Готовый перевод PANDEMONIUM By Lauren Oliver / Пандемониум (ПЕРЕВОД ЗАКРЫТ В СВЯЗИ С ОФИЦИАЛЬНЫМ ВЫХОДОМ КНИГИ): 9 глава (Now)

С болью я открываю глаза. Секунду все вертится перед глазами, и я уже было запаниковала - где я? Что произошло? Но потом окружающее снова приобретает свои очертания и границы.

Я в каком-то каменном помещении без окон, лежу на койке. В замешательстве я думаю, что опять нахожусь в убежище, в нашем лазарете.

Но, нет. Эта комната меньше и темнее. Здесь нет больных, только одно ведро стоит в углу, а матрас, на котором я лежу, грязный, тонкий и не застеленный простынями.

Возвращаются воспоминания: митинг в Нью-Йорке, вход в метро, жуткий вид телохранителей. Вспоминаю скрипучий голос возле уха: Не так быстро.

Я делаю попытку присесть, и тут же приходится снова лечь. Боль в затылке сокрушает меня, как будто туда вонзили нож.

- Вода облегчит твое состояние.

Вот теперь я резко сажусь, несмотря на боль. Джулиан Файнман сидит на узкой раскладушке у меня за спиной, прислонив голову к стене, и наблюдает за мной сквозь полуприкрытые глаза. В руках оловянная чашка, которую он протягивает мне.

- Это они принесли, - говорит Джулиан. Глубокая и тонкая рана, с уже спекшейся кровью, пересекает его лицо от брови до подбородка, а на лбу с левой стороны, прямо под линией волос, красуется большая шишка. Высоко под потолком висят маленькие лампочки, в их белом свечении его волосы отливают цветом свежей соломы.

Я кидаю взгляд на дверь за его спиной, но он качает головой: Заперты с той стороны.

Итак, мы пленники.

- Кто они? - спрашиваю я, хотя ответ известен. Наверняка, это Мусорщики притащили нас сюда. Перед глазами картинки тех жутких туннелей, повешенного охранника, другого с ножом в спине... никто, кроме Мусорщиков не смог бы сотворить такое.

Джулиан трясет головой. Я замечаю синяки у него на шее: наверно, они душили его. На нем осталась одна рубашка, куртка исчезла. Кровь, шедшая из носа, запеклась вокруг ноздрей и накапала на рубашку. Но он выглядит на удивление спокойным. Рука, сжимающая чашку, тверда.

И только его глаза возбужденные, тревожные - такая яркая невероятная синева, внимательная и настороженная.

Я тянусь, чтобы взять чашку, но, в последний момент, он отводит руку назад на пару сантиметров.

- Я узнал тебя, - говорит он - ты была на собрании. В его глазах что-то вспыхивает: Ты еще перчатку потеряла.

- Да, - я снова тянусь к чашке.

Вода болотистая на вкус, но для моего пересохшего горла она бесподобна. Сделав глоток, я понимаю, что никогда в жизни не испытывала такой жажды.

Я не успокоюсь, пока не выпью все до дна; проглотив почти всю жидкость, я вдруг виновато осознаю, что, наверно, Джулиан тоже захочет попить. Оставив на дне полдюйма воды, я пытаюсь отдать чашку обратно.

- Допивай, - говорит он мне, и я не спорю. Пока я пью, я снова чувствую на себе его взгляд, и, когда я смотрю на него, я вижу, что он уставился на трезубчатый шрам на моей шее. Кажется, это его успокоило.

Удивительно, но у меня все еще есть рюкзак. По каким-то причинам, Мусорщики позволили мне сохранить его. Это дает мне надежду.

Может, они и порочны, но у них точно нет практики в похищении людей. Я вынимаю из рюкзака батончик мюсли и оцениваю ситуацию.

Я еще не оголодала, и понятия не имею, как долго собираюсь задерживаться в этой крысиной дыре. В Дебрях я усвоила: Лучше ждать, пока способен на это. В конце концов, ты будешь слишком отчаянным,чтобы сохранять самообладание.

