Готовый перевод PANDEMONIUM By Lauren Oliver / Пандемониум (ПЕРЕВОД ЗАКРЫТ В СВЯЗИ С ОФИЦИАЛЬНЫМ ВЫХОДОМ КНИГИ): 7 глава (Now)

Утро перед митингом не по сезону тёплое.

Настолько, что на земле осталось совсем немного снега, с крыш по желобам весело стекают ручьи, и капает с уличных фонарей и ветвей деревьев.

Солнце ослепляет ярким светом. Поверхность луж выглядит как отполированный металл, великолепно все отражая.

Ворона с Гвоздем тоже присутствуют на демонстрации, хотя и проинформировали меня, что, конечно, не будут стоять рядом со мной. Мне нужно будет постоянно держаться ближе к сцене.

Я должна наблюдать за Джулианом, вплоть до того, как он, следуя во главе колонны, подойдет к мемориалу Колумбия. Там он будет исцелен.

- Не спускай с него глаз, что бы ни случилось, - наставляла меня Ворона, - не смотря ни на что, о'кей?

- Почему? - спрашиваю я, зная, что ответ не получу. Несмотря на то, что я официально вхожу в состав сопротивления, мне мало что известно об их работе, и о том, что нам положено делать.

- Потому, - отвечает она, - делай, как я говорю.

Отвернувшись, одними губами я повторяю ее последние слова, так что она не видит этого.

Весьма необычно, но на автобусных остановках длинные очереди. Два регулятора распределяют кому в каком автобусе ехать. Вороне, Гвоздю и мне достался пятый маршрут, независимо от того, когда он подойдет.

Число автобусов и водителей сегодня увеличено в четыре раза. Двадцать пять тысяч людей желают попасть на демонстрацию; из них - около пяти тысяч членов СНДА, и тысячи зрителей и зевак.

Также здесь будут присутствовать группы, выражающие протест деятельности СНДА и идее о процедуре в раннем возрасте. В их числе множество научных организаций.

Они высказываются, что процедура недостаточно безопасна для детей и может привести к огромным социальным дефектам - к нации идиотов и уродов.

СНДА утверждает, что оппозиция чрезмерно осторожничает. Польза, говорят они, намного превышает риск.

А если уж появится необходимость, мы расширим тюрьмы и запрем в них больных, вне поля зрения.

- Двигаемся, двигаемся, - впереди стоящий регулятор направляет очередь к автобусам.

Мы продвигаемся, показываем ИД-карты и, проводя ими через устройство, садимся в транспорт. Эта картина напоминает мне стадо овец - головы опущены, движение вперед.

Ворона и Гвоздь не разговаривают, они, кажется, снова спорят. Я ощущаю высокое напряжение между ними, и это вовсе не помогает мне избавиться от страха.

Ворона находит два свободных места в конце салона, но Гвоздь, к удивлению, держится рядом со мной.

- Что ты делаешь? - спрашивает Ворона, наклоняясь вперед. Ей приходится сдерживаться, чтобы говорить тихо. Исцеленные не имеют привычки ссориться, это одно из преимуществ процедуры.

- Я хочу быть уверен, что с Линой все в порядке, - ворчит в ответ Гвоздь. Он дотягивается до моей руки и пожимает ее быстрым движением. Женщина, сидящая напротив, смотрит на нас с любопытством.
- Ты как?

- Нормально, - говорю я, но голос звучит подавлено. Еще утром я так не нервничала, но Ворона и Гвоздь разволновали меня.

Определенно, их что-то беспокоит, и я даже догадываюсь, что именно: должно быть, они уверены в правдивости слухов о Мусорщиках. Они думают, что Мусорщики собираются устроить беспорядки, каким-то образом сорвать демонстрацию.

Даже поездка через Бруклинский мост не создает обычного успокаивающего эффекта. Мост, впервые за все время, забит транспортом: личными машинами и автобусами, доставляющими людей на демонстрацию.

