Готовый перевод PANDEMONIUM By Lauren Oliver / Пандемониум (ПЕРЕВОД ЗАКРЫТ В СВЯЗИ С ОФИЦИАЛЬНЫМ ВЫХОДОМ КНИГИ): 5 глава (Now)

После встречи СНДА, я выхожу в потоке людей на рассеянный весенний свет. Энергия все еще там, пульсирует через всех нас, но на солнце, в прохладе кажется внушительнее, острее: желание уничтожать.

Несколько автобусов ждут на обочине, а очередь к ним уже выстроилась с самого верха лестницы Джавитс Центра. Я прождала полчаса, и уже видела три проехавших автобуса, когда поняла, что оставила в зрительном зале свою перчатку. Я еле удерживаюсь, чтобы не чертыхнуться. Я нахожусь среди Излеченных, окружена ими, и не хочу выражать никаких эмоций.

Всего двадцать человек отделяет меня от начала очереди, и на какой-то момент я решаю не возвращаться за перчаткой. Но минувшие шесть месяцев четко показали мне, что значит нужда: в Дебрях расточительность считалась грехом и это определенно плохая примета. Сегодня расточительность, завтра нужда - еще одна любимая мантра Вороны.

Я выхожу из очереди, ловя озадаченные и хмурые взгляды, и поднимаюсь обратно по лестнице к стеклянным дверям. Регулятор, который заведовал детектором, ушел, но оставил включенным радио, полупустую чашку кофе и лежащую рядом крышку. Женщина, проверявшая мою ИД-карту, также исчезла, а переносной столик очистили от рекламных листовок СНДА. Верхние лампы уже выключили, и зал теперь кажется еще более огромным, чем раньше.

Войдя в открытые двери аудитории, я на мгновение теряю ориентацию. Вдруг я вижу заснеженную горную вершину, словно падаю на нее сверху. Картина огромна, она транслируется на экран, на котором ранее было лицо Джулиана Финемана. Но в комнате темно и изображение кажется резким и ярким. Я могу различить кольцо деревьев, похожих на черную шерсть, у ее подножья, и острые пики их вершин, увенчанные белыми кружевными шапками. У меня перехватывает дыхание. Это великолепно.

Затем картинка меняется. Теперь я смотрю на бледный, песчанный пляж и плещущийся сине-зеленый океан. Я делаю несколько шагов вперед, справляясь со слезами. Я не видела океан с тех пор, как сбежала из Портленда.

Картинка меняется снова. Сейчас экран полон огромных деревьев, вздымающихся в небо, которое едва проглядывает сквозь гущу толстых ветвей. Солнечный свет, льющийся под острым углом, пронизывает красноватые стволы и подлесок из зеленого искривленного папоротника и цветов. Я делаю еще один шаг вперед - зачарованно, покорно - и натыкаюсь на один из складных металлических стульев. С переднего ряда тотчас же вскакивает человек, и на экран падает тень силуэта, затеняя часть леса. Потом экран белеет и включается свет, а силуэт оказывается Джулианом Файнманом. В руке он держит пульт управления.

- Что ты тут делаешь? - спрашивает он требовательно. Очевидно, я застала его врасплох. Не дожидаясь ответа, он добавляет: - Собрание окончено.

Я чувствую, что за агрессией скрывается что-то еще - смущение. И я понимаю, что это секрет Джулиана Финемана: он сидит в темноте, представляя себя в других местах. Он рассматривает прекрасные картины.

Я так удивлена, что едва могу выдавить из себя ответ: - Я...я потеряла перчатку.

Джулиан отводит от меня взгляд. Я вижу, как его пальцы стискивают пульт управления. Но, когда его глаза снова скользят по мне, самообладание и спокойствие возвращаются к нему.
- Где ты сидела? - спрашивает он меня. - Я помогу тебе отыскать ее.

- Не надо, - восклицаю я слишком громко. Я все еще не отошла от шока. Атмосфера между нами кажется напряженной и нестабильной, как это было на собрании. Какая-то ноющая боль внутри меня - эти картинки, океан, увеличенный на огромном экране, вызывает во мне такое чувство, как будто я могла бы перенестись сквозь пространство и очутиться в том лесу, могла бы слизывать снег с горной вершины, как взбитые сливки с ложки. Я бы хотела попросить его снова выключить свет и показать картинки.

Но это Джулиан Файнман, он олицетворяет собой все то, что я так ненавижу, и я ни о чем не буду просить его.