Остальные вещи, которые я принесла - Книга Тсс, тупой зонтик Гвоздя, бутылку воды, которую я пила в автобусе по пути в Манхэттен, тюбик туши, видимо, Вороны, расположенный на самом дне сумки - все они бесполезны.

Теперь я понимаю, почему они не обеспокоились конфискацией рюкзака. Тем не менее, я сгребаю это все, кладу осторожно на кровать, и переворачиваю рюкзак, тряся его так сильно, словно нож или отмычка, или иного рода спасение может внезапно материализоваться.

Ничего. Тем не менее, должен же быть выход отсюда.

Я встаю и иду к двери, сгибая левую руку. Боль в локте угасла до тупой пульсации. Значит, нет перелома: еще один хороший знак.

Я дергаю дверь: заперта, как он и сказал, и сделана из прочного железа. Сломать невозможно. В этой двери есть еще одна, поменьше, размером, как лаз для кошек. Я опускаюсь на колени и осматриваю ее. Дверца подвешена так, что ее легко можно открыть снаружи, но не с нашей стороны.

- Через нее они просовывают воду, - говорит Джулиан. - И еду.

- Еду? - удивляюсь я. - Они кормили тебя?

- Маленький кусочек хлеба. Еще немного орехов. Я все съел. Я не знал, как долго ты будешь без сознания. - Он отводит глаза в сторону.

- Все нормально, - я выпрямляюсь и начинаю осматривать стены на предмет трещин и лазеек, ищу какую-нибудь скрытую дверь или слабое место, которое можно было бы продырявить. - Я бы поступила так же.

Еда, вода и подземная темница: таковы были выводы. Я уверена, что мы под землей, потому что сверху на стенах видны следы плесени - эту особенность я уже знала по тем временам, когда мы жили в убежищах. Она растет на грязи, окружающей нас.

По-существу, это означает, что мы замурованы.

Но, если бы они хотели убить нас, мы были бы уже мертвы. Это тоже факт.

Но он не особенно утешает нас. Если Мусорщики сохраняют нам жизнь так долго, это может означать, что они планируют что-то гораздо худшее, чем смерть.

- Что ты помнишь? - спрашиваю я Джулиана.

- О чем?

- Что ты помнишь насчет нападения? Шум, запах, порядок событий? - когда я перевожу взгляд прямо на Джулиана, он моргает и отводит глаза от меня.

Несомненно, он прошел годы тренировок - правила отделения, избегания, Три принципа Защиты - Дистанция, Отрешенность, Бесстрастие. Я заставила его напомнить о том, что контакт глазами для исцеленных - это незаконно. Но мне кажется абсурдным рассуждать о хорошем и плохом в нашем положении.

Наверно, он в состоянии отречения. Потому и сохраняет такое спокойствие.

Он вздыхает, запускает руку в волосы.
- Я ничего не помню.

- Постарайся.

Он трясет головой, словно пытается встряхнуть свою память, откидывается назад и смотрит в потолок.
- Когда Изгои пришли во время митинга...

Я бессознательно вздрагиваю, когда он произносит это слово. Мне приходится прикусить губу, чтобы удержаться от исправления: Мусорщики. Не Изгои. Это не одно и то же.

- Продолжай, - подсказываю я ему. Я двигаюсь дальше по стене, провожу руками по бетону. Не знаю, что я надеюсь найти. Мы в ловушке, чистой и простой. Но, кажется, Джулиану легче говорить, когда я не смотрю на него.

Билл и Тони - телохранители моего отца - схватили меня и потянули к запасному выходу. Мы планировали это заранее, на тот случай, если что-то пойдет не так; мы предполагали скрыться в подземке и подождать отца. Голос Джулиана совсем незаметно колеблется при слове "отец", и он заходится в кашле.

- В туннелях было темно. Тони искал фонарики, так как еще раньше спрятал их там. А потом мы услышали - услышали крики и звук ломающегося носа, как будто орех раскололся.