Моя тревога усиливается, когда мы приближаемся к Таймс Сквер. Никогда в своей жизни я не видела столько народу. Нам приходится выйти на 34-й улице, так как автобусы не могут продвинуться ни на дюйм дальше. Улицы буквально кишат людьми: огромное пятно лиц, разноцветные потоки.

Регуляторы - как добровольцы, так и официальные - одеты в безупречно чистую униформу. Представители вооруженной охраны растянулись в ряд и неподвижно смотрят перед собой, похожие на игрушечных солдатиков, построенных и готовых маршировать. Только у этих солдатиков огромные ружья, стволы которых блестят на солнце.

Как только я вклиниваюсь в толпу, меня начинают давить и толкать со всех сторон. Хотя Ворона с Гвоздем находятся позади меня, на несколько минут я исчезаю из поля их зрения, пока поток людей течет мимо нас.

Теперь я понимаю, почему они проинструктировали меня заранее. Не было бы никакой возможности держаться у них на виду.

Ужасающе шумно. Регуляторы свистят в свистки, управляя движением толпы, а откуда-то издалека до меня доносятся барабанный бой и скандирование.

Официально демонстрация не начнется еще в течение двух ближайших часов, но даже сейчас я могу различить ритм слов СНДА: Вместе мы в безопасности и ничего не желаем зря...

Медленно мы продвигаемся на север, зажатые со всех сторон в бесконечной, глубокой пропасти между высотными зданиями. На некоторых балконах собрались зеваки, наблюдающие за зрелищем.

Я вижу сотни развевающихся белых знамен - знаки поддержки СНДА; и лишь несколько изумрудно-окрашенных - знаки оппозиции.

- Лина! - я оборачиваюсь. Гвоздь проталкивается сквозь людскую массу и вкладывает зонтик в мою руку, - вроде бы дождь обещают.

Небо безупречного цвета - бледно-голубое, пересеченное тончайшими облачками, подобно завиткам седины в волосах.
- Я не думаю.., - пытаюсь что-то сказать, но он перебивает меня.

- Просто возьми, - говорит он, - доверься мне.

- Спасибо, - я стараюсь, чтобы голос звучал благодарно. Это необычно, но Гвоздь вдруг задумался.

Он колеблется, покусывая уголок губы. Я иногда вижу его таким, когда он, сидя в квартире, бьется над паззлом и не может собрать все кусочки воедино.

Я думаю, вот сейчас он скажет мне что-то - ну же, дай мне совет - но в последний момент говорит лишь:
- Мне нужно выцепить Ребекку, - он заикается, совсем чуть-чуть, когда произносит официальное имя Вороны.

- О'кей.
Мы почти потеряли ее из виду. С трудом заталкиваю зонтик в свой рюкзак и получаю неодобрительные взгляды от окружающих меня людей - вздохнуть почти не хватает места, не то, что для маневров с рюкзаком. Внезапно мне приходит в голову, что у нас нет никакого плана, как быть после окончания демонстрации. Я даже не знаю, где нужно встречаться с Вороной и Гвоздем.

- Слушай... - я поднимаю глаза, но Гвоздь уже исчез. Вокруг только не известные мне лица. Я полностью окружена незнакомцами. Делаю оборот вокруг себя и получаю удар под ребра. Это регулятор дотянулся до меня и подталкивает вперед своей дубинкой.

- Ты задерживаешь остальных, - монотонно произносит он, - Двигайся.

Мою грудь словно сжимает тисками. Я приказываю себе дышать, беспокоиться не о чем. Это почти, как очередное собрание СНДА, только больше.

После 38-й улицы мы наталкиваемся на баррикады. Нам приходится растянуться в линию, пока полицейские обыскивают и осматривают каждого портативными детекторами.

Они проверяют даже наши шеи - не исцеленные будут находиться в специально отгороженном секторе во время демонстрации - и сканируют наши ИД-карты. К счастью, они не высвечивают каждую по ПС, Правоохранительной Системе.