Я быстро поднимаюсь туда, где сидела. Все это время Джулиан наблюдает за мной, но не двигается с места - он стоит там же, перед белым экраном, абсолютно спокойный. И только его глаза подвижные, живые. Я чувствую его взгляд на своей шее, на спине, скользящим по волосам. Я быстро нахожу свою перчатку и, сгребая ее с пола, поднимаю вверх, чтобы показать Джулиану.

- Нашла, - говорю я, тщательно избегая смотреть ему в глаза. И быстро начинаю двигаться к выходу. Он останавливает меня вопросом.

- Долго ты здесь стояла?

- Что? - я снова разворачиваюсь и гляжу на него. Теперь его лицо ничего не выражает и по нему ничего нельзя прочесть.

- Как долго ты была здесь? Сколько картинок увидела?

Я колеблюсь, раздумывая, вдруг это какая то проверка. - Я видела гору, - отвечаю наконец.

Он смотрит себе под ноги, потом опять встречается со мной взглядом. Даже на таком расстоянии я потрясена тем, какие ясные у него глаза. - Мы ищем крепости, - говорит он, потирая подбородок, как будто ждет, что я буду спорить с ним, - Лагеря Изгоев. Мы применяем все виды наблюдательной техники.

Итак, еще один факт: Джулиан Файнман лжец.

В то же время, это - знак прогресса, что такой, как Джулиан вообще может говорить об этом. Еще год назад считалось, что Изгои даже не могут даже существовать. Нас убеждали в том, что их истребили во время блицкрина. Мы были частью мифа, как единороги или оборотни.

Это было до Инцидентов, до того, как сопротивление начало набирать силу, и нас стало невозможно игнорировать.

Я заставляю себя улыбнуться. - Я надеюсь, что вы найдете их, - говорю. - Надеюсь, что вы найдете каждого из оставшихся.

Джулиан кивает.

И, когда я уже разворачиваюсь, добавляю: - До того, как они найдут вас.

Его голос звучит резко: - Что ты сказала?

Я бросаю на него взгляд через плечо: - До того, как они найдут нас, - отвечаю я, и проталкиваюсь через двери, оставляя их, покачиваясь, закрываться за мной.

К тому времени, как я возвращаюсь в Бруклин, солнце уже зашло. В квартире холодно. Тени вытянуты, и одинокая лампа освещает холл. В почтовом ящике лежит тонкая стопка писем.

НИКТО НЕ БУДЕТ В БЕЗОПАСНОСТИ, ПОКА НЕ ИСЦЕЛЯТ КАЖДОГО, гласит надпись на первом конверте, аккуратно напечатанная над нашим адресом. И ниже: ПОЖАЛУЙСТА, ПОДДЕРЖИТЕ СНДА.

Рядом с почтовыми ящиками находится маленький серебряный лоток, предназначенный для наших документов. В нем лежат две ИД-карты: Ребекка Энн Шерман и Томас Клайв Шерман - на обеих фотографиях запечатлены серьезные люди, смотрящие прямо перед собой. У Ребекки угольно-чёрные волосы, с невероятно ровным пробором, и большие карие глаза. У Томаса же волосы настолько короткие, что невозможно определить какого они цвета. Его глаза полузакрыты, как если бы он собирался заснуть.

Под их ИД-картами лежат аккуратно скреплённые документы. Если пролистать их, то можно узнать все данные, относящиеся к Ребекке и Томосу: дата и место их рождения, кто их родители, бабушки и дедушки, их зарплату, школьные оценки, случаи неподчинения, их итоговые баллы, дату и место их свадебной церемонии, все предыдущие адреса.

Конечно, на самом деле Ребекка и Томас не существуют, как и Лина Морган Джонс: серьёзная худолицая девушка на фотографии своих документов. Моя ИД-карточка лежит рядом с карточкой Ребекки. Нельзя определить, когда будет следующий рейд или перепись. И это лучше, чем копаться в поисках своих документов. На самом деле, лучше всего, если никто и никогда не придет что-то выискивать здесь.

Я поняла одержимость Вороны идеальным порядком в Дебрях, только когда переехала в Нью-Йорк: внешняя сторона должна выглядеть правильно. Она должна быть гладкой. На ней никогда не должно быть никаких крошек.

Только в этом случае не остаётся никаких следов.

Шторы в гостиной задернуты. Это удерживает жару в доме, зато спасает от глаз соседей, регуляторов, проезжающих патрулей. В Зомбиленде кто-то всегда подсматривает. Людям больше нечем заняться. Они не думают. Они не чувствуют ни страсти, ни ненависти, ни печали; они не чувствуют ничего, кроме страха и желания контролировать. Поэтому они подсматривают, суют нос в чужие дела и убивают время.

