Готовый перевод PANDEMONIUM By Lauren Oliver / Пандемониум (ПЕРЕВОД ЗАКРЫТ В СВЯЗИ С ОФИЦИАЛЬНЫМ ВЫХОДОМ КНИГИ): 8 глава (Then)

Мияко, которая должна была быть одной из разведчиков, вместо этого попадает в комнату больных.

- Завтра же она встанет на ноги,- говорит Ворона, - Вот увидишь, она крепкая, как скала.

Но наследующий день ее кашель такой сильный, что мы слышим вибрацию от него даже через стены. Дыхание Мияко слабое и с мокротой. Она потеет, укутанная в несколько свитеров, хотя и кричит, что ей холодно, жутко холодно.

Она начинает кашлять кровью. Я замечаю сгусток в уголке ее рта, когда дежурю у постели.

Я очищаю кровь лоскутом ткани, но Мияко еще достаточно сильна и сопротивляется. От лихорадки у нее начинаются галлюцинации; она бьет по воздуху и бормочет.

Она не может долго стоять, даже если мы с Вороной поддерживаем ее. Она кричит от боли, и, в конечном счете, мы сдаемся. И только меняем простыни, когда она мочится в постель.

Я считаю, что нам нужно сжигать их, но Ворона настаивает на обратном. Той ночью я вижу, как она яростно скребет их в раковине, от обжигающе горячей воды поднимается пар. Ее предплечья ярко-красные, цвета сырого мяса.

Однажды ночью я просыпаюсь, и меня окутывает тишина, идеальная, холодная, усиленная темнотой. На одну секунду, находясь в тумане снов, я думаю, что Мияко стало лучше. Завтра она будет суетиться на кухне, поддерживая огонь.

Завтра мы будем вместе гулять, я буду смотреть, как она плетет силки своими длинными, тонкими пальцами. Когда она поймает мой взгляд, то улыбнется.

Но почему-то слишком тихо. Я поднимаюсь, узел страха туго скручивается в моей груди. Пол холодный.

Ворона сидит рядом с кроватью Мияко, уставившись в никуда. Ее волосы распущены, а колеблющиеся тени от свечи делают ее глаза похожими на бездонные ямы.

Глаза Мияко закрыты, и я могу точно сказать, что она мертва.

Желание рассмеяться - истерически и неуместно - рвется из моего горла. Чтобы подавить его, я говорю: - Она...?

- Да, - кратко отвечает Ворона.

- Когда?

- Я не знаю точно. Я ненадолго задремала. - она проводит ладонью по глазам. - А когда проснулась, она уже не дышала.

Меня бросает сначала в жар, а потом в холод. Я не знаю что сказать, поэтому немного постояла, стараясь не смотреть на тело Мияко: статуя, тень, исхудавшее от болезни лицо, кожа да кости.

Я могу думать только о ее руках, которые всего несколько дней назад искусно двигались на кухонном столе, когда она отбивала ритм, а Сара подпевала. Они были запачканы, но полны жизни - как крылышки колибри.

Я чувствую комок, вставший в моем горле. - Мне..мне так жаль.

Около минуты Ворона молчит, а потом:
- Я не должна была заставлять ее таскать воду. Она говорила, что плохо себя чувствует. Я должна была дать ей отдохнуть.

- Не надо винить себя, - быстро отвечаю я.

- Почему? - Ворона, наконец, глядит на меня. В эту минуту она выглядит очень молодой - дерзкой, упрямой, как моя кузина Дженни, когда тетя Кэрол призывала ее заняться домашними делами.

Я напоминаю себе, что Ворона молода - ей двадцать один, она всего на несколько лет старше меня. Дебри добавляют возраст.

Я задаюсь вопросом, сколько времени я продержусь здесь.

- Потому что это не твоя вина, - я не вижу ее глаз, и это заставляет меня нервничать. - Ты не можешь..не можешь так убиваться.