Тем не менее, эта задержка отняла у меня около часа времени. По ту сторону охранных баррикад добровольцы раздают антибактериальные салфетки: небольшие белые пакетики с логотипом СНДА.

ЧИСТОТА - ЗАЛОГ БЛАГОЧЕСТИЯ.
БЕЗОПАСНОСТЬ СКЛАДЫВАЕТСЯ ИЗ ДЕТАЛЕЙ.
СЧАСТЬЕ ДОСТИГАЕТСЯ СИСТЕМОЙ.

Я позволяю седовласой женщине вложить пакетик в мою ладонь.

И вот, я, наконец, на месте. Здесь барабаны стучат неистово громко, а скандирование по-прежнему повторяется по кругу, подобно шуму прибоя на побережье.

Как-то я видела фото Таймс Сквер: до исцеления, до всех тех ограждений, которыми нас заперли изнутри. Гвоздь нашел его рядом с убежищем Спасенные, в Нью-Джерси, у реки, протекающей через Нью-Йорк.

Нас приютили там, пока мы ожидали прибытия поддельных бумаг. Однажды Гвоздь обнаружил целый альбом с фотографиями, в отличном состоянии. Он был спрятан под грудой известняка и обугленной древесины.

Вечерами, я перелистывала его и представляла, что все эти фотографии - эта жизнь друзей, парней и снятые украдкой смеющиеся сияющие лица - были моими.

Сейчас Таймс Сквер выглядит совсем иначе, чем тогда. По мере того, как я продвигаюсь вперед с толпой, дыхание перехватывает в горле.

Платформа, возвышающаяся подобно башне, была построена на одном из концов огромной открытой площади, под таким большим рекламным щитом, какого я не видела ни разу в своей жизни. Вся его поверхность замазана цветами СНДА: красно-белые поля, слегка трепещущиеся на ветру.

Одна реклама представляет Объединенный Храм Религии и Науки и изображает его главный символ: гигантскую ладонь, держащую молекулу водорода.

Другие символы - а их там дюжины, огромные ярко-белые стены - сильно стерты, и невозможно догадаться, что же они рекламировали. Но на одном я, кажется, могу разглядеть след призрачной улыбки.

И, конечно же, все фонари погашены.

Фотография, которую я видела на Таймс Сквер, была сделана ночью, однако, это мог быть и день: я никогда в жизни не видела столько света, даже не могла представить.

Огни сверкают, блестят и вспыхивают безумными красками, заставляя меня подумать о тех мельтешащих пятнах, которые появляются после того, как ты случайно взглянул прямо на солнце.

Лампочки все еще здесь, но они темные. На многих из них пристраиваются голуби, усаживаясь между затемненными лампами.

Нью-Йорк и его города-братья принудительно контролируют подачу электричества, как это делали и в Портленде - невзирая на огромное число машин и автобусов, затемнение улиц проводится все жестче и чаще. Просто людей становится больше, и на всех тока не хватает.

Помост снабжен микрофонами и креслами, позади него огромный экран, похожий на тот, что СНДА использовали на собраниях. Люди в униформах корректируют мелкие организационные неувязки. Именно там будет сидеть Джулиан; может быть, я как-то смогу подобраться к нему поближе.

Медленно, но настойчиво, я продираюсь сквозь толпу. Мне приходится бороться и работать локтями, просить прощения каждый раз, когда кого-нибудь толкаю. Даже если бы у меня было пять ног, вместо двух, это ничем не помогло бы. Здесь просто нет свободного места между телами - никакой лазейки, чтобы проскользнуть.

Во мне растет тревога. Если Мусорщики действительно придут - или что-то пойдет не так - бежать будет некуда. Мы будем пойманы в ловушке, как звери. Люди затопчут друг друга в попытке выбраться. Начнется паника.

Но Мусорщики не придут. Они не посмеют. Ведь это слишком опасно. Здесь много полицейских, много регуляторов и очень много оружия.

