Готовый перевод Sweet Valley Confidential. Ten years later... / Секреты Ласковой Долины. Десять лет спустя...: 3. New York

Театр располагался на 44-й улице в Западном Манхэттэне, в переоборудованном производственном помещении между Девятой и Десятой авеню. Элизабет поискала в интернете и обнаружила, что в этом здании с тридцатых годов работала шляпная фабрика, пока она не разорилась к конце шестидесятых. После этого какое-то время оно использовалось в качестве склада. В последние пять лет это было помещение эксперементального театра, которое все еще напоминало склад, только на смену шляпам появились кучи старья и театральные сиденья из нелепого красного бархата, которые, вероятно, были скуплены подешевке при сносе какого-то старого кинотеатра. Сиденья были расположены необдуманно - одно точно позади другого, к тому же пол шел без всякого уклона, так что разглядеть что-то, если ты сидишь дальше первой пары рядов, было практически невозможно. Как бы то ни было, для начинающего драматурга вроде Уилла Коннолли сама мысль поставить пьесу в любом уголке Нью-Йорка, и особенно в театре, находящемся в такой близости к Бродвею, делала это место почти великолепным.

Плакаты в желто-зеленую полоску, свисавшие с наружных флагштоков, провозглашали новую постановку под названием "Безумие в 1763". Музыкальная пьеса повествовала о любовном треугольнике, в котором были замешаны почтенный литератор Сэмюэль Джонсон, его биограф Джеймс Босуэлл и общий предмет их страсти, миссис Эстер Трэйл. Сценарий был написан тем самым Уиллом Конноли. Вход был увешан постерами с фотографиями актеров, одетых в костюмы восемнадцатого столетия. Для пущего эффекта каждый исполнитель на фото принимал угрожающую позу, набычившись и изобразив сердитое лицо. В целом это выглядело весьма комично.

Пьеса не автобиографическая, а в первую очередь "кухонно-бытовая", как бы определила ее Элизабет. Все эти восемь месяцев работы в журнале она наслаждалась ощущением глубокой причастности к миру театра. Опыт явился результатом прочтения бесчисленных интервью, просмотра огромного количества шоу и пьес. Все указывало на то, что данная пьеса не является автобиографической. По правде сказать, довольно рискованный выбор для дебютной постановки. На мюзикл не тянет - скорее пьеса с музыкальным сопровождением. Элизабет просила почитать рукопись, но ей передали, что автор против - это еще больше интриговало.

Элизабет подергала створки передних дверей, но ни одна не поддалась, и поблизости не было никого, у кого можно было бы спросить, как попасть внутрь. Крошечная вспышка паники при мысли о том, что ее первое интервью провалится из-за такой ерунды, как неспособность найти служебный вход в театр, добавляла еще больше дискомфорта к раскаленному июльскому вечеру. И тут она увидела благословенного курильщика - пожилого мужчину, чье лицо за годы курения покрылось морщинами. В своих джинсах и майке, надетой под замшевый жилет, он выглядел вполне театрально. Он сидел на крыльце перед соседней дверью и курил.

- Извините, - обратилась она. - Вы учавствуете в представлении?

- Да, - уже одно это слово выдавало его ирландский акцент. - Чем я могу вам помочь?

- У меня встреча с драматургом, а я не представляю, как попасть внутрь.

Глядя на такую красотку, мужчины, как правило, ощущали мгновенное желание ей помочь. Незнакомец поднялся со ступенек, затушил сигарету каблуком и продошел к Элизабет.

- Идите за мной, - сказал он, проводя ее к другой двери, несколькими футами ниже парадного входа. - Вы пришли на прослушивание?

- Вроде того.

Мужчина заколебался и с подозрением повернулся к Элизабет. Одна из этих чокнутых фанаток или актер без приглашения? Актеры способны на что угодно. - Что значит "вроде того"?

- Ну, это больше похоже на журнал. Вы слышали о Шоу-обозревателе?

- Нет.

- Вы актер, не так ли?

- Союз работников сцены.