Тогда Ворона поднимается, сжимая свечу в руке.

- Сейчас мы по одну сторону забора, Лина, - говорит она устало, прохаживаясь, - Не забыла? Не нужно говорить мне, как себя чувствовать.

А на следующий день выпал снег. За завтраком, Сара тихо плачет, зачерпывая овсянку. Они были близки с Мияко.

Разведчики покинули убежище пять дней назад - Гвоздь, Охотник, Роуч, Бук, Лю и Белка - и взяли с собой лопаты, чтобы закапывать припасы. Мы же собираем разные кусочки металла и дерева, все, что может пригодиться для захоронения.

К счастью, снег идет слабо; к позднему утру мы откопали яму глубиной всего в полдюйма. Но, все равно очень холодно, и земля промерзла.

После получаса копания и рубки, у нас получилась немного более глубокая яма, а мы все, Ворона, Брэм и я, вспотели. Сара, Блю и остальные толпятся невдалеке, дрожа от холода.

- Это никуда не годится, - задыхаясь, говорит Ворона. Она откидывает загнутый кусок металла, который использовала взамен лопаты, пинком отправляет его скользить по земле. Потом отворачивается и заходит обратно в выкопанное углубление. - Нам придется сжечь ее.

- Сжечь? - слова вырываются прежде, чем я могу остановить их. - Мы не можем ее сжечь. Это же...

Ворона резко оборачивается, стреляя глазами. - Да? Тогда, что ты предлагаешь сделать? А? Хочешь оставить ее в комнате для больных?

Обычно, я отступаю, когда Ворона повышает голос, но в этот раз держу позиции. - Она заслужила захоронение. - говорю я, очень желая, чтобы голос не дрожал.

Ворона преодолевает расстояние между нами двумя широкими шагами.

- Это пустая трата сил, - шипит она, а я вижу, сколько в ней ярости и отчаяния. Вспоминаю слова, сказанные ею Гвоздю: Все останутся в живых. - А дополнительных у нас нет.

Она снова отворачивается от меня и громко, чтобы все слышали, объявляет: - Нам придется ее сжечь.

Мы заворачиваем тело в простыни, отстиранные Вороной. Возможно, еще задолго до этого она знала, для каких целей они будут использованы. Кажется, меня сейчас стошнит.

- Лина, - рявкает Ворона на меня слишком резко: - Возьми её за ноги.

Я слушаюсь. Ее тело тяжелее, чем кажется. Мертвая, она стала весить гораздо больше. Я зла на Ворону, так зла, что могу взорваться. Вот до чего мы тут опустились. Вот, чем мы стали в Дебрях: мы умираем от голода, заворачиваем своих друзей в старые, оборванные простыни, сжигаем их на улице.

Я знаю, что Ворона в этом не виновата - виноваты люди по ту сторону забора, это Они, зомби, те, с кем я когда-то жила - но гнев отказывается проходить. Он готов прожечь дыру в моем горле.

Четверть мили от поселения есть овраг, где, должно быть, тек ручей. Мы кладем ее туда, и Ворона брызгает ее бензином: всего чуть-чуть, но там уже нечего экономить. Снег пошел сильнее. С первого раза она не загорится.

Блу начинает плакать, и Бабушка резко тянет ее подальше от огня, приговаривая: - Блу, тише. Ты ничем не поможешь. - Блу утыкается лицом в слишком большой вельветовый пиджак Бабушки, так, чтобы приглушить рыдания. Сара бледна и молчалива.

Ворона льет на тело больше бензина и, наконец, поджигает. Воздух вокруг тут же наполняется удушливым дымом, запахом горящих волос; звуки тоже ужасны: треск заставляет представлять себе, как мясо отваливается от костей.

Ворона даже не успевает сказать речь в память о Мияко, как ее начинает рвать. Я отворачиваюсь, слезы застилают глаза - не могу понять: от дыма или гнева.

