Готовый перевод Hija de la fortuna / Дочь фортуны: Valparaíso

Часть первая.
1843-1848
Вальпараисо

Каждый в этом мире рождается с каким-нибудь особым талантом, Элиза Соммерс рано обнаружила, что имеет целых два: хорошее обоняние и хорошую память

Первый служил, чтобы зарабатывать деньги на жизнь, второй – чтобы запоминать ее, если не чётко, то по крайней мере с поэтической неопределённостью астронома.

Все, что забылось – словно и вовсе никогда не происходило, но её воспоминаний, реальных или иллюзорных, было много, и это как прожить жизнь два раза.

Она часто говорила своему верному другу, мудрецу Тао Чи'эну, что ее память похожа на трюм корабля, где они познакомились, просторный и темный, наполненный ящиками, бочками и мешками где накопились события всей ее жизни.

Бодрствуя, не так-то просто найти что-нибудь в этом огромном беспорядке, но она всегда могла это сделать, будучи спящей, так, как учила ее мама Фрезия сладкими ночами детства, когда контуры реальности были просто тонкими линиями, написанными бледными чернилами.

Она входила в мир снов по проторенной дорожке и возвращалась очень осторожно, чтобы не разрушить туманные видения резким светом реальности.

она доверяла этому методу,как другие доверяют числам и настолько отточила исскуство запоминания,что могла видеть Мисс Роуз склоненной над коробкой смылом Марсейя которая была ее первой колыбелью.

Ты не можешь этого помнить, Элиза

новорожденные- они как кошки,они лишены чувств и памяти- поддерживала Мисс Роуз иногда когда говорили на эту тему

Тем не менее,эта женщина,смотревшая на нее сверху,в ее платье цвета топаза и ленты высвободившиеся с ее прически и растрепанные ветром,врезались в память Элизы и никак не могли принять другого обьснения о ее происождении

у тебя английская кровь,как у нас- уверила ее Мисс Роуз когда она уже была в том возврасте чтобы понимать такие вещи

Только человеку из британской колонии могло прийти в голову положить тебя в корзину у дверей "Британской торговой компании".

Я сразу увидела в этом добрую душу моего брата Джереми. Он знал, что я возьму тебя.

В то время я безумно хотела родить ребёнка, а тебя как будто послал мне сам Господь, чтобы я воспитала тебя в традициях протестантской веры и обучила английскому языку.

- Ты англичанка? Девочка, не выдумывай, у тебя волосы, как у индейцев, как и у меня, - спорила мама Фрезия за спиной своей госпожи.

Рождение Элизы было в этом доме запретной темой, и девочка привыкла к тайнам.

Этот вопрос, как и другие деликатные темы, не упоминался в присутствии Роуз и Джереми Соммерс. Однако мама Фрезия часто рассказывала об этом на кухне, причём описание ящика с мылом оставалось неизменным, тогда как версия мисс Роуз становилась всё удивительнее, так что с годами почти превратилась в сказку.

Она говорила, что корзина, найденная в мастерской, была сделана тонкой ивы и обтянута батистом, ее сорочка была вышита точно пчелами, и кромки простыней, окаймленные брюссельским кружевом, также были обернуты норковым пледом для ног, экстравагантность дотоле невиданная в Чили.

Со временем добавились также шесть золотых монет, завернутые в шелковый платок, и записка на английском, в которой говорилось, что девочка, даже будучи незаконнорожденной, была из очень знатного рода. Однако Элиза никогда не могла припомнить ничего такого.

Мех норки, монеты и записка исчезли, так что теперь ничто не напоминало о её рождении.

С другой стороны, рассказы мамы Фрезии были больше похожи на её воспоминания: однажды утром, в конце лета, на пороге дома обнаружился ящик, в котором лежала голая новорожденная девочка.

- И никакого норкового одеяльца или золотых монет.

Я была там и всё прекрасно помню.

Ты дрожала в мужском жилете, у тебя не было ни одной пеленки, и ты была вся грязная.

Ты была соплячкой румяной, как кипяченый рак, с кукурузным пушком на голове.

Вот такая ты и была.

Не выдумывай, ты не рождена, чтобы быть принцессой. А если бы волосы у тебя были тогда такие же черные, как сейчас, хозяева выкинули бы ящик в мусор, - утверждала женщина.