- Ну, это как Загат для эксперементального театра, и я пишу для него. - Она ненавидила такие объяснения, казалось, они унижают журнал, но так ее сразу понимали. И несмотря на собственное неодобрение, она замечала, что использует его чаще, чем хотелось бы.

- А, так вы писатель.

Мгновенно ее кредит доверия вырос от непритязательного, нуждающегося актера, стоящего на один шаг ниже всех прочих, в пользу интеллекта. Элизабет нравилось это внешнее преимущество, хотя она все еще не думала, что его заслужила. Она профессионально писала около пяти лет, но ей до сих пор казалось, что она на распутье.

- Следуйте за мной, - он отворил тяжелую металлическую дверь. - Видите ту дверь в конце? Это помещение театра. Они все там.

Он смотрел, пока она шла через холл, затем обернулась, помахала рукой в знак благодарности, толкнула дверь и скрылась внутри.

За дверью Элизабет неожиданно оказалась в кромешной темноте. Единственный тоненький луч света падал на сцену, где кроме фортепиано не было ничего. Когда глаза привыкли к темноте, она смогла разглядеть очертания четырех человек, расположившихся в первых рядах. Трое из них сидели вместе, а еще один на пару рядов позади них, ближе к проходу.

Свет, льющийся из открытых дверей, заставил последнего обернуться.

- Кто здесь? - рявкнул он.

- Элизабет? - ее ответ от неуверенности приобрел вопросительную интонацию.

- Элизабет?

- Да.

- Пошла вон!

Ее первым порывом было тут же убежать, но прежде, чем она успела это сделать, на ноги поднялся человек массивного телосложения, один из сидящей вместе троицы. Из другого конца зала Элизабет могла разглядеть только силуэт, но этого было достаточно, чтобы понять, что он принадлежит дородной женщине.

- Спокойно Уилл, - мягко сказала незнакомка грубияну. Её голос звучал очень приятно благодаря техасскому акценту. Она обратилась к Элизабет: - Вы из "Нью-Йорк Мэгэзин"?

- "Шоу-Сурвей"? - почему-то опять получился вопрос вместо ответа.

- Не из "Нью-Йорк Мэгэзин"?

- Нет, "Шоу Сурвей"...

- Какой "Шоу Сурвей"?

- Вы знаете Загатс...

- Бесплатная шарашка, - констатировал мужчина, находившийся ближе всех к Элизабет.

- Вообще-то мы их не раздаем...

- Ладно, ладно, милочка. Можете подойти. - Заступница сделала несколько шагов к сидящему грубияну, наклонилась и что-то зашептала ему на ухо. Элизабет могла видеть, как он взгромоздил ноги на сиденье перед собой. Он был единственным, кто не удостоил её приближение даже поворотом головы.

- Я - Бэла Трент, - представилась крупная дама, протягивая ей руку. - Я один из продюсеров, а этот не в меру доброжелательный джентльмен и есть тот, кого вы ищете, Уилл Конноли, сценарист. Вы ведь Элизабет, верно?

Элизабет пожала протянутую руку и улыбнулась остальным присутствующим, которые перестали говорить и обернулись, чтобы ее поприветствовать. Никто больше не поднялся.

Кивнув на двух сидящих мужчин, продюсер сказала: - Это Боб Росс, наш режиссер, и Нил Квест, музыкальный режиссер.

Оба пробормотали вежливое "как поживаете?" и вернулись к своему разговору.

- Элизабет Уэйкфилд, - представилась Элизабет их спинам.

- Почему бы тебе не присесть вот здесь, рядом с Уиллом? - продюссер указала на пустое сиденье рядом с писателем, но Уилл даже не сдвинул ног, фактически перекрыв Элизабет проход к своему ряду.

- Все в порядке, - сказала Элизабет. - Я сяду здесь. - Она направилась к сиденью прямо позади писателя.

Продюсер грациозно, принимая во внимание её габариты, преодолела писательские ноги и заняла место через одно от него.

На улице стояла жара, поэтому Элизабет была одета по-летнему легко. Но в театре оказалось неожиданно холодно. Вся остальная компания, привыкшая к этому, сидела, укутавшись в свитера.