В конце квартиры расположена кухня. Над столом на стене висят фотографии Томаса Финемана и Кормака Ти Холмса, ученого, прославившегося проведением первого в истории удачного излечения.

За духовкой небольшая ниша, используемая в качестве кладовой. Она вся заполнена полками, до отказа забитыми едой. Сложно забыть о том, как долго мы голодали, и все мы - те, кто знает - в тайне собирают еду. Мы кладем батончики мюсли в сумки, а пакетики с сахаром - в карманы.

Никогда не знаешь, когда снова придется голодать.

Одна из трех стен кладовой, в действительности, является скрытой дверью. За ней, легко отворяемой, показывается грубо сколоченная деревянная лестница. У ее основания неясно мерцает свет, я слышу стаккато голосов. Ворона и Гвоздь борются - в чем нет ничего необычного - и слышно, как Гвоздь восклицает звонким от боли голосом: - Я все же не понимаю, почему мы не можем быть честными друг с другом. Нам положено быть на одной стороне.

Ворона резко отвечает: - Ты знаешь, что это нереально, Гвоздь. Это для нашей же пользы. Ты просто должен доверять мне.

- Но ты сама не доверяешь...

Его голос резко обрывается, когда я захлопываю за собой дверь, немного более шумно, чем обычно, поэтому они понимают, что я здесь. Я терпеть не могу, когда они дерутся - я никогда не слышала, чтобы взрослые люди дрались, пока не попала в Дебри - хотя, со временем, я почти привыкла к этому. Мне пришлось. Такое ощущение, что они постоянно о чем-нибудь препираются.

Когда я спускаюсь по лестнице, Гвоздь поворачивается и проводит ладонью по глазам. Ворона отрывисто произносит: - Ты опоздала. Собрание закончилось несколько часов назад. Что-то случилось?

- Я пропустила первый рейс автобуса. - и, пока Ворона не начала читать нотации, быстро добавляю. - Моя перчатка пропала, поэтому мне пришлось вернуться за ней. И я разговаривала с Джулианом Файнманом.

Ты - что делала? - вскрикивает Ворона, а Гвоздь вздыхает и потирает лоб.

- Всего лишь на минутку, - я уже хотела рассказать им о картинках, но в последнюю секунду передумала. - Это было прикольно. Ничего же не случилось.

- Лина, это совсем не прикольно. - говорит Гвоздь. - Что мы тебе говорили? Здесь всё находится под наблюдением радаров.

Мне временами кажется, что Гвоздь с Вороной играют свои роли Томаса и Рейчел - строгих опекунов - слишком серьезно, и я с трудом удерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

- Да ничего особенного не было, - настаиваю я.

- Нет, это очень даже серьезно. Неужели до тебя не доходит? Мы...

Ворона перебивает его: - Да все она понимает. Она слышала это уже тысячу раз. Дай ей передышку, о'кей?

Так пристально смотрит на нее молча в течении секунды,его губы плотно сжаты.Рейвен встречает его взгляд не колеблясь. Я знаю-они сердятся из-за других вещей,не только из-за меня-но все равно я чувствую ужасную вину.Я делаю все только хуже.

"Ты невероятна",-говорит Так. Я не думаю что он бы хотел что я это услышала.

Проскочив мимо меня, он взбегает по лестнице.

- Ты куда собрался? - требовательно спрашивает Ворона, и на секунду какое-то чувство мелькает в ее глазах - желание или страх. Но оно пропадает раньше, чем я успеваю его распознать.

- На улицу, - не останавливаясь, отвечает Гвоздь. - Здесь внизу мало воздуха. Мне нечем дышать. - Он протискивается в кладовую и закрывает дверь на верху лестничного проема, оставляя нас с Вороной в одиночестве.

Секунду мы стоим в тишине. Затем Ворона выдавливает из себя улыбку. - Не обращай на него внимания, - говорит она, - ты же знаешь Гвоздя.

- Ну да, - отвечаю, чувствуя себя неловко. В воздухе витает напряжение после борьбы; Гвоздь был прав. Подвал кажется мрачным и тесным, хотя, обычно, это мое любимое место в доме, тайное убежище, как и для Гвоздя с Вороной. Это единственное место, где мы можем вылезти из чужой шкуры, отбросить поддельные имена и выдуманное прошлое.