По крайней мере, все сходились в одном - девочка появилась в их жизни 15 марта 1832 года, через полтора года после того, как Соммерсы прибыли в Чили. Так что именно эту дату считали её днем рождения.

Все остальные подробности всегда вызывали массу разногласий, и в конце концов Элиза решила, что не стоит тратить силы на поиски правды. Какой бы ни была правда, её уже не изменить.

Главное,то что ты делаешь в этом мире,а не то как ты в него приходишь,повторял обычно Тао Чи на протяжении годов их прекрастной дружбы,но он не согласен с этим,ему было сложно представить свое существование на расстоянии длинной цепочки его предков,которые поспособствовали не только его физическим и интелектуальным характеристикам, но и передали свою карму.

Он думал,что его удача определена действиями родственников,живущих до него,поэтому надо было им молиться каждый день и бояться когда они появлялись в спектральных одеждах заявляя о своих правах.

Тао Чи мог назвать имена всех его предков, даже самых далеких и уважаемых прапрадедов умерших больше века назад.

Больше всего его беспокоило то, что время на вес золота, и он не успеет вернуться в родной город в Китае, чтобы умереть там и быть похороненным рядом со своими предками, и его душа вечно будет бродить по чужой стране.

Элиза, естественно, склонялась к версии с превосходной корзиной - никому в здравом уме не понравится появляться в коробке из под обычного мыла - но по справедливости не могла согласиться что это правда.

Её нюх легавой собаки отлично помнил первое появление на свет, в котором не было чистых простыней из батиста,и тем более мехов, только человеческий пот и табак.

Вторым воспоминанием была зловонная коробка.

Элиза взрослела, наблюдая за тихим океаном с балкона резиденции её приёмных родителей.

Расположенный на склоне холма в порте Вальпараисо, дом пытался подражать стилю, модному в Лондоне, но требования местности, климата и жизни Чили заставили внести существенные изменения, и в результате получилось бельмо на глазу.

В нижней части двора находились помещения внешне напоминающие органические опухоли: без окон, с дверями как в темницах. В них Джереми Соммерс хранил самые дорогие грузы кампании, которые в винных погребах порта пропадали.

-Это страна воров. В любой точке мира офис не тратит столько на обеспечение товарами сколько здесь.

Грабят всё. А то, что спасают от воров, топит зима, сжигает лето или разрушает землетрясение, - повторял он каждый раз, как мулицы перевозили новые тюки, чтобы разгрузить их во дворе его дома.

Расположившись перед окном и смотря на море, чтобы сосчитать лодки и китов на горизонте, Элиза убедилась в том, что она – дочь кораблекрушения, а не извращенной матери, способной оставить ее обнаженной в один из мартовских дней.

Она записала в дневнике, что некий рыбак нашел ее на пляже среди обломков разбитой (в куски) лодки, закутал ее в свой жилет и оставил ее на пороге самого большого дома в квартале англичан.

С годами она пришла к выводу, что эта сказка не во всем уж и плоха: в том, что море ее возвратило назад, есть некая поэзия и загадка.

Если бы океан отступил, вынесенный песок был бы просторной влажной пустыней, усеянный морскими нимфами и находящимися в агонии рыбами, говаривал Джон Соммерс, брат Джереми и Розы. Он пересек все моря мира и живо описывал, как вода опускается среди тишины кладбища, чтобы стать вновь одинокой чудовищной волной, поднимая собой все то, что встречает на пути.

Ужасно, утверждал он, но, по крайней мере, было время, чтобы убежать к холмам взамен дрожания земли от церковных колоколов, которые трезвонили, объявляя катастрофу, когда уже абсолютно все скрылись под обломками.

На момент появления девочки Джереми Соммерсу было тридцать лет, и он начинал строить блестящее будущее в “Британской компании Импорта и Экспорта”.

В торговых и банкирских кругах его принимали за порядочного человека: его слово и рукопожатие было равнозначно подписанному контракту, непременное условие любой торговой сделки, потому что кредитные карты, пересекая океан, задерживались месяцами.

Для него, человека без судьбы, его доброе имя было гораздо важнее самой жизни.

Несмотря на лишения, он прочно стал на ноги в удаленном порту Вальпараисо. Последним желанием в его размеренной жизни было новорожденное создание, которое бы своим появлением нарушило косность жизни, но когда Элиза попала в дом, то он не мог не приютить ее, потому что, увидев свою сестру Розу, хватающую малышку, точно мать, он уже был бессилен сопротивляться.

