Готовый перевод PANDEMONIUM By Lauren Oliver / Пандемониум (ПЕРЕВОД ЗАКРЫТ В СВЯЗИ С ОФИЦИАЛЬНЫМ ВЫХОДОМ КНИГИ): 3 глава (Now)

Такой девушкой я была тогда: спотыкающейся, тонущей, потерянной в яркости и пространстве. Мое прошлое было выбелено, обесцвечено, безупречно белое.

Но можно построить свое будущее из чего угодно. Из кусочка, из проблеска. Желание идти дальше, медленно, шаг за шагом. Можно построить город из руин.

Такая я сейчас: колени вместе, руки на бедрах.

Шелковая блузка обтягивает шею, шерстяная юбка - стандартная форма Старшей школы Куинси Эдвардc. Все зудит, я хочу почесаться, но не буду.

Она может подумать, что я нервничаю, но это не так, я никогда больше не буду нервничать.

Она моргает. Я нет. Передо мной миссис Тоул, директриса, лицо которой напоминает рыбу, вжатую в стекло; глаза настолько большие, что кажутся искаженными.

- Все хорошо дома, Магдалина?

Странно слышать свое полное имя. Все всегда звали меня Лина.

- Да, - отвечаю я.

Она перебирает бумаги на столе. Все в ее кабинете упорядоченно, все стоит ровно, край к краю. Даже стакан воды стоит в самом центре подставки.

Все исцеленные любят порядок: они все время выравнивают, группируют, поправляют. Чистота - путь к Благочестию, Порядок - это Вознесение. Это хоть как-то помогает, я думаю, заполнять их долгие и пустые часы.

- Ты живешь со своей сестрой и ее мужем, правильно?

Я киваю, повторяя новую историю своей жизни:
- Мои родители были убиты во время одного случая.

Это, по крайней мере, почти правда. Старая Лина тоже была сиротой, что так или иначе не плохо.

Я не уточняю, что за случай. Каждый слушал о случившемся: осенью прошлого года сопротивление подготовило первый крупный акт насилия.

В некоторых городах участники сопротивления,которым помогали симпатизеры, а иногда и молодые неисцеленные, одновременно взорвали несколько важных муниципальных зданий.

В Портленде решили взорвать тюрьму. В ходе последующего хаоса погибло две дюжины горожан. Полиция и регуляторы смогли навести порядок, но к тому времени сбежали несколько сотен заключенных.

Иронично, ведь моя мама десять лет делала дыру с стене, чтобы сбежать оттуда, тогда как она могла подождать еще пару месяцев и спокойно уйти.

Миссис Тоул вздрагивает.

- Да, я видела в личном деле.
За ее спиной тихо шумит увлажнитель. Но воздух все равно сухой. Ее кабинет пахнет бумагой и немного ее лаком для волос. Струйка пота катится по моей спине. В юбке очень жарко.

- Мы обеспокоены тем, что, кажется, у тебя есть проблемы с поведением, - произносит она, глядя своими рыбьими глазами. - Ты обедала одна.
Обвинение.

Даже новая Лина чувствует себя смущенной, нет ничего хуже того, что тебя жалеют из-за отсутствия друзей.
- Если честно, у меня есть некоторые проблемы с девочками, - говорит новая Лина.

- Я нахожу их немного... незрелыми.
Когда я говорю это, я немного наклоняю голову, чтобы она могла видеть треугольный шрам за моим левым ухом - знак процедуры, знак того, что я исцелена.

Выражение ее лица смягчается.
- Да, конечно. Многие из них моложе тебя. Им еще нет восемнадцати, они не исцелены.

Я развожу руками, ка бы говоря, конечно.

Но миссис Тоул еще не закончила, хотя ее голос уже не такой строгий.
- Миссис Фиестин сказала, что ты опять спала на занятиях. Мы беспокоимся, Лина. Может, ты считаешь, что нагрузка слишком большая? Или у тебя проблемы со сном?