- Шон! - выкрикнула продюсер. Из-за кулис вышел тот самый рабочий сцены, которого Элизабет встретила снаружи. За ним шла худенькая, странноватого вида молодая женщина. Она кивнула зрителям, по-птичьи дернув головой, и сморщила личико в подобии улыбки, затем подошла к фортепиано и уселась, больше не поднимая глаз.

- Давайте следующего, - Шон махнул кому-то невидимому за сценой. Темноволосый парень, на вид лет 25-ти, приятной наружности, приблизился к инструменту и протянул пианистке какие-то ноты.

- Привет, - он повернулся к публике, состоявшей из пяти человек. - Я - Марк Эванс.

- Привет, Марк, - отозвался один из двоих мужчин, сидевших спереди.

Марк прикрыл глаза, щурясь, как будто разглядывал публику.

- Это я, Боб. Как поживаешь?

- Довольно хорошо... до сих пор.

Боб и мужчина, сидящий рядом с ним, усмехнулись.
- Что ты хочешь нам показать?

- "Цвета моей жизни".

- Великолепно. Люблю Барнума.

Молодая женщина за фортепиано заиграла вступление, и Марк Эванс запел.

Где-то после пятой строки Боб остановил его и попросил спеть несколько строк из другой песни, что-то более легкое и быстрое; актер подчинился. Прозвучал небольшой куплет, а затем режиссер повернулся к Уиллу и Бэле и чуть заметным покачиванием головы обозначил свое решение. Продюссер поблагодарила Марка Эванса, и вышел следующий актер.

В те несколько мгновений, которые заняла смена музыки, Элизабет набралась смелости заговорить с писателем.

- Извините, - Элизабет перегнулась и обратилась к затылку Уилла Коннолли. - Могу я задать вам несколько вопросов?

- Эй, ты не видишь, я занят, - ответил он противным голосом, даже не оборачиваясь.

- Ну, тогда может быть на перерыве... - она ожидала грубого ответа.

И получила его.

- Я же сказал, я занят. Иисус. Кто-нибудь уберет ее из-за моей спины? - не дожидаясь ответа, он вернулся к бумагам, которые держал на коленях.

Бэла Трэнт перегнулась вперед и улыбнулась Элизабет.

- Мы закончим к ланчу, около часу, и тогда он весь твой.

- Спасибо - поблагодорила она, чувствуя, что добавляется новый повод для страха - обеденный перерыв.

Вышел следующий актер и пропел несколько тактов из какой-то песни, которую Элизабет не узнала. Затем исполнил большую часть другой песни из того же мюзикла. Элизабет пообещала себе обратиться к Google, как только вернется домой.

- Это было хорошо. Спасибо, - голос Уилла внезапно прозвучал тепло и дружелюбно, будто бы он принадлежал другому человеку.

Режиссер вновь отклонил кандидата, и вызвали следующего актера.

Так прошли прослушивание более десяти человек. Элизабет была удивлена, насколько хороши некоторые из них. Но, судя по всему, ни один не прошел отбор.

По каким критериям они устраивают свой отбор? Талант уж точно не является определяющим. Возможно, все дело во внешнем виде: один актер слишком высок, другой - коротышка, этот не достаточно красив, тот слишком стар. Участники никогда не знали, чем они не подошли, так как они могли что-то исправить? Хотя многое исправить было просто невозможно. Попав на подобный кастинг, Элизабет скончалась бы на месте. Она сама часто посылала маленькие рассказики в журнал Нью-Йоркер и остро переживала, получая оттуда отказные письма. Но по крайней мере не приходилось ничего выслушивать в лоб, и причиной не являлась её молодость или худоба, или что-то подобное. Отказывали единственно за недостатком таланта. Боже милосердный!

Так прошел последний час. Актеры один за другим получали отказы. Элизабет с тоской наблюдала за ними и размышляла о собственной бездарности. День оказался безвозвратно потерянным. Вдобавок ко всему, Уилл Конноли был несомненным придурком.

Наступило время ланча. Зажегся свет, все поднялись. Уилл Конноли не был исключением. Он потянулся, сделал несколько размашистых движений, разминая затекшие мышцы и повернулся к Элизабет.

У нее перхватило дыхание.