Розе тогда было всего лишь двадцать, но она уже была женщиной с прошлым, и ее шансы удачно выйти замуж сводились к минимуму.

С другой стороны, она раскинула мозгам и решила, что брак, даже в самом своем лучшем виде, оказался бы для нее худшей сделкой; рядом со своим братом Джереми вполне наслаждалась независимостью, которую в браке так бы никогда и не познала.

Ей удалось наладить свою жизнь, но её больше не пугал позор остаться старой девой, напротив, она стала завидовать замужним женщинам. Тогда в моде была теория, по которой женщины отказывались от роли матери и жены, напоминая суфражисток, но им не хватало детей - единственный минус, из-за чего теория не могла одержать победу даже путем дисциплинированной тренировки воображения.

Иногда девушка мечтала в стенах своей комнаты, покрытых кровью, в окружении ковра ею пропитавшегося, с кровью разбрызганной по потолку, как в центре всего этого – находится лишь она, обнаженная и растрепанная, точно сумасшедшая, родившая на свет саламандру.

Просыпалась в крике и проводила остаток дня, пребывая совершенно не в себе, и была абсолютно не в силах освободиться от ночного кошмара.

Джереми наблюдал за нею, беспокоясь за нервную систему девушки и чувствуя за собой вину, что неизбежно пришлось увезти ее так далеко от Великобритании, хотя в то же время не мог и избежать определенного эгоистического удовлетворения, которое получал от взаимного соглашения.

А вот идея брака так и не зародилась в его душе, ведь находись Роза рядом, как это решило бы домашние, внутренние, и общественные проблемы, что составляли два важных аспекта его карьеры.

Сестра дополняла его одинокую натуру интроверта, и благодаря своему характеру человеку удавалось поддерживать бесконечные перемены ее таланта и лишние траты.

Когда в семье появилась Элиза, и Роза настояла, чтобы она осталась, то Джереми не осмелился возразить либо выразить ничтожные сомнения. Более того, галантно проиграл все размолвки, чтобы держаться от малышки на некотором расстоянии, и начал он вести себя так, как только речь зашла о наречении девочки.

- Назову ее Элизой, как и нашу мать, и дам ту же фамилию, - решила Роза, едва накормив, искупав и завернув малышку в собственную накидку.

- Ни в коем случае, Роза! Что скажут люди, как думаешь?
- Я позабочусь об этом.

- А вот это я возьму на себя. Люди скажут, что ты святой, ведь приютил же ты эту бедную сиротку, Джереми.

Нет судьбы хуже, чем вовсе не иметь семьи.

Что бы стало со мной без такого брата как ты? - возразила она, и впрямь страшась малейшего проявления сентиментальности со стороны своего брата.

Слухи были неизбежны, как и смирение с ними Джереми Соммерса, ведь он же согласился с тем, что малышка будет носить имя их матери, спать первое время в комнате его сестры и нарушать тишину дома.

Роза огласила совершенно невероятную версию о роскошной корзинке хранившейся в неизвестных руках в офисе «Британской компании по импорту и экспорту», чему, конечно, никто легко не поверил, как никто и не мог обвинить ее в каких-то неточностях. Ведь каждое воскресение ее видели поющей в этом офисе, и тончайшая талия так и бросала вызов законам природы, говорящим, что ребенок есть результат его отношений с какой-то уличной бабой, поэтому малышку и растят так, будто она дочь этой семьи.

Джереми не потрудился пойти навстречу недобрым слухам.

Неразумность детей выводила его из себя, но Элизе удавалось их примирять.

Хотя и никак с этим не соглашался, ему нравилось наблюдать по вечерам за играющей в ногах малышкой, когда садился в свое кресло почитать газету.

В их отношениях не было преданности, он становился непреклонным, стоило столкнуться с такой простой вещью, как рукопожатие, ведь уже от самой мысли о более близком контакте начиналась паника.

Как только 15 марта новорожденная появилась в доме семьи Соммерс, Мама Фрезия, служившая кухаркой и экономкой, посчитала единственно верным отказаться от нее.

- Родная мать отказалась от нее, потому что она проклята, и лучше не трогать ее, - сказали они, но слова не повлияли на решение покровительницы.

Едва Мисс Роуз взяла ее на руки, тварь изо всех сил заорала, сотрясая дом и нервы его обитателей.