Джулиан шумно глотнул. На мгновение мне стало жаль его. Такое пережить за короткое время.

Но тут же напоминаю себе, что именно Джулиан и его отец являются причиной существования Мусорщиков. СНДА и организации, подобные ей, вытолкнули, выжали и прогнали все чувства в мире. Они как будто зажали кулаками бьющий источник, не давая ему вырваться наружу.

Но давление, в конечном счете, усилится, и взрыв будет неизбежен.

Потом Билл пошел проверить, все ли в порядке с Тони. Он приказал мне сидеть на месте. И я сидел. А потом - я почувствовал, как сзади кто-то сдавливает мне горло. Я не мог вздохнуть. В глазах потемнело. Я видел, что кто-то подходит ко мне, но не мог разглядеть черты лица. А потом он ударил меня. - Джулиан указывает на свой нос и рубашку. - И я отключился. Когда пришел в себя, то обнаружил, что нахожусь здесь. С тобой.

Я закончила осмотр нашей импровизированной клетки. Но нервное возбуждение все еще переполняет меня, и не получается усидеть на одном месте. Поэтому я продолжаю вышагивать взад и вперед, не отводя глаз от земли.

- И больше ничего не помнишь? Никаких посторонних звуков или запахов?

- Нет.

- И никто не разговаривал? Никто ничего не сказал тебе?

После небольшой паузы он отвечает: - Нет.
Я не могу точно сказать, лжет он или говорит правду. Но больше не настаиваю. Чувство полного изнеможения накрывает меня с головой. Пульсирующая боль возвращается в череп, взрываясь в глазах маленькими разноцветными точками. Я опускаюсь на землю, подтягивая колени к груди.

- Итак, что теперь? - спрашивает Джулиан. Нота отчаяния проскальзывает в его голосе. Я вдруг понимаю, что он не находится в отречении, он вовсе не спокоен. Он напуган и борется с этим.

Прислонившись головой к стене, я закрываю глаза. - Теперь нам нужно ждать.

Невозможно понять, сколько сейчас времени, ночь или день. Электрическая лампочка, подвешенная высоко на стене, бросает тусклый белый свет на предметы. Время идет. К конце концов Джулиан находит способ успокоиться. Он остается на своей койке, и когда я не гляжу на него, то ощущаю на себе его пристальный взгляд.

Это, по всей вероятности, первый раз, когда он находится наедине с девушкой-ровесницей так долго. Его глаза путешествуют по моим волосам, по ногам и рукам, как будто я какой-то редкий вид животного из зоопарка. Это вызывает во мне желание надеть куртку, укрыться, но я не буду, потому что жарко.

- Когда ты проходила свою процедуру? - спрашивает он меня, наконец.

- В ноябре, - автоматически отвечаю я. А в мозгах снова и снова вертятся одни и те же вопросы. Почему нас заперли здесь? Почему оставили в живых? Почему Джулиан, я могу понять. Он ценный экземпляр, и за него можно получить выкуп.

Но я-то ничего не стою. И это очень сильно нервирует меня.

- Это было больно? - продолжает спрашивать он.

Я гляжу на него. И снова потрясена чистотой этих глаз: теперь они цвета спокойной реки, пронизанные фиолетовыми и темно-синими вкраплениями.

- Не очень, - я лгу.

- Ненавижу больницы, - говорит он, отводя глаза в сторону. - Лаборатории, ученые, врачи. Все такое.

На какое-то время между нами повисает молчание. -Разве ты не привык к такому? - не удержавшись, спрашиваю его.

Левый уголок его рта дергается вверх: намек на улыбку. Искоса смотрит на меня.

- Думаю, бывают вещи, к которым никогда не сможешь привыкнуть, - отвечает он, а я, без всякой причины, вспоминаю об Алексе и чувствую, как сжимается горло.

- Да, наверно, - соглашаюсь я.

Чуть позже что-то меняется, что-то добавляется к тишине. Я лежала на койке, сберегая силы, но теперь сажусь.

