меня.

Джессика не настаивает. Она даже выглядит немного смущенно. Возможно, она подозревает, что Тодд мне нравится. Это вероятно: как раз в то самое время, когда Джессика кажется самой бессердечной...

Ох, ну кого я обманываю? Она - бессердечная стерва, и я ее ненавижу!

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/24841/82699

Переводчики: kleone, Selena875, Nagushka, Liah

Aleks098, BezNika