Внезапно, на меня накатывает жгучее желание капать, рыть, переворачивать землю. Я слепо и бездумно иду в нору. Мне понадобилось немного времени, чтобы найти хлопковые шорты и старую, рваную рубашку, в которой я была, когда пришла в Дебри.

Мы использовали рубашку, как тряпку, чтобы мыть посуду. Это единственные вещи, оставшиеся из времен "до": остатки моей прежней жизни.

Остальные собрались на кухне. Брэм разводит огонь, возрождая его к жизни. Ворона кипятит воду в кастрюле: без сомнения, на кофе. Сара тусует колоду искривленных от воды карт, с потрепанными уголками. Все остальные молча сидят.

-Эй, Лина, - говорит Сара, когда я прохожу мимо. Я спрятала шорты и футболку под курткой и крепко скрестила руки на животе; по какой-то причине мне не хочется, чтобы кто-нибудь знал, чем я собираюсь заняться, особенно Ворона. - Хочешь сыграть в сплит?

- Не сейчас, - рычу я на нее. Дебри еще и превращают нас в озлобленных. Озлобленных и черствых.

- Мы могли бы поиграть во что-нибудь другое, - говорит она, - Мы можем поиграть..

- Я сказала нет, - и я бегу вверх по лестнице, прежде чем смогу увидеть, что ранила её чувства.

Воздух густой: в белой дымке. На секунду холод ошеломляет меня и я стою, моргая, совершенно сбитая с толку. Все покрыто слоем снега, туман усиливается. Я все еще чувствую запах сгоревшего тела Мияко.

И я фантазирую, что вместе со снегом на нас падает пепел. Мне представляется, что он накроет нас во сне, запечатает нору и задушит нас там, под землей.

На краю поселения, где я начинаю и заканчиваю пробежки, растет куст можжевельника. Под ним снег не накапливается. На голой земле только слой изморози, который я сметаю рукавом куртки.

И я копаю.

Я вгрызаюсь в землю ногтями. Гнев и горе все еще пульсируют у меня в глазах, сужая мое зрение в туннель. Я даже не чувствую холод и боль в руках.

Грязь и кровь покрывают мои ногти, но мне все равно. Я хороню последние, потрепаные части себя там, в снегу под можжевельником.

Спустя два дня, после того, как мы сожгли Мияко, снег всё сыплет. Каждый день Ворона с тревогой наблюдает за небом, ворча себе под нос. Пора двигаться. Лу и Белка - первые из разведчиков, уже вернулись.

Вещи в поселении уже почти собраны, хотя мы все еще получаем еду и поставки с реки и пытаемся поймать или подстрелить, что сможем. Но снег все усложняет. Животные прячутся под землей.

Мы уйдем, как только вернутся оставшиеся скауты. Они должны прибыть со дня на день - я повторяю это Вороне, чтобы уменьшить ее тревогу. Снег падает медленно, непрерывно, превращая мир в белый сугроб.

Я проверяю гнёзда на сообщения два раза в день. Деревья покрываются слоем льда, на них всё труднее взбираться. Когда я возвращаюсь в нору, пальцы ноют от боли, так к ним возвращается чувствительность.

В течение нескольких недель, поставки по реке приплывали регулярно, хотя иногда мы находили их застрявшими вверх по реке, на отмели, там, где вода замерзает гораздо быстрее.

Приходится ломать лед черенком метлы. Плотва и Бак, сделав это, возвращаются обратно усталыми, но торжествующими. Снег наконец-то перестал идти. Нам осталось дождаться лишь Хантера и Гвоздя.

В один из дней гнёзда окрашены жёлтым. И на следующий день они жёлтые.

На третий день, когда они вновь окрашены жёлтым, Рейвен отводит меня в сторону.

- Я беспокоюсь, - говорит она. - Что-то происходит на той стороне.

- Может они снова патрулируют территорию? - говорю я. - Возможно забор снова под напряжением.