В образе придурковатого писателя на нее смотрел двойник Тодда Уилкинса.

***

Когда это произошло впервые, когда она впервые обнаружила, что ее предали, Элизабет сбежала. Сбежала, как побитая собака. Но за эти последние восемь месяцев боль обиды переросла в гнев. Гнев, который оставлял противный привкус металла во рту. А иногда он превращался в ярость.

Все уходило в пустоту.

Обычно ярость была молчалива, но иногда она обретала голос, и ее голос был громким и хриплым от злости, а слова подлыми и угрожающими.

Все уходило в пустоту.

Временами она размышляла над тем, что было бы, если бы она ничего не узнала? Поженились бы они? А потом она пыталась вспомнить, кому пришла в голову идея с замужеством. Возможно, это была ее мысть, но почему он согласился? Безвольный придурок!

Он женился бы на ней, будучи влюбленным в другую? Если бы он действительно любил Джессику, а не просто увлекся, то он бы ушел. Что с ним произошло, почему он продолжил эти отношения, вместо того, чтобы со всем покончить?

Кто знал и не рассказал ей? Наверняка, Уинстон, но он очень симпатизировал Тодду. Тем не менее, он был и другом Элизабет, и он должен был понимать, что однажды случится взрыв, который разобьет жизни всем. Может, из-за этого и закончилась их дружба с Тоддом.

А как насчет Брюса? В то время он уже был ее лучшим другом, если бы он знал, то должен был ей рассказать. Она не могла придумать ни одной причины, по которой он сохранил бы такое в секрете. Она решила, что он не мог знать.

Что, если все это было большой ошибкой? Кратковременное помутнение. Как какая-нибудь безумная вещь, которая происходит только однажды, и ты сожалеешь об этом всю оставшуюся жизнь? Смогла бы она когда-нибудь простить его?

Противно думать.

Никакой аргумент в защиту Тодда не имел значения. Голова потеряла контроль, и верховодить будет сердце. А ее сердце никогда не смогло бы снова доверять; подозрения разрушили бы все.

Что если бы они поженились, и она узнала обо всем позже, возможно, после того, как у них появились дети?

Тоже противно думать.

Бросила бы она его тогда?

Безусловно.

А что, если бы она так ни о чем и не узнала? Как будто ничего и не произошло. Если не считать того, что это все-таки случилось.

Но когда? Когда? Когда?

Ночью, лежа одна в постели, Элизабет вспоминала все годы, проведенные с Тоддом, ища подсказки, намеки, которые она пропустила. Так много вопросов, которые она не могла задать. Слишком поздно спрашивать. Теперь каждый раз, когда она вспоминала, как он куда-то шел без нее, это казалось подозрительным. Она не знала даже, как долго все продолжалось.

И она никогда не читала его письма, чтобы узнать.

Все, что она могла сейчас вспомнить - это как Джессика с Тоддом ненавидели друг друга. Они едва разговаривали. Они даже не были друзьями в Фэйсбуке. Если Елизабет была рядом, то было хорошо, но в противном случае они не проявляли вообще никакого интереса. Она пыталась сблизить их только потому, что ей трудно проводить время со своей сестрой, когда Тодд был рядом. А он, ее парень, конечно, часто бывал рядом.

Она вспомнила, что однажды, в последний год учебы в Университете Ласковой Долины, она пообещала появиться с Тоддом на вечеринке у Джима Региса, но не смогла пойти из-за того, что заболела гриппом. Когда Тодд узнал об этом, он сказал, что не пойдет туда один. Элизабет пришлось практически заставить Джессику пойти с ним.

Я дрожала под горой одеял, умоляя ее: - Ты должна сделать это ради меня, Джесс.

Мы с Джессикой стали жить в одной квартире после окончания второго курса. Наши спальни находились на втором этаже двухэтажного дома, обитого белым сайдингом, в двух милях от Университета. Этот дом был одним из пятидесяти первых домов, построенных в 70-е годы в студгородке.