- Я немного устаю, - признаю я. - Все из-за СНДА.

Миссис Тоул поднимает брови.
- Я не понимаю, ты уже была там.

- В отделении А, - говорю я. - В следующую пятницу мы идем на большой митинг.Но он состоится вечером в Манхетане. Я не хочу опоздать.

- Конечно, конечно. Я знаю все о митингах.
Миссис Тоул берет свои бумаги, пробегается по ним глазами, чтобы удостовериться, что все согласовано, и убирает их в ящик. Можно сказать, что я выпуталась из этой ситуации. Волшебное слово СНДА - Скажем нет делирию в Америке. Как сезам откройся. Сейчас она добра ко мне.

- Очень впечатляет, что ты пытаешься совместить внешкольные мероприятия со школьными занятиями, Лина. И мы поддерживаем то, что делает СНДА. только попытайся найти баланс. Я не хочу, чтобы твои оценки страдали из-за этого.

- Понимаю, - я опускаю голову и виновато на нее смотрю. Новая Лина хорошая актриса.

Миссис Тоул улыбается мне.
- Можешь идти. Мы не хотим, чтобы ты опоздала на митинг.

Я встаю и надеваю сумку на плечо.
- Спасибо.

Она наклоняет голову, указывая на дверь, разрешая мне уйти.

Я иду по коридору с натертым линолеумом, где более светлые стены и где тише. Все студенты уже разошлись по домам.

Прохожу через двойные двери в ослепительно белый пейзаж с неожиданным мартовским снегом, ярким светом и деревьями, заключенными в толстую черную корочку льда. Я поплотнее закутываюсь в куртку и топаю к выходу на Восьмое Авеню через железные ворота.

Сейчас я и есть та девушка. Мое будущее здесь, в этом городе, полном сосулек, которые норовят вот-вот обрушится на мою голову.

В таких городах машин больше, чем я видела в своей жизни. В Портленде мало у кого есть автомобили, а здесь, в Нью-Йорке, люди богаче и могут позволить себе оплачивать бензин.

Когда я впервые приехала в Бруклин, я ходила на Таймс-Сквер просто, чтобы посмотреть на них. Иногда их было десять сразу в одном месте, одна за другой.

Мой автобус останавливается позади мусорной машины, которая сдает назад прямо в грязный сугроб. И скоро я подхожу к Джавитц-центр, где уже начался митинг СНДА.

В огромном холле мои шаги раздаются глухо, и я слышу отдаленный гул из микрофона и рев аплодисментов.

Я спешу к металлодетектору и скидываю сумку, замираю с опущенными руками, пока мужчина бесстрастно проводит прибором вдоль моего тела и по ногам.

Я уже давно переросла смущение этих процедур.

Всё заканчивается у складного столика прямо напротив огромных двойных дверей; за ними я снова слышу аплодисменты и голос из микрофона, усиленный, громоподобный, пылкий. Но слов не слышно.

- Идентификационная карта, пожалуйста, - монотонный голос женщины-волонтера. Я жду, пока она сканирует мою карту; и отпускает кивком головы.

Аудитория огромна. Она вмещает в себя, по крайней мере, две тысячи человек, и, как всегда, почти полностью заполнена. Есть несколько свободных мест с самой левой ее стороны, и я обхожу комнату по краю, стараясь проскользнуть в кресло настолько незаметно, насколько это возможно.

Я не должна волноваться. Внимание каждого в этой комнате сосредоточено на мужчине на подиуме. Воздух заряжен. У меня такое ощущение, что тысячи и тысячи капель в подвешены воздухе, собираясь упасть.

- ...этого не достаточно для нашей безопасности, - говорит мужчина. Его голос громыхает в комнате. Под высокими флюоресцентными лампами его волосы блестят, как шлем.

Это Томас Файнман, основатель СНДА.
- Они говорят, что это риск и вред, убытки и побочные эффекты. Но какой будет риск для нас, как людей, как общества, если мы не будем действовать? Если мы не будем настаивать на защите нашего дела, что хорошего принесет здоровье, разделенное на части?