Она кусает губу и качает головой: - Должно быть, это что-то важное. Все знают, что для нас это время переселения. Мы нуждаемся во всех запасах, которые мы можем получить.

- Я уверена, что это лишь временно, - говорю я. - И что завтра мы получим поставки.

Рейвен снова качает головой:
- Мы не можем ждать так долго, - говорит она, её голос срывается. Я знаю, она думает не только о поставках. Она думает об Охотнике и Гвозде.

На следующий день небо голубое, солнце высоко, и удивительно, что оно до сих пор греет, прорываясь сквозь деревья и превращая лед в ручьи талой воды.

Снег принёс с собой тишину, но сейчас леса снова оживают, полны звуков капели, щебетания и трескотни. Будто Дебри освободились от сна.

Все мы в хорошем настроении - все, кроме Рейвен, которая ежедневно изучает небо и бормочет:
- Это не продлится долго.

По дороге к гнёздам, ведущей по снегу, мне становится жарко и приходится снять куртку и повязать её на талии. Сегодня гнёзда будут зелёными, я это чувствую.

Они будут зелеными, поставки возобновятся, разведчики вернутся, и мы все вместе пойдем на юг. Свет ослепляет, отражаясь от сверкающих веток, заполняя мое зрение пятнами краски, вспышками красного и зеленого.

Когда я добираюсь до гнезд, я развязываю куртку и вешаю ее на одну из нижних веток. Я быстро взбираюсь на дерево, мое тело легко находит нужные выступы, и я чувствую своего рода радость в груди, что не происходило уже долгое время. Издалека я слышу едва уловимый гул, низкие вибрации, напоминающие мне песню сверчков летом.

Вокруг нас огромный мир, безграничное пространство вдали от заборов и правил. Мы будем свободно путешествовать. Все будет в порядке.

Я почти добралась до гнезда. Я перемещаю вес тела, чтобы лучше найти точку опоры для своих ног, и поднимаюсь вверх к последней ветке.

Затем мимо меня пролетает тень, так неожиданно, что я немного скольжу вниз, на мгновение меня охватывает страх свободного падения, опрокидываясь, я чувствую холодный воздух, но в последнюю секунду мне удается совладать с собой. Мое сердце бьется, и пару секунд я не могу отойти от впечатления падения.

Но потом я вижу, что это была не тень, что поражает меня.

Это была птица. Птица, борющаяся со слипшимися перьями: птица, покрытая краской, барахтается в своём гнезде, разбрызгивая повсюду краску.

Красный. Красный. Красный.

Их десятки: перья густо покрыты малиновой краской, разбрызганной по ветвям.

Красный значит "бежать".

Я не знаю, как, но я спускаюсь с дерева. Я скольжу и скольжу внизу по дереву; то, что мне казалось изящным и простым, в панике становится препятствием. Красный значит "бежать". Последние четыре фута я падаю и приземляюсь на снег. Холод проникает сквозь мои джинсы и свитер.

Я хватаю свою куртку и бегу, как мне говорил Хантер, сквозь ослепительное море тающего льда, пока чернота поедает края моего зрения. Каждый шаг словно агония, будто я в одном их тех кошмаров, где пытаешься убежать, но не можешь сдвинуться с места.

Теперь гул, который я слышала раньше стал громче и звучит не как сверчки. Как шершни.

Как двигатели.

Мои легкие горят, грудь разрывается от боли, а слёзы обжигают глаза, пока я бегу к поселению. Я хочу закричать. Я хочу чтобы у меня выросли крылья и я могла взлететь. Секунду я думаю, что может это все было ошибкой. Может быть, ничего страшного не произойдёт.

Когда гул превращается в рёв, и над деревьями я вижу первый самолёт, я кричу.

Нет. Я сама крик.

Я кричу и бегу со всех ног. Кричу, когда падает первая бомба, и на моих глазах Дебри превращаются в ад.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/25587/97895

Переводчики: tigra_du, ramones, ntsvet09, LinkeLinke