Я расчищаю оставшийся путь к местам на открытых трибунах, где сидят члены СНДА по защите молодежи: девушки и юноши, конечно, на разных отгороженных рядах, и все они стараются не глядеть друг на друга.

И вот, я стою у подножия помоста. Платформа, должно быть, находится на высоте десяти или двенадцати футов. Ряд крутых деревянных ступенек соединяет выступающих с землей.

У основания лестницы собралась группа людей. Я различаю Томаса и Джулиана Файнманов внутри сплошного пятна телохранителей и полицейских.

Отец с сыном одеты одинаково. Волосы Джулиана приглажены назад, и только за ушами остались вьющиеся пряди. Он перемещается мелким шагом, очевидно, пытаясь успокоить свои нервы.

Я спрашиваю себя, что в нем такого важного - почему Ворона и Гвоздь наказали мне не спускать с него глаз? Конечно, он стал символом СНДА - жертвой во имя безопасности народа - но мне интересно, представляет ли он собой дополнительную угрозу?

Я вспоминаю, что он сказал тогда, на собрании: "Мне было девять, когда я узнал, что умираю".

Интересно, каково это - медленно умирать.

Интересно, каково это - умирать быстро.

Я вонзаю ногти в сжатые ладони, чтобы прогнать воспоминания прочь.

С помоста доносится барабанная дробь, в той его части, которая скрыта с глаз толпы. Наверно, там марширует целый оркестр.

Скандирование набирает силу, уже каждый подключился, и вся толпа подсознательно вошла в ритм. Вдалеке я различаю иной ритм, бессвязное стаккато: СНДА опасно для всех... Лечение призвано защищать, но не вредить...

Диссентеры - несогласные. Должно быть, они сосредоточены в другом месте, подальше от помоста.

Громче, громче, громче. Скоро эти крики заглушат все остальные звуки. И я присоединяюсь, позволяю своему телу отдаться ритму, почувствовать гул, исходящий от этих тысяч людей, ощутить жужжание, пробегающее по моим ногам к груди.

И, хотя я не верю ничему - ни словам, ни причине, ни людям, окружающим меня - все равно это потрясает меня: волна, приходящая из толпы, электричество, ощущение власти.

Опасный.

Как только скандирование достигает своего пика, Томас Файнман отделяется от группы телохранителей и поднимается на помост, перешагивая через две ступени сразу. Ритм разделяется на волны криков и хлопков в ладоши.

Белые флаги и знамена появляются отовсюду, развернутые, полощущиеся на ветру. Некоторые выпущенные в СНДА. Другие люди просто размахивают длинными лентами из ткани. Кажется, что Таймс Сквер заполнена тонкими белыми щупальцами.

- Спасибо вам! - произносит Томас Файнман в микрофон. Его голос перекрывает все наши шумы; потом раздается резкий скрежет, как будто кто-то заскулил.

Файнман вздрагивает, накрывает ладонями микрофон и отклоняется в сторону, бормоча кому-то инструкции. На изгибе шеи отлично видна отметка о проделанной процедуре. Треугольный шрам многократно увеличен на видео экране.

Я перевожу взгляд на Джулиана. Он стоит со скрещенными руками, закрытый стеной телохранителей, и глядит на отца. Должно быть, ему холодно - на нем лишь костюмный жакет.

- Спасибо, - вторая попытка Томаса Файнмана. И, когда в ответ не слышно посторонних шумов, он добавляет: - Теперь гораздо лучше, друзья...

Вот тогда-то все и начинается.

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

Три миниатюрных взрыва, похожие на те фейерверки, что мы запускали на Восточном балу в день четвертого июля.

Один крик, высокий и отчаянный.

А потом - сплошной шум.

Фигуры в черном появляются из ниоткуда, отовсюду. Они взбираются по сточным трубам, материализуются из-под земли, принимают форму за едким дымом. Они роятся, как пауки, спускаясь по длинным черным веревкам со стен зданий.