- Что это, - спрашивает Джулиан, а я поднимаю руку, призывая его к молчанию.

Шаги за дверью, они раздаются все громче. Потом слышится скрежет, и маленькая железная дверца начинает со скрипом открываться.

Я резко бросаюсь на землю, пытаясь разглядеть наших тюремщиков. Жестко приземляюсь на правое плечо, как раз в тот момент, когда через отверстие просовывают поднос, и железная дверца со стуком снова захлопывается.

- Черт, - я сижу, массируя плечо. На тарелке лежат два тонких ломтика хлеба и несколько кусков вяленой говядины. Они принесли нам жестяную кружку, до краев наполненную водой. Совсем не плохо, если вспомнить то месиво, что я ела в Дебрях.

- Увидела что-нибудь? - спрашивает Джулиан.

Я качаю головой.

- Думаю, нам бы это не слишком помогло. - Немного поколебавшись, он соскальзывает с постели и присоединяется ко мне на полу.

- Информация всегда помогает, - говорю я немного резко. И этому я научилась у Вороны. Конечно, Джулиан бы не понял. Такие, как Джулиан не хотят знать, или думать, или делать выбор; вот в чем проблема.

Мы оба тянемся за водой и наши руки сталкиваются. Джулиан отдергивает свою, будто обжегшись.

- Бери, - говорю я.

- Ты первая, - отвечает он.

Я беру воду и начинаю пить мелкими глотками, не отводя взгляда от Джулиана. Он рвет хлеб на кусочки. Точно могу сказать, что он пытается растянуть время; должно быть, он умирает с голоду.

- Можешь взять мой хлеб, - говорю я. Не знаю, зачем я предлагаю ему его. Это не очень умно. Мне понадобятся силы, чтобы выбраться отсюда.

Он пристально смотрит на меня. Странно, но не смотря на пшенично-карамельного цвета волосы и голубые глаза - его ресницы густые и черные. - Ты уверена?

- Бери, - говорю я и уже готова добавить: пока я не передумала.

Второй кусок он ест жадно, двумя руками. Когда он закончил, я протягиваю ему бутыль с водой, но он медлит подносить ее ко рту.

- Ты же знаешь, что не заразишься от меня, - говорю я.

- Что? - он слегка вздрагивает, как будто я нарушила долгий период тишины.

- Болезнь. Amor deliria nervosa. Ты не сможешь заразиться от меня. Это безопасно. - Алекс сказал мне однажды то же самое. Я отгоняю воспоминания о нем, загоняя их глубоко в темноту. - Кроме того, ты не можешь подхватить ее через воду или пищу. Это миф.

- Можно заразиться через поцелуй, - говорит Джулиан после небольшой паузы. Он медлит, прежде чем произнести слово "поцелуй". Это не то слово, которым часто пользуешься на людях.

- Это другое дело.

- В любом случае, меня это не беспокоит, - быстро говорит Джулиан и делает большой глоток воды, будто доказывая свои слова.

- А что тогда беспокоит? - я беру свою долю вяленого мяса, опираюсь спиной о стену и начинаю работать зубами.

Он старается не встречаться со мной взглядом. - Я просто никогда не проводил так много времени с...

- Девушкой?

Он трясет головой. - С кем-либо, - говорит он. - С кем-либо моего возраста.

На секунду наши глаза встречаются, меня пробирает мелкая дрожь. Его глаза изменились: сейчас кристальные воды стали глубже и шире, превратились в океаны неустойчивого цвета - зеленый, золотистый, фиолетовый.

Джулиан, кажется, почувствовал, что сказал что-то лишнее. Он встает, шагает до двери и обратно. Это первый признак волнения, замеченный мною за ним. Весь день он сохранял удивительное спокойствие.

- Как думаешь, зачем они держат нас здесь? - спрашивает он.

- Возможно, ради выкупа, - это единственное объяснение, которое подсказывает здравый смысл.