Не в состоянии заставить ее заткнуться, мисс Роуз соорудила кроватку из ящика своего комода, постелила одеяльце, и выскочила в поисках кормилицы.

Вскоре она вернулась с женщиной, найденной на рынке, не подумав узнать ее поближе, было достаточно увидеть большие груди под блузой, чтобы поспешно нанять ее.

Она оказалась крестьянкой, и в дом пришла со своим ребенком, бедным дитя, таким же чумазым, как она сама.

Было необходимо надолго посадить малыша в теплую воду, чтобы отодрать налипшую на спину грязь и окунуть женщину в ведро с хлоркой, чтобы избавиться от вшей.

Две принцессы, Элиза и дитё няни, страдали коликами на фоне желчного поноса, перед чем семейный врач вместе с немецким аптекарем оказались бессильными.

Побежденная плачем детей, что выражал не только голод, но также боль или печаль, Мисс Роза тоже заплакала.

В конце концов, на третий день неохотно вмешалась Мама Фрезия.

- Как же я не заметила, что у этой женщины проблемы с сосцами? Купите козу, чтобы кормить малышку и дайте ей настойку на корице, потому что иначе раньше пятницы дело не разрешится, - брюзжала она.

И вот Мисс Роза, чуть перевирая испанский язык, но, поняв слово «коза», послала за ней кучера и попрощалась с кормилицей.

Как только достали животное, индианка расположила Элизу прямо под опухшим выменем к ужасу Мисс Розы. Она никогда прежде не видела такого мерзкого зрелища, однако, теплое молоко и напиток из корицы довольно скоро исправили положение, деточка перестала плакать, проспала семь часов подряд и проснулась, жадно всасывая неистовый воздух.

Несколько дней у здоровых малышей был невозмутимый вид, и было очевидно, что дети набирают вес.

Мисс Роза купила бутылочку с соской, когда осознала, что стоит козе заблеять в патио, как Элиза начинала принюхиваться в поисках соска.

Ей не хотелось видеть, как девочка растет под несколько чудной мыслью, будто данное животное ее мать.

Эти колики происходили из-за небольшого недомогания, что пришлось пережить Элизе в детстве, прочие считались первичными симптомами принятия мате и заклинаний Мамы Фрезии, включая свирепую болезнь африканской кори, принесенной греческим моряком в Вальпараисо.

На время опасности Мама Фрезия по ночам клала кусок сырого мяса на пупок Элизы и туго пеленала в сукно из красной шерсти - тайное природное средство, чтобы предотвратить инфекцию.

В последующие годы Мисс Роза обращалась с Элизой точно с игрушкой.

Проводила увлекательные часы, обучая ее петь и танцевать, декламировала девочке стихи, которые та легко заучивала наизусть. Она заплетала волосы в косы и безупречно ее одевала, но стоило возникнуть другому развлечению либо же атаковала головная боль, как отправляла малышку в кухню вместе с Мамой Фрезией.

Малышка росла где-то между швейной мастерской и задними патио, разговаривая по-английски в одной части дома и, прибегая к смеси испанского и мапуче, – туземный жаргон своей няни – в другой. Одевалась и обувалась точно давешняя княгиня, играла с курочками и собачками уже разутая и небрежно одетая в сиротский передник.

Мисс Роза представляла ее на своих музыкальных вечерах, возила на машине вкушать шоколад в лучшую кондитерскую, за покупками или же смотреть на судна в пристани. Однако же, в равной степени могла провести несколько дней, рассеяно что-то записывая в свои тайные тетрадки или читая какой-то роман, совершенно не думая о своей подопечной.

Стоило вспомнить о малышке, как она, раскаявшись, бежала ее искать, покрывала поцелуями, засыпала сладостями, и вновь принималась наряжать деточку в кукольные платьица, собираясь на прогулку.

Перед ней стояла необходимость дать девочке как можно более широкое образование, в силу чего до собственных украшений не было никакого дела.

Кстати, корень притворной истерики Элизы крылся в уроках пианино, она хватала ее за руку и, не дожидаясь кучера, тащила девочку волоком все двенадцать кварталов под горку в монастырь.

В стене из необожженного кирпича, над тяжелой дубовой дверью с железными заклепками, читались выцветшие под действием соляного ветра буквы: Сиротский дом.