Они вклиниваются в толпу, размахивая сверкающими острыми клинками, срывают кошельки и срезают ожерелья с шей, выдергивают кольца с пальцев. Крушат и крушат.

Мусорщики. Мой желудок скручивается. Дыхание перехватывает в горле.

Люди толкают и пихают, отчаянно пытаясь найти выход. Но Мусорщики окружили нас.

- Вниз, вниз, вниз!

Воздух наполняется оружейными выстрелами. Полиция открыла огонь. Один Мусорщик проделал только половину пути вниз по стене здания.

В его затылке взрывается пуля. Отрывисто вскрикнув, он повисает на конце веревки, легко покачиваясь на ветру. Каким-то образом одно из знамен СНДА запутывается в его экипировке. Я вижу, как по белой ткани медленно расплывается пятно крови.

Я в кошмарном сне. Я в прошлом. Этого не происходит.

Кто-то толкает меня сзади, и я растягиваюсь на тротуаре. Кусок бетона приводит меня в сознание. Люди в панике бегают туда-сюда, и я резко уворачиваюсь от пары тяжелых ботинок.

Я должна встать на ноги.

Я пытаюсь подняться, но меня снова пинают на землю. На этот раз из меня вылетает весь дух, и я ощущаю чей-то вес на своей спине. Неожиданно, от страха во мне активизируются энергия и сосредоточенность. Мне нужно подняться.

Одно из полицейских ограждений почти снесено, передо мной валяется кусок расколотого дерева. Я хватаю его и наношу удар назад, на давящую тяжесть, на людей, на панику. И чувствую, как дерево сталкивается с чьими-то ногами, с мышцами и кожей.

На краткий миг я ощущаю, что тяжесть сдвигается, становится легче. Я тут же вскакиваю на ноги и бегу к помосту.

Джулиан исчез. А ведь мне положено следить за ним. И неважно, что произошло.

Пронзительный крик. Запах огня.

Потом я обнаруживаю его слева от меня. Его подталкивают ко входу в одно из старых метро. Как и все остальные входы, он закрыт листом фанеры. Но, когда Джулиан приближается, один из телохранителей шагает вперед и толкает фанеру внутрь.

Не препятствие. Дверь.

Они исчезают, и деревянный лист, покачиваясь, закрывается опять.

Перестрелки усиливаются. Большая волна криков. Мусорщик погибает, только начав свой спуск.

Он натыкается на балкон и падает прямо в толпу внизу. Люди бросаются врассыпную подобно волне: руки, головы, перекошенные лица.

Я бегу ко входу в метро, где исчез Джулиан. Сверху я вижу ряд букв и чисел, их выцветшие очертания: H, Р, К, 1, 2, 3, 7.

Посреди всего этого переполоха и криков появляется какое-то ощущение уюта: отголосок прежнего мира, сигнал из другой жизни.

Я удивляюсь, неужели прежний мир был настолько хуже, чем теперешний - то время ослепительных огней, шипящего электричества и людей, любивших, не таясь - неужели они тоже кричали, задавливали друг друга до смерти и нацеливали оружие на соседей?

Из меня снова вышибают весь дух и опрокидывают на спину. Я приземляюсь на левый локоть и слышу треск. Меня окутывает дикая боль.

Надо мной маячит какой-то Мусорщик. Невозможно понять, мужчина это или женщина. Он весь облачен в черное, на лицо натянута лыжная маска, закрывающая даже шею.

- Отдай свою сумку! - грубо выкрикивает Мусорщик. Но рычание не может одурачить меня - это девчонка. Она пытается снизить тон, но ничего не выходит - под грубостью прорываются мелодичные нотки.

По какой-то причине, это вдруг разозлило меня. Да как она смеет! Я чувствую себя оплеванной ею. Устроила тут спектакль!

Я сажусь, медленно снимаю рюкзак со спины и чувствую небольшую боль, во все стороны расходящуюся от локтя до плеча.