Немного аплодисментов. Томас поправляет манжет, наклоняется ближе к микрофону.

- Это должно быть нашей единственной целью. Это и есть самая суть нашего выступления. Мы говорим: наше правительство, наши ученые, наши учреждения защищают нас. Мы говорим: они поддерживают веру в наших людях, поддерживают веру в Бога и его Закон. Разве сам Бог не удалил, за тысячи лет, миллионы видов, имевших изъяны и недостатки, на пути создания идеального творения? Разве нас не учили, что иногда необходимо устранять слабых, и больных, для того, чтобы развить лучшее общество?

Аплодисменты набирают силу, нарастают. Я хлопаю в ладоши изо всех сил. Лина Морган Джонс аплодирует.

Это моё задание. Работа, полученная от Рейвен: Следить за СНДА. Наблюдать. Смешаться с толпой.

Кроме этого, мне ничего не было сказано.

- И, в конце, мы просим правительство выполнять обещание Книги Тссс: гарантировать нашим городам и людям Безопасность, Здоровье и Счастье.

Я наблюдаю: ряды яркого света.

Ряды сияющих лиц: бледные, гордые, ужасающие и благодарные - лица исцелившихся.

Серый ковер, затертый под воздействием многочисленных ботинок.

Толстяк справа от меня, сопящий, в брюках, затянутых ремнем гораздо выше живота.

Клочок не отгороженной площади рядом со сценой, три кресла, и только одно из них занято.

Мальчик.

Среди всего, что я вижу, мальчик - самое интересное. Всё остальное - ковер, лица - то же самое, что и на каждой встрече СНДА. Даже толстяк.

Иногда он толстяк, иногда он худой, иногда это даже женщина. Но это всё одно и то же - они всегда одинаковы.

Глаза мальчика темно-синие. Его волосы цвета карамели, вьющиеся и спадают до середины подбородка. Он одет в красную рубашку поло с короткими рукавами, несмотря на погоду, и темные джинсы.

Новенькие туфли и блестящие серебряные часы на запястье. Всё говорит о том, что он из богатых. Его руки сложены на коленях. И всё говорит о том, что он "правильный".

Даже его немигающий взгляд, когда он смотрит на отца на сцене, безупречный и отрепетированный. Воплощение контролируемой отстраненности Исцеленного.

Но нет, мальчик пока еще не исцелен. Это Джулиан Файнман, сын Томаса Файнмана, и, несмотря на то, что ему уже восемнадцать, он всё еще не прошел Процедуру. Ученые ненадолго отложили его лечение.

В следующую пятницу, тот самый день, когда на Таймс-сквер запланирован большой сбор СНДА, это изменится. Мальчик пройдет Процедуру и будет исцелен.

Возможно будет, а возможно он умрет, или его мозговые функции будут повреждены настолько, что лучше бы ему умереть. Но, тем не менее, он пройдет Процедуру. На этом настаивает его отец, и на этом настаивает сам Джулиан.

До этого дня я никогда не встречала его лично, хотя видела лицо на постерах и на оборотной стороне брошюр. Джулиан - знаменитость. Он мученик за правое дело, герой СНДА и президент организации Отряд молодежи.

Он выше, чем я предполагала, и гораздо симпатичнее. Фотографии неправдиво передают очертания его подбородка, или широту плеч - телосложение настоящего пловца.

Тем временем, на сцене, Томас Файнман выкладывает очередную порцию речи.
- Мы не отрицаем, что рискованно проводить лечение в более раннем возрасте, - говорит он. - но мы настаиваем, что риск отсрочки лечения гораздо более сильный. Мы готовы принять ответственность за последствия. И мы достаточно храбры, чтобы пожертвовать несколькими ради блага всех остальных.