- Благодари, что мой брат и я, то есть мы оба несем за тебя ответственность.

Сюда приходят оставлять ублюдков и брошенных малышей.

Неужто и ты этого хочешь?
Немая, девочка отрицательно покачала головой.

- Тогда уж лучше научиться играть на фортепьяно, как и подобает приличной девочке.

Ты меня поняла?
Элиза, лишенная всякого таланта и благородства, училась играть лишь в силу дисциплины, проявлявшейся лет двенадцать в проведении Мисс Розой музыкальных вечеров

Она не потеряла сноровку, несмотря на длинные промежутки времени без тренировки; спустя несколько лет могла вполне зарабатывать, тем самым поддерживая сезонный публичный дом, что сделать так и никогда не пришло в голову Мисс Розы, когда началось обучение девочки высокому искусству музыки.

Спустя многие годы, в один из этих неспешных вечеров попивая китайский чай и разговаривая со своим другом Тао Ченом в ухоженном саду, которым они вдвоем и занимались, Элиза пришла к следующему выводу. Оказалось, что та бродячая англичанка была даже очень неплохой матерью, и испытывала к ней благодарность за бóльшую внутреннюю свободу, которой и пользовалась.

Мама Фрезия была еще одной опорой в детстве.

Она висела на ее широких черных юбках, разделяла ее занятия и заодно сбивала женщину с толку своими вопросами.

Таким способом девочка заучила туземные легенды и мифы, умела расшифровывать знаки животных и поведение моря, распознавать привычки дỳхов и сообщения, что посылают человеку сны, а также готовить.

Со своим неутомимым обонянием она была способна определять ингредиенты, мате и специи с закрытыми глазами и, так же, как она запоминала стихотворения, прекрасно помнила, как пустить все это в дело.

Вскоре сложные блюда креольской кухни Мамы Фрезии и нежные кондитерские изделия Мисс Розы перестали быть для нее тайной.

Девочка обладала редким кулинарным призванием. В семь лет вполне была способна без всякого омерзения снять кожу с коровьего языка или вынуть кишки из курицы, приготовить двадцать «кулебяк», не устав ни капельки. Еще могла совершенно бесполезно проводить время, луща бобы, пока, раскрывши рот, слушала жестокие туземные легенды Мамы Фрезии и ее красочные версии житий святых.

Роза со своим братом Джоном были неразлучны с детства.

Зимой женщина занималась тем, что вязала жилеты и чулки для капитана, а он же, в свою очередь, старался из каждого путешествия привезти ей полные чемоданы подарков и объемные коробки с книгами; некоторые из них так и оставались в шкафу Розы, вечно запертом на ключ.

Джереми, будучи хозяином дома и главой семьи, разрешалось читать корреспонденцию своей сестры, просматривать ее личный дневник и требовать копии ключей от ее мебели, однако же, склонности ко всему этому он никогда не проявлял.

У Джереми и Розы сохранялись домашние отношения, основанные более на серьезности, чем на каких-то общих моментах, за исключением взаимозависимости, что временами напоминала им скрытую форму ненависти.

Джереми обеспечивал различные нужды Розы, но не оплачивал ее капризы, как и не спрашивал, на какие средства та удовлетворяет свои прихоти, полагая, что обо всем печется Джон.

Взамен она заправляла домом деловито и со вкусом, всегда правдоподобная в различных историях, с ним связанных, однако же, опуская в них мельчайшие детали.

Определенно, женщина обладала хорошим вкусом и естественным изяществом, вносила великолепие в жизнь их обоих, и своим присутствием выказывала сопротивление распространенному в этих краях убеждению, гласившему о том, будто человек, не имевший семьи, самый что ни на есть бесстыдник.

- Природа мужчины дика; предназначение женщины – охранять моральные ценности и примерно себя вести, - утверждал Джереми Соммерс.

- Ай, братишка! Мы с тобой знаем, что моя натура еще более дикая, нежели твоя, - подтрунивала Роза.

Джекоб Тодд, рыжеволосый мужчина, с определенной харизмой и самым замечательным голосом проповедника, которого никогда не было слышно в этих краях, высадился с судна в Вальпараисо в 1843 году с грузом в триста экземпляров Библии на испанском языке.

Его прибытие никого не удивило: это был лишь еще один миссионер из многих прочих, что расхаживали повсюду, проповедуя людям протестантскую веру.