- Давай, давай, поторапливайся! Она пританцовывает на месте и одновременно поигрывает длинным острым ножом, висящим на ремне штанов.

Мысленно я перебираю те предметы, которые лежат в сумке: жестяная фляжка для воды, пустая; зонт Гвоздя. Два пакетика мюсли. Ключи. Книга Тссс в твердом переплете. Гвоздь настоял, чтобы я взяла ее, и теперь мне это на руку. В ней около шестисот страниц.

Должна быть достаточно тяжелой. Я сжимаю лямки в правой руке, перехватываю их покрепче.

- Я сказала, пошевеливайся!

Мусорщица, потеряв терпение, наклоняется, чтобы перехватить сумку. И когда она делает это, я изо всех сил замахиваюсь, превозмогая боль в руке.

Сумка цепляет ее голову, с силой, достаточной для того, чтобы выбить из равновесия - девушка заваливается набок, жестко падая на землю. Я вскакиваю на ноги и дважды пинаю ее в ребра, когда она пытается ухватиться за мою лодыжку.

Священники и ученые правы насчет одной вещи: и сердцем, и телом мы мало чем отличаемся от животных.

Мусорщица стонет в два раза громче, я перепрыгиваю через нее, уворачиваюсь от полицейских заграждений, лежащих грудой развалин. Крики по-прежнему преобладают в окружающем меня шуме. Они уже превратились в громкий вопль, похожий на гигантскую сирену.

Я достигаю входа в старое метро. На секунду задерживаюсь, чтобы приладить деревянную дощечку к руке. Ее поверхность достаточно удобна, гладкая и нагретая солнцем - кусочек нормальности посреди остального безумия.

Еще один выстрел: я слышу глухой удар тела о землю позади меня. Опять крики.

Я наклоняюсь и толкаю: дверь, колеблясь, приоткрывается на несколько футов, являя за собой темноту и острый запах плесени.

Назад не оглядываюсь.

Снова толкаю дверь и на миг останавливаюсь, позволяя глазам привыкнуть к полумраку, прислушиваюсь, есть ли какие-то звуки или шаги. Ничего.

Внутри запах сильнее; пахнет старыми смертями, звериными костями и гнилью. Прикладываю куртку к носу и вдыхаю. Что-то слева методично капает, а в остальном все тихо.

Прямо передо мной лестница, усыпанная клочками бумаги, раздавленными пластиковыми стаканчиками, сигаретными окурками, слабо освещенная электрическими фонарями, похожими на те, что мы использовали в Дебрях. Должно быть, их установили здесь раньше.

С большой осторожностью я двигаюсь прямо к лестнице. Возможно, телохранители Джулиана могли услышать, как я открываю дверь. Может, они затаились, готовые наброситься на меня.

Я мысленно проклинаю детекторы металла и все эти сканеры. Я бы сейчас все отдала, чтобы иметь нож, отвертку, хоть что-нибудь.

Потом я вспоминаю про ключи. Снова стягиваю рюкзак с плеч. Когда я задеваю локоть, то от боли с шипением втягиваю воздух.

Я рада, что приземлилась на левый бок, иначе была бы совсем недееспособна, если бы ударила правую руку.

Я нахожу ключи на дне сумки, двигаясь мучительно медленно, поэтому шума должна производить не много. Зажимаю ключи в пальцах, как учил меня Гвоздь.

Это не самое хорошее оружие, но все же лучше, чем ничего. Потом начинаю спускаться по лестнице, рассматривая каждую тень на предмет движения, любое неожиданное очертание, возникающее в темноте.

Ничего. Все идеально неподвижно и очень тихо.

В конце лестницы появляется кабинка из темного стекла, до сих пор заляпанная пальцами. Позади нее ржавые турникеты, ведущие в туннель. Они похожи на крылья маленьких ветряных мельниц, которые украли и перенесли сюда.

Я переваливаюсь через один из них и мягко приземляюсь на той стороне. Отсюда множество туннелей исчезают в темноте, каждый помечен различными символами, буквами и числами.