Миссис Шрикер, наша хозяйка, двадцать лет преподавала психологиию, а к тому времени вышла на пенсию и сдавала студентам две спальни на верхнем этаже. Просто, но аккуратно обставленный дом с цветочными обоями и косыми светлыми деревянными панелями на стенах был оформлен в стиле детской комнаты какого-нибудь дома со Среднего Запада. Но, за исключением комнаты Джессики, дом был в безупречном состоянии.

- Ты ведь знаешь, Тодд никогда не пойдет на вечеринку один, - я почти умоляла. - И я очень обязана Джиму - он подвозил меня в университет целых две недели, пока моя машина была в ремонте.

- Это что, наказание для меня, за то что я что-то не сделала? - Никто не умел обижаться быстрее, чем Джессика. Разве что люди, которых она сама и обижала.

- Нет, и я прекрасно тебя понимаю. - Я и в самом деле это делаю. Неважно, сколько доводов я могу привести, несмотря на всякое логическое объяснение, которое я могу придумать, я всегда в конечном итоге соглашаюсь с Джессикой. Потому что люблю ее безоговорочно. Или, наверное, просто безумно.

- Но они ждут, что я приведу Тодда, я обещала. Он, вроде как, звезда вечеринки.

За день до этого в результате великолепной игры Тодда баскетбольная команда выиграла чемпионат штата, а Тодд стал героем не только своего факультета, но и всего университета.

Для Тодда это было нечто вроде искупления после неудачной полосы в университете, потери стипендии и исключения.

Кроме того, обещание Элизабет Уэйкфилд дорогого стоит. С другой стороны, уговорить Джессику оказать услугу в субботу вечером так же сложно, как найти редкий алмаз. И если я считала себя обязанной Джиму, то это ничто по сравнению с тем, чтобы быть в долгу перед Джессикой.

Сегодня из-за опущенных штор обычно солнечная и веселая спальня превратилась в темную комнату больного. Жалкая попытка вызвать сочувствие, но я была в отчаянии.

- Слушай, это же в любом случае интереснее, чем сидеть всю ночь и смотреть, как я чихаю и пью чай.

Я не думаю, что Джессика и правда посещали мысли остаться дома, чтобы присматривать за больной сестрой. По правде говоря, она только что оторвалась от телефона, по которому обсуждала планы со своей подругой Лилой Фаулер. Они собирались сходить в недавно открывшийся ночной клуб.

- Но этот Джим Регис, он маленький и толстый, и такой же страшный, как все маленькие и толстые люди, - возразила она.

- Ты так жестока, что мне с трудом верится, что ты моя сестра.

- Ну правда... Эй, может быть, с ним сходит Уинстон?

Сосед Тодда, Уинстон Эгберт, был его лучшим другом еще с начальной школы.

- Он не может. Он уехал в Сан-Диего, не помню, зачем. К тому же, Уинстон не настолько привлекателен. И я скажу Тодду, что тебе необходим кто-нибудь для компании.

- Действительно. Ну, он не должен делать мне никаких одолжений.

- Ох, Джесс, ты же знаешь, что я имею в виду. Он не очень-то любит ходить по вечеринкам, но он пойдет, если я попрошу его сделать это для тебя .

- Для меня? Вроде как, я умираю, до того хочу пойти?

- Мне трудно глотать. Зачем ты заставляешь меня говорить? Просто сходи с ним на пару часов. Можешь надеть мой любимый бежевый свитер.

- Кашемировый?

- Да, кашемировый. И возьми все, что ты еще хотела бы надеть, как будто ты и так это не берешь.

- Хорошо, договорились. Я сделаю это ради тебя.

Я знаю, что цена только что взлетела.

По-правде говоря, похоже, Джессике даже начинает нравиться эта идея. Это, во всяком случае, куда приятнее, чем остаться дома, разыгрывая из себя сиделку - эта роль подходит ей меньше всего. И теперь, когда она благополучно освободилась от медицинских обязанностей, Джессика позволяет себе проявить свой ген заботливости. Если он вообще у нее есть.

- Ты уверена, что с тобой все будет в порядке? В смысле, в одиночестве. Может, я позвоню маме?

Наши родители все так же живут в нашем доме в Ласковой Долине, не менее, чем в 20 минутах езды.