В его случае, однако же, путешествие представляло собой результат любопытства искателя приключений и никак не отражало религиозный пыл человека.

Однажды среди многоразового хвастовства этого проныры чрезмерным количеством пива в теле, он заключил пари за игровым столом в лондонском клубе, что сможет продать экземпляры Библии в любой точке планеты.

Его друзья завязали глаза, крутанули глобус, и случайным образом палец нашего проныры упал на территорию королевства Испании, затерянном на самом краю мира, где о существовании жизни никто из этой веселой компании дружбанчиков даже и не подозревал.

Вскоре обнаружилось, что карта эта сильно устарела. Колония получила свою независимость уже более трехсот лет назад. Теперь на этом месте значится гордая республика Чили, католическая страна, куда еще не дошли идеи протестантизма. Но пари-то уже заключено, отступать от которого он так просто не намерен.

Это был холостой человек без каких-либо эмоциональных и профессиональных связей, и потому экстравагантность подобного путешествия тут же его и привлекла.

Рассчитанный за три месяца добраться туда по двум океанам и еще за другие три обратно, проект оказался довольно правдоподобным.

Приветствуемый громким возгласом своих друзей, которые предрекали ему несчастливый финал в лапах католиков той неведомой и дикой страны, и с финансовой поддержкой «Британского и иностранного библейского общества», которое помогло ему с книгами и достало билет, мужчина предпринял долгое морское путешествие на судне, взявшем курс в порт Вальпараисо.

Вызов судьбе состоял в том, чтобы продать имеющиеся экземпляры Библии и вернуться спустя год с подписанной за каждую книгу квитанцией.

В архивах библиотеки удалось прочесть письма знатных людей, моряков и торговцев, что бывали в Чили и описали деревню, где проживали метисы немногим более чем миллион душ и довольно необычную географию весьма впечатляющих гор, обрывистых берегов, плодородных долин, первозданных лесов и вечных льдов.

У нее была возможность прослыть самой нетерпимой страной в вопросах религии всего американского континента, о чем можно сделать вывод по уверениям тех, кто ее посещал.

Но, несмотря на это, добродетельные миссионеры всё пытались распространять протестантизм, даже не говоря ни слова на кастильском языке или на языке индейцев, прибывших с юга, чья территория представляла собой ряд островов.

Некоторые умирали от голода, холода, или - о чем, собственно, подозревали - оказывались затравленными местными прихожанами.

Не была лучшей и участь горожан.

Гостеприимство, священное чувство чилийцев, свидетельствовало о большем, нежели религиозная нетерпимость, и из вежливости им разрешалось проповедовать, хотя и не в полную силу.

Если и помогали байками о скупых протестантских пастырях, то это было в отношении тех, кто ходил на зрелища, развлекаясь своеобразием еретиков.

Ничего из подобного не породило уныния в Джекобе Тодде, потому что пришел он не миссионером, а скорее как продавец Библии.

В архивах библиотеки удалось узнать, что с тех пор, как страна получила свою независимость в 1810 году, Чили открыла свои порты иммигрантам, что ехали сюда в бесчисленном количестве и заселяли протяженную и узкую территорию, омываемую по всей длине Тихим океаном.

Англичане быстро сколотили здесь капитал, став торговцами и судовладельцами, многие прибывали с семьями, и так и оставались.

Внутри страны постепенно образовывалась небольшая нация со своими обычаями, обрядами, газетами, клубами, школами и больницами, и все это делалось настолько добросовестно, что издалека общая картина показалась бы весьма патриотичной.

Они разместили свою военную миссию в Вальпараисо, чтобы держать под контролем морскую торговлю на Тихом океане. Вот так из бесперспективной деревушки бедняков и зарождалась Республика, и менее чем за двадцать лет превратилась в важный порт, куда доходили основательные парусные суда из Атлантического океана через мыс Горн, а позднее стали добираться и пароходы, идущие из Магелланова пролива.

Уставшему путешественнику было весьма приятно, когда впереди, пусть и неясно, взору открывался Вальпараисо.

Было множество различных судов с флагами стран половины земного шара.

Заснеженные вершины гор казались такими близкими, что складывалось впечатление, будто они натурально выступали над морем цвета синих чернил, от которого исходило невообразимое благоухание сирен.