Когда аудитория снова взрывается аплодисментами, Файнман делает паузу, благодарно склоняя голову, пока шум не утихает. Свет не покидает его взгляда: он и его сын - идентичные модели.

- Сейчас я хотел бы представить вам одну личность, которая воплощает в себе все ценности СНДА. Этот молодой человек понимает лучше, чем кто-либо другой всю важность в необходимости проведения Исцеления, даже для тех, кто молод, и для тех, кто может быть подвергнут риску из-за его назначения. Он понимает - для того, чтобы Соединенные Штаты процветали, для того, чтобы все мы жили счастливо и в безопасности, необходимо время от времени жертвовать потребностями отдельных личностей. Жертвы - это безопасность, и здоровье это единственно важно. Члены СНДА, прошу приветствовать моего сына, Джулиана Файнмена.

Хлоп, хлоп, хлоп, подхватывает Лина вместе с остальной толпой. Томас покидает сцену, когда Джулиан поднимается на нее. Они встречаются на лестнице, коротко кивая друг другу. И никаких прикосновений.

Джулиан принес записную книжку, которую кладет на подставку перед собой. Аудитория сразу же наполняется громким шелестом бумаги. Глаза Джулиана просматривают толпу и на долю секунды останавливаются на мне.

Он приоткрывает свой рот, и мое сердце замирает: Ощущение, как будто он распознал, кто я есть. Потом его глаза продолжают движение, а мое сердце гулко колотится о ребра. Я становлюсь параноиком.

Джулиан возится с микрофоном, регулируя его под свой рост. Он даже выше, чем его отец. Забавно, что они выглядят так по-разному: Томас, высокий, темноволосый, с пронзительным, как у ястреба взглядом; его сын, высокий, широкоплечий и белокурый, с этими невероятно синими глазами. И только линия подбородка у них одинакова.

Он проводит рукой по волосам, и мне интересно, нервничает ли он. Но когда он начинает говорить, его голос полный и устойчивый.

- Мне было девять, когда мне сказали, что я умираю. - четко сказал он. И снова я ощущаю, что в воздухе повисло ожидание, мерцание капелек, как будто каждый наклонился вперед на долю дюйма.

- Тогда-то и начались приступы. Первый был таким сильным, что я чуть не прикусил свой язык; во время второго приступа я расшиб голову о камин. Мои родители были обеспокоены.

Что-то перевернулось в моем желудке - глубоко внутри, под теми слоями, что я создала за прошедшие шесть месяцев, под фальшивой Линой с ее оболочкой и ее идентификационными картами и треугольным шрамом за ухом. Это мир, в котором мы живем, мир безопасности, счастья и порядка, мир без любви.

Мир, где дети разбивают головы о камины, почти отгрызают свои языки, а родители - обеспокоены.

Не с разбитыми сердцами, не безумны, не отчаявшиеся. А обеспокоены, как будто ты завалил математику, или как будто они вовремя не оплатили счета.

- Доктора сказали, что в моей голове росла опухоль, и она являлась причиной приступов. Операция по ее удалению могла быть опасна для жизни. Они сомневались, что я выдержу ее. Но если бы они не прооперировали, если бы позволили опухоли расти и расширяться, у меня бы вовсе не осталось шанса.

Джулиан делает паузу, и мне кажется, что он бросает беглый взгляд прямо на отца. Томас Файнман занял освободившееся место сына и сидит, скрестив ноги, без всякого выражения на лице.

- Совсем никакого шанса, - повторяет Джулиан. - Таким образом, болезнь, ее рост усилились бы. Она бы перекинулась на здоровые ткани. Распространилась бы, превращая оставшуюся здоровую ткань в зараженную.

Джулиан перемешивает свои записи и не отрывает глаз от страниц перед ним, когда зачитывает:
- Первая операция была успешна, и на время приступы прекратились. Потом, когда мне было двенадцать, они возобновились. Опухоль вернулась, на этот раз сдавливая основание моего мозга.

Его руки сжимают края подставки и отпускают. На мгновение воцаряется тишина. Кто-то в аудитории кашляет.