Должно быть, Джулиан пошел по одному из них. Все они поглощены тенями: фонари не светят так далеко. Я решаю вернуться и исправить это дело, но тогда могу сильно задержаться.

И снова останавливаюсь и слушаю. Вроде бы ничего. Потом, кажется, слышу приглушенный стук в туннеле слева. Как только я начинаю идти в том направлении, все снова стихает.

Теперь я думаю, что шум только чудится мне, и я колеблюсь, расстраиваюсь, неуверенная, что же делать дальше. Очевидно, что я провалила свое задание - мое первое настоящее задание для нашего движения.

В то же время, учитывая атаку Мусорщиков, Ворона и Гвоздь не могут винить меня в том, что Джулиан улизнул. Я же не могла предсказать или быть готовой к тому хаосу.

Я решила, что лучше всего будет посидеть здесь пару часов, пока полиция не восстановит порядок, в чем я даже не сомневаюсь. Если понадобится, то я переночую здесь. А завтра буду думать, как вернуться в Бруклин.

Неожиданно, слева мелькает какая-то тень. Я резко крутанулась, ударяя кулаком, но попадаю только в воздух. Передо мной проносится огромная крыса, в дюйме от ботинок.

Затаив дыхание, я смотрю, как она углубляется в один из туннелей, длинный хвост тащится следом по грязи. Всегда ненавидела крыс.

Вот тогда-то я и слышу это, отчетливо и безошибочно: два глухих удара и протяжный стон, голос, выдыхающий "Прошу".

Голос Джулиана.

Мое тело покрывается мурашками. Страх туго окутывает мои внутренности. Голос доносится откуда-то снизу из туннеля.

Я откидываюсь на стену, вжимаюсь в нее, ощущая под пальцами мох и гладкую поверхность плитки. Медленно передвигаюсь, стараясь не издавать ни шороха и почти не дышать.

Каждые несколько шагов я останавливаюсь и прислушиваюсь, надеясь уловить другой звук, надеясь, что Джулиан еще что-нибудь скажет. Но единственное, что я слышу, это монотонное кап,кап,кап. Должно быть, где-то протекает труба.

И потом я вижу.

Человек свисает с решетки потолка, ремень туго затянут на его шее. Над ним вода конденсируется в металлической трубе, капая на пол туннеля. Кап, кап, кап.

Здесь так темно, что я не могу разглядеть лица мужчины - лишь небольшой луч серого света льется сверху - но, если судить по тяжести плеч, это один из охранников Джулиана.

У его ног, свернувшись в позу эмбриона, лежит другой охранник. В его спине лезвие с длинной ручкой.

Я спотыкаюсь, забывая быть тихой. Затем я снова слышу слабый голос Джулиана:
- Пожалуйста...

Мне страшно. Я не знаю, откуда исходит голос, не могу думать не о чем, кроме того, что надо бежать отсюда. Я бы хотела столкнуться с Мусорщиками лицом к лицу, а не в ловушке, как крыса, в темноте. Я не умру под землей.

Я бегу, не видя куда, держа руки перед собой, сначала я сталкиваюсь со стенами, но потом все же нахожу дорогу в центре туннеля. Паника делает меня неуклюжей.

Кап, кап, кап.

Пожалуйста, пожалуйста, выпустите меня отсюда. Мое сердце вот-вот взорвется, я не могу дышать.

Две черные фигуры стоят по обе стороны от меня, и я, поглощенная ужасом,представляю их двумя огромными черными птицами, раскрывающими крылья, чтобы окутать меня.

- Не так быстро, - произносит один из них. Он хватает меня за запястье. Ключи выпадают из моей руки. Затем жгучая боль и вспышки белого света.

Я погружаюсь в темноту.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/25587/97384

Переводчики: tigra_du, LinkeLinke, nutellka, JudyBoom

AsphodelStrike, pluvieuse, Dauntless, ramones