Джулиан трогает порез на губе, размышляя об этом. - Мой отец заплатит. - после небольшого раздумья говорит он. - Я ценный человек для нашего движения.

Я ничего не отвечаю. В мире, где нет любви, вот чем люди являются друг для друга: ценность, выгода, долг, суммы и величины. Мы взвешиваем, оцениваем, измеряем, а душа перемалывается в пыль.

- Хотя мы не любим иметь дело с Изгоями, - добавляет он.

- Ты ведь не знаешь, ответственны ли они за наше похищение, - быстро проговариваю я и тут же жалею об этом. Даже в такой обстановке, Лина Морган Джонс обязана делать то, что ей предписано.

Джулиан хмурится. - Ты же видела их на демонстрации? - когда я не отвечаю, он продолжает. - Я не знаю. Может, то, что случилось, это добрый знак. Может, теперь люди поймут, что пытается делать СНДА. Поймут, почему это так важно.

Джулиан говорит тем голосом, каким обычно обращается к большой толпе. Я спрашиваю себя, сколько раз он произносил те же слова, те же идеи, вбитые в его голову. Интересно, он когда-либо усомнился в них?

Неожиданно, я почувствовала к нему отвращение. Его спокойная уверенность в устройстве мира, как будто все в жизни можно разделить на части и аккуратно навесить ярлыки, как образцы в какой-нибудь лаборатории.

Но ничего из этого я не произношу вслух. Лина Морган Джонс продолжает играть свою роль. - Я надеюсь на это, - говорю я пылко и направляюсь к своей койке. Отвернувшись к стене, я чуть не помираю от смеха, пусть он думает, что я заканчиваю разговор. Я мстительно бормочу слова, тихо, в бетон - старые, запрещенные слова, которым Ворона научила меня, из одной древней религии.

Господь мой пастырь; мне не нужно иного.
Он укладывает меня на зеленые пастбища: он ведет меня вдоль тихих вод.
Он лечит мою душу: ведет меня тропами справедливости, во имя Его.
Я ступаю долиной смертной тени, но не убоюсь зла...

В конечном счете, я начинаю дремать. Распахивая глаза в черноту, я подавляю крик. Лампочки выключили, оставив нас в полной темноте. Мне жарко и больно, и я отталкиваю шерстяное одеяло в изножье койки, наслаждаясь прохладой на коже.

- Не можешь уснуть?

Я вздрагиваю от голоса Джулиана. Он не на своей койке, я едва вижу его. Большая черная тень на фоне темноты.

- Я спала, - отвечаю я. - А ты?

- Нет, - отвечает он. Его голос сейчас звучит мягче, не так педантично - как будто темнота каким-то образом сгладила его резкость, - Это глупо, но...

- Но что? - Видения из сна все еще витают в моей голове, на краю сознания. Мне снились Дебри. Там была Ворона; И Охотник.

- Мне снилось что-то плохое, кошмары. - Джулиан произносит слова отрывисто, очевидно, в смущении. - Они всегда снятся мне.

На долю секунды я чувствую легкий толчок в груди, как будто рассыпалось на части что-то твердое. Я желаю, чтобы эти чувства ушли, исчезли. Мы ведь по разные стороны баррикад, Джулиан и я. И никакой симпатии между нами быть не может.

- Они говорят, что после процедуры будет легче, - будто оправдываясь, произносит он. Мне интересно, считает ли он подобное само собой разумеющимся: даже, если я сделаю вид, что не замечаю ничего.

Я ничего не говорю, и Джулиан вздыхает, прочищает горло.

- А что насчет тебя? - спрашивает он. - Ты когда-нибудь видела кошмары? В смысле, до исцеления.

Я думаю о сотнях, тысячах исцеленных, которые спят на своих брачных ложах, не видя снов; их головы окутаны туманом, сладкой и пустой дымкой.

- Никогда, - отвечаю я и отворачиваюсь, снова накрывая ноги одеялом и пытаясь заснуть.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/25587/98266

Переводчики: tigra_du, ntsvet09, Dauntless, AsphodelStrike