- Только через мой труп. Сделай одолжение, просто иди и оденься. Тодд будет с минуты на минуту.

Будучи уверенной в том, что все же смогу ее подкупить, я уже договорилась с Тоддом, чтобы он за ней заехал. И это было не так-то просто сделать, у нас был очень трудный разговор. Сейчас я начинаю сомневаться.

- Наверное, я надену твою новую замшевую юбку.

- Я сама ее еще не разу не надевала.

Но Джессика уже погрузилась в мой шкаф, извлекая оттуда юбку, в дополнение к ней пару черных ботинок, и, напоследок, прихватив мой кошелек.

- Ты берешь и мой кошелек? Но там все мои документы.

- Ну и отлично, - отвечает Джессика, запихивая кучу вещей обратно в мой шкаф. - Я потом все сложу.

- Ладно, - и она ушла.

Почему она так суетилась из-за вечеринки, на которую ей плевать? Я знаю ответ: Джессика всегда должна быть в центре внимания. Даже если это будет всего лишь маленькие и толстые люди.

Или она ошибается? Вдруг Джессика волновалась из-за "свидания" с Тоддом?

Тогда они впервые пошли куда-то вместе, без Элизабет. И потом Джессика долго еще не переставала жаловаться, как ей невыносимо бывать с Тоддом без Элизабет. И больше такого не повторялось.

Насколько ей известно.

Но после того случая ей помнилось, что отношения между сестрой и Тоддом стали еще хуже. Кажется, Джессика не сказала о нем ни единого хорошего слова.

Или, сдается мне, "Леди слишком много возражает".

Элизабет попыталась вспомнить другие подобные случаи, но ничего не приходило в голову. Они с Тоддом были вместе в тот год и еще больее четырех после. И ничего по-настоящему необычного не происходило.

Ну, может быть, немного. Выпускной год был странным. Конец одной жизни, окончание беззаботных студенческих лет - и начало другой: их ждал взрослый мир, полный опасностей, всем было немного страшно. Они оба были поглощены своими собственными планами, но никто из них не имел ничего против. К тому же, тот год был сложным для Тодда: они с Брюсом стали отдаляться друг от друга, и еще он поссорился с Уинстоном, но это не имело к ней никакого отношения. По крайней мере, так он утверждал, и у нее не было причин сомневаться.

Возможно, в этом ее проблема: она должна была больше в нем сомневаться. И эта мысть заставила ее вновь ощутить боль.

Что ей сделать, чтобы прошло это чувство?

Подставить другую щеку?

Подарить прощение?

За последние восемь месяцев Элизабет не приблизилась ни к однму из этих вариантов. Может быть, она смотрела не в ту сторону.

Как насчет мести?

Это убрало бы металлический привкус и заменило его сладостью триумфа.

Одна эта мысль укрепила ее чувство.

Но как?

Не появиться на свадьбе?

Так, Элизабет. Этот план хромает. Даже наложить проклятие - и то было бы лучше.

Кроме того, надо полагать, она делала именно это все время, и очевидно, что это не работает.

Как насчет того, чтобы выйти замуж первой?

Нереально. За восемь месяцев она никого подходящего не нашла, и четырех недель, определенно, будет недостаточно.

Но если бы она поторопилась, то могла бы вернуться с женихом.

Даже при всем ее несчастье эта мысль заставила ее улыбнуться. К сожалению, она видела этот фильм. К тому же, он был слишком милый, чтобы передать то, что произошло с ней. То, что произошло с ней, было самым ужасным и болезненным ударом, который только преподносила ей жизнь. И это касалось не только чувств, ее сердце болело физически, она ощущала это в груди. Ей действительно было так плохо в течение первого месяца пребывания в Нью-Йорке, что она даже собиралась обратиться к врачу. Но потом, по прошествии пары недель, когда она устроилась на новую работу, физическая боль начала проходить.

А вот горе осталось, и не уходило до сих пор.

Элизабет чувствовала, что если она никогда не преодолеет это, то она не позволит никому это преодолеть. Мысль была достаточно отвратительна, чтобы стать началом настоящей мести.