Джекоб Тодд никогда не придавал значения тому, что за внешним очертанием мира глубин находился город, полный затопленных испанских парусных судов и скелетов патриотов, на щиколотках которых можно было разглядеть камни из каменоломни, что прощупывались солдатами Генерального Капитана.

Судно стояло на якоре в бухте среди тысяч чаек, что возмущали воздух своими здоровенными крыльями и голодным гоготаньем.

Бесчисленные лодки дрейфовали по волнам: некоторые, груженные огромными морскими угрями и морскими, еще живыми, окунями, отчаянно боролись с ветром.

Вальпараисо, ему говорили, был торговым центром Тихого океана, в тамошних кладовых хранились металлы, овечья шерсть и шерсть альпака, злаки и кожи для мировых рынков.

Некоторые из них перевозили пассажиров и груз парусных судов на материк.

Если спускаться к пристани среди моряков, докеров, пассажиров, ослов и двуколок, можно наткнуться на город, расположенный амфитеатром, состоящим из прямых гор, такой же деревенский и грязный, как и многие приличные города Европы.

Все это казалось каким-то архитектурным сумасбродством домов, то деревянных, то из необожженного кирпича, расположенных на узких улочках, которые малейший пожар мог сжечь дотла в считанные часы.

Карета, запряженная двумя плохонькими лошадьми, довезла путника со всеми его сундуками и ящиками до Английской гостиницы.

Дорога пролегала среди хорошо выстроенных вокруг площади зданий, пришлось миновать несколько церквей довольно основательной постройки и одноэтажные жилища, окруженные обширными садами и огородами.

Насчитывалось около сотни яблонь, но вскоре обнаружилось, что город на вид весьма обманчив и представлял собой лабиринт переулков и проходов.

Вдалеке неясно просматривался квартал рыбаков с выставленными навстречу сильным порывам морского ветра хижинами и сетями развешанными, словно огромные паутины. Еще дальше за ними находились плодородные поля, засеянные овощами и плодовыми деревьями.

Колесили экипажи, такие же современные, как и в Лондоне, четырехместные открытые повозки, фиакры и кабриолеты, а также вереницы мулов, сопровождаемые детьми в лохмотьях, кареты, запряженные волами, - все это можно было наблюдать в самом центре города.

По углам, монахи и монахини просили милостыню для бедных среди бродячих собак и совершенно беспорядочно перемещающихся кур.

Также кое-где попадались женщины, нагруженные сумками и лукошками, со своими детьми, еле передвигающими ноги, разутыми, однако же, с черными накидками, покрывающими головы, и множество мужчин в сомбреро конической формы, сидящих на порогах или разговаривающих группами и вечно праздных.

Спустя час после высадки на берег, Джекоб Тодд уже сидел в элегантной гостиной Английского отеля, куря негритянские сигары, вывезенные из Каира, и листая британский, с устаревшими новостями, журнал.

Временами благодарно вздыхал: по-видимому, проблем с адаптацией не наблюдалось, равно как и со своевременным взносом арендной платы, и он мог проживать с такими же удобствами, что и в Лондоне.

Мужчина ждал, пока кто-то его обслужит, – казалось, в этих местах никто никуда не спешит, – и как раз в это время подошел Джон Соммерс, капитан парусного судна, на котором он и прибыл.

Это был большой темноволосый человек со смуглой кожей, такой, которая идет на пошив обуви, что давало ему возможность хвастаться своим видом невыносимого пьянчуги, бабника, а также неутомимого картежника и игрока в домино.

Между ними возникли хорошие дружеские отношения, и игра развлекала их все ночи напролет, что проводили на судне в открытом море, и занимала шумные, холодные дни, когда находились неподалеку от мыса Горн, где-то на юге.

Джон Соммерс пришел в сопровождении бледного человека с модно подровненной бородкой и в черном одеянии с ног до головы, кого и представил как своего брата Джереми.

Трудно было встретить двух столь разных людей.

На вид Джон был здоровым и крепким, искренним, шумным и дружелюбным, тогда как внешность другого напоминала пойманный среди зимы призрак.

Он был из тех, что редко где бывают и запомнить которых чрезвычайно трудно, потому как в повседневном окружении довольно маловато подобных типов, пришел к выводу Джекоб Тодд.

Не ожидая приглашения, оба присоединились к его столику, ведя себя фамильярно, словно соотечественники на чужой земле

Наконец появилась служанка, и капитан Джон Соммерс заказал бутылку виски, в то время как его брат попросил чай на непонятной для англичан тарабарщине - так, видимо, было удобнее договориться с прислугой.