Капельки, капельки: все мы идентичные капли людей, парящие в ожидании быть пролитыми, в ожидании того, кто укажет нам путь, разольет потоком на тропинку.

Джулиан поднял глаза. Экран позади него, на котором спроецировано его изображение, увеличивает его лицо раз в пятнадцать.

Его глаза это водоворот синего, зеленого и золотого цвета, как поверхность океана в солнечный день, а за ровностью, за привычным спокойствием, мне кажется, я вижу что-то промелькнувшее там - выражение, исчезнувшее прежде, чем я могу подобрать ему название.

- Потом было еще три операции, - продолжает он. - они удаляли опухоль четыре раза, и трижды она опять вырастала, как будто по собственной воле, пока они не удалили ее быстро и окончательно.

Он прерывается, давая время впитать значимость заявления. - Сейчас я уже два года, как свободен от опухоли.
Раздаются аплодисменты. Джулиан поднимает руку и зал снова погружается в тишину.

Джулиан смеется, и огромный Джулиан позади него - пиксельная версия, пятно - смеется тоже.

- Доктора предупредили меня, что дальнейшее хирургическое вмешательство может поставить мою жизнь под угрозу. Слишком много ткани уже удалено, слишком много иссечений сделано. Если я исцелен, я могу совсем потерять способность контролировать свои чувства. Я могу потерять способность говорить, видеть, двигаться.

Он перемещается за подставкой. - Вполне возможно, мой мозг полностью прекратит работать.

Я ничем не могу помочь, я так же задержала дыхание, как и каждый присутствующий. Лишь Томас Файнман выглядит расслабленным; хотела бы я знать, как часто он слышал эту речь.

Джулиан склоняется еще на дюйм ближе к микрофону, и внезапно становится похоже, что он обращается к каждому из нас лично: его голос низкий и убеждающий, шепчущий секрет в наши уши.

- Они отказались исцелить меня по этой причине. В течение более, чем года мы сражались за дату Процедуры, и, наконец, назначили ее. 23 марта, в день нашего собрания, я буду исцелен.

Еще одна порция аплодисментов, но Джулиан пробивается через них. Он еще не закончил.

- Это будет исторический день, даже если он окажется моим последним днем. Не думайте, что я не осознаю всего риска, потому что я осознаю его.
Он распрямляется, его голос становится более низким, грозовым. Глаза на экране теперь сверкают, ослепляют, полны света.

- Но выбора нет, как не было его и в девять лет. Мы должны искоренить болезнь. Мы должны вырезать ее, невзирая ни на какой риск. Иначе она начнет расти. Она разрастется подобно наихудшей опухоли и подведет всех нас - каждого человека, рожденного в этой огромной и прекрасной стране - под угрозу. Итак, я говорю вам: Мы вырежем - мы обязаны вырезать - эту болезнь, где бы она ни была. Спасибо.

Ну вот и всё. Вот он и закончил. Он опрокинул нас, каждого из нас, колеблющихся в ожидании, и теперь мы льемся в его сторону, плывем на волне звука, криков и аплодисментов. Лина хлопает вместе со всеми, пока не начинают гореть ладони; она продолжает хлопать, пока они не онемели. Половина зала встает, вскрикивая.

Кто-то начинает скандировать: "СНДА! СНДА!" И скоро мы все напеваем: оглушающий, сворачивающий уши грохот. В определенный момент Томас присоединяется к сыну на сцене, и они стоят торжественно, плечом к плечу - один светлый, другой темный, как две стороны луны - наблюдая, как мы аплодируем, скандируем и одобрительно шумим.

Они это луна, а мы - приливы и отливы, их течение; и под их руководством мы начисто смоем все болезни и заразу в мире.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/25587/92709

Переводчики: tigra_du, LinkeLinke, Rosalie526, Dauntless

Linda_Antares, My_Dear_Eternity, Kayo, nutellka

MuuuRka