Много ночей, когда она не могла уснуть, хотела она того или нет, она снова и снова прокручивала в голове сценарии. Они почти никогда не были полными; было начало и середина, но редко окончание.

И не важно, что это была за история, она всегда заканчивалась на той самой точке - когда Элизабет должна оказаться лицом к лицу с Джессикой и Тоддом. Иногда это происходило на улице, или в родительском доме, или даже в безликих апартаментах в Нью-Йорке. И иногда в её мечтах. Обстоятельства всегда разные, но гнев, горечь - одинаковые, полыхающие жарко и яростно, вполне способные испепелить обидчиков. Но она никогда не оставалась в таком состоянии достаточно долго, чтобы осуществить свои планы на деле. Напротив, она как будто ощущала внезапный толчок и обнаруживала себя одиноко уставившейся в темноту, охваченная невыразимой яростью.

Если бы кто-то мог заглянуть в ее сознание, он был бы потрясен. Она больше не была той Элизабет, которую все знали. Ее гнев взал над ней верх.

Она всегда считала себя добродетельной, этичной и сострадательной, и - возможно, это несколько нескромно - одной из лучших людей, которых она знала. Но нет. Когда дело дошло до практики, месть - все, что она могла придумать, и нет в этом ничего нравственного и этического. А сострадание? Слава богу, никто не мог залезть в ее мысли и увидеть все пытки, которые она придумала для Тодда.

Но фантазии приносили только кратковременное облегчение. Она жаждала настоящей грандиозной мести. Такой мести, что позволила бы ей прекратить наматывать сопли на кулак, выпрямить, наконец, гордо спину, почувствовать себя настолько твердой, чтобы истребить это мерзкое чувство поражения, которое она испытывала всякий раз при мысли о них.

Порой в воображении сцены мести выходили просто дикими. Одна, например, происходит в провинциальном клубе родителей. Собираются играть Свадебный марш, и Джессика, просто неземная в своем белом платье из тафты, появляется, опираясь на руку отца. Затем она будто бы останавливается у начала прохода в ожидании, чтобы сделать первый шаг. Тодд ждет ее у алтаря.

Чтобы максимально приблизить воображаемую Джессику к реальной, Элизабет представляет, как сестра неподвижно стоит до тех пор, пока, наконец, всеобщее внимание не приковано полностью к ней. И когда Джессика добивается этого, она делает первый шаг.

Именно тогда она, Элизабет, незваный гость, появились бы откуда ни возьмись и крикнула в сторону предателей: “Вы подлые, жалкие, лживые изменники!”

И все. А потом бы она развернулась и ушла.

Да, это было бы ужасно, и они они оба были бы задеты за живое и смущены, но это все рано не так жестоко, как то, что они сделали с ней.

Да, свадьба продолжилась бы, но она была бы очернена и опозорена навсегда, и это никогда бы не забылось. Об этом всегда говорили бы в Ласковой Долине. Это запятнало бы их жизни, как они запятнали ее.

Глупо и по-детски, и слишком жестоко, чтобы Элизабет могла этим насладиться.

Но были и другие сценарии.

В одном из своих любимых Элизабет написала бы Джессике письмо, описывая подробности их с Тоддом интимной жизни в то время, когда он обманывал ее с Джессикой, и это выглядело бы так, будто Тодд изменяет Джессике с Элизабет.

Может, это и далеко от правды, зато ударило бы больно. Море слез. Еще более по-детски.

Или...

Другое письмо, где она расскажет обо всех ужасных вещах, которые Тодд говорил о Джессике в течение тех долгих лет. Их было много. У них произошла бы большая ссора, и Джессика была бы вся в слезах.

Слезы Джессики. Это самое большое, на что она может рассчитывать? Но этого и близко не хватит, чтобы возместить ей то, что они сделали с ее жизнью.

К тому моменту, как она перебирала в голове все варианты отмщения, Элизабет обычно отключалась до утра, испытывая удовлетворение до тех пор, пока не просыпалась снова несчастной. Она до сих пор не придумала идеального способа отомстить.

Но она придумает.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/24841/86714

Переводчики: Nagushka, Selena875, kleone, Dasha_smile

Nika23