По крайней мере, эта комната чувствуется обитаемой. Наверху же помещения заставлены обычными, стандартными вещами, и выглядит и пахнет все, как в обычном доме. Но, даже отделенный от подвалов какими-то дюймами, дом все равно кажется неживым.

По сравнению с порядком верхних комнат, подвал - это просто катастрофа. Ворона не успевает чистить и подбирать так же быстро, как Гвоздь умеет накапливать и разбрасывать. Книги - настоящие, запрещенные, порядком потрепанные - свалены в стопки везде и всюду. Гвоздь собирает их. Нет, даже больше - он копит их, точно так же, как другие из нас запасаются едой. Я пробовала почитать какие-то из книг, просто чтобы узнать, как оно было до исцеления, до всех этих ограждений. Но у меня заныло сердце, когда я попыталась представить то, что там написано: вся та свобода, те чувства и жизнь представлялись настолько живо, что тяжело было думать о них так много.

Алекс любил книги. Он был первым, кто познакомил меня с поэзией. И это еще одна из причин, почему я больше не могу читать.

Ворона вздыхает и начинает собирать бумаги, разбросанные на шатком деревянном столике посреди комнаты.
- Этот чертов митинг, - произносит она, - из-за него все стали раздражительными.

В чём проблема - спрашиваю я.

Она отмахивается от вопроса: - Все как обычно. Эти слухи о беспорядках. В подполье шепчутся, что Мусорщики попытаются устроить нечто грандиозное. Но это пока не подтвержденная информация.

В голосе Вороны слышатся жесткие нотки. Я не люблю даже произносить это слово - Мусорщики. Оно оставляет плохой привкус во рту, что-то гнилое и противное. Все мы - и Изгои, и сопротивление - ненавидим Мусорщиков. Они запятнали нашу репутацию. И всем теперь ясно, что они разрушают, да уже почти разрушили многое из того, чего мы так долго старались достичь. Мусорщики такие же Изгои, как и мы, но за их деятельностью не стоят никакие идеи. Мы жаждем сломать преграды и избавить людей от Исцеления. А они уничтожают все кругом - сжигают в пепел, крадут и убивают, и повергают мир в пламя огня.

Я сталкивалась с группой Мусорщиков только однажды, но до сих пор вижу кошмары про них.

- У них ничего не выйдет с этим делом, - я пытаюсь выглядеть уверенно, произнося эти слова. - Они же не организованы.

Ворона пожимает плечами:
- Я надеюсь, нет, - она складывает книги стопкой, проверяя, чтобы их корешки были на одной линии. На миг я чувствую прилив грусти по отношению к ней: находиться в такой неразберихе, раскладывать книга, как будто это что-то значит, как будто это может помочь.

Я могу чем-то помочь?

Не переживай насчёт этого - Ворона улыбается мне натянутой улыбкой - Это моя работа, окей?

Это ещё одна коронная фраза. Как и убеждение в том, что прошлое мертво, она становится чем-то вроде мантры. Я переживаю, ты делаешь то, что я говорю. Нам всем нужны мантры, я полагаю, - утверждения, помогающие нам жить дальше.

- Ладно.- Секунду мы просто стоим там. Это странно. В какой-то степени Ворона стала для меня семьей, в любом случае, она мне ближе всех, но с другой стороны, мне приходит в голову, что сейчас я знаю ее не лучше, чем в августе, когда она нашла меня. Я все еще не знаю, что за человеком она была до того, как попала в Дебри. Она закрыла эту часть себя, спрятала подальше в недостуное место.

- Пошли, - говорит она, кивая головой в строну лестницы. - Уже поздно. Тебе нужно съесть что-нибудь.

Поднимаясь по лестнице, я провожу пальцем по металлической пластине, которую мы прикрепили на стену. Мы обнаружили ее в Дебрях, наполовину зарытую в грязи и слякоти, во время переселения, в момент, когда мы все были близки к смерти, измученные и голодные, больные и замерзающие. Брэм был единственным, кто заметил ее, и, как только он поднял ее из земли, солнце проглянуло сквозь плотные облака, и металл внезапно вспыхнул белым, чуть не ослепив меня, и я едва смогла прочесть слова, выбитые под номером.

Старые слова,слова которые почти сломили меня.

Живи свободным или умри.

Четыре слова. Двадцать букв. Кочки, выбоины, сучки под кончиками пальцев.

Другая история. Мы так отчаянно за нее цепляемся, что наша вера превращает её в истину.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/25587/95679

Переводчики: tigra_du, ntsvet09, Northernwind, Cassandra_SH

frolovaviki, pluvieuse