- Как идут дела дома? – тем временем расспрашивал Джереми.

Говорил он низким тоном, чуть ли не шепотом, едва шевеля губами и произношение его было несколько манерным.

- В Англии уже лет триста не меняется ровным счетом ничего, - сказал капитан.

- Простите мое любопытство, мистер

Тодд, но я видел, как вы входили в гостиницу и не мог не заметить ваш багаж.

Мне показалось, там несколько коробок, помеченных как Библия…?

.

.

Хотя, может, я и ошибаюсь? - спросил Джереми Соммерс.

- Это действительно Библии.

- А никто нас в известность и не поставил, что к нам пришлют другого пастыря…

.

.

- Мы же плыли вместе три месяца, и вы, мистер Тодд, даже не удосужились меня уведомить, что Вы – пастор!

- воскликнул капитан.

- Фактически, я и не пастырь, - опроверг его высказывание Джекоб Тодд, пряча собственный стыд в клубе дыма от сигары.

- Стало быть, миссионер.

И намерены отправиться в Огненную Землю, я полагаю.

Индейцы Патагонии с готовностью примут Евангелие.

Дружище, забудьте об арауканах, католики их уже обработали, - объяснил Джереми Соммерс.

- Должно же остаться хоть несколько арауканов.

Эти люди просто маниакально умеют бесследно исчезать, - отметил его брат.

- На всю Америку эти индейцы были самыми дикими, мистер

Тодд.

Большинство из них умерло, сражаясь с испанцами.

Они были настоящими людоедами.

- Живых пленников изрубали в куски: предпочитали свежеприготовленный ужин,

- добавил капитан. –

То же самое сделали бы с вами и со мной, а то могут пострадать и наши семьи, им ничего не стоит сжечь деревню и опустошить территорию.

- Превосходно, Джон, теперь ты защищаешь каннибализм? – возразил недовольный брат. –

Во всяком случае, мистер

Тодд, должен предупредить, чтобы вы не лезли к католикам.

Нам совершенно не нужно провоцировать местных товарищей.

Народ этот очень и очень суеверный.

- Чужие убеждения – сплошные суеверия, мистер

Тодд.

У нас это называется религией.

Индейцы Огненной Земли, или, как их еще именуют, индейцы Патагонии очень отличаются от арауканцев.

- Да они такие же дикие.

Живут совершенно без одежды в таком ужасном климате, - сказал Джереми.

- Привезите им свою религию,

мистер Тодд, посмотрим, научится ли этот народ, по крайней мере, пользоваться панталонами, - отметил капитан.

Тодд не слышал даже упоминания о тех индейцах, и последнее, чего очень не хотелось, было проповедовать нечто из того, во что не верилось самому, однако же, он не осмелился признаться остальным в том, что путешествие было всего лишь результатом заключенного по пьянке пари.

Он ответил туманно, что будто бы намерен организовать миссионерскую экспедицию, но прежде должен разобраться с финансовой стороной этого дела.

- Если бы я знал, что вы, в сущности, проповедуете замыслы деспотического Бога этим добродушным людям, то сбросил бы вас за борт прямо посреди Атлантического океана, мистер

Тодд.

Их прервала служащая, что принесла виски и чай.

Она представляла собой безвкусно одетого в черное платье, чепчик и накрахмаленный передник подростка.

Наклонившись поставить поднос, служащая оставила после себя прерывистое благоухание мятых цветов и запах гладильной доски.

За последние недели Джекоб Тодд не видел женщин, поэтому, хотя и несколько отстранено, но на нее уставился

Джон Соммерс ждал, пока девушка удалится.

- Будь осторожен, дружище, чилийки – женщины скверные, - сказал он.

- А мне так не кажется.

Они низкорослые, с широкими ляжками и не с таким уж и приятным голосом, - сказал Джереми Соммерс, удерживая покачнувшуюся чашку чая.

- А ты знаешь, что ради них моряки бегут с судов? – воскликнул капитан.

- Это я вполне допускаю, что касается женщин, здесь я не силен.

На это у меня нет времени.

Я должен заниматься своим бизнесом и делами нашей сестры, разве ты забыл?
- Да не на минуту, вечно ты мне об этом напоминаешь

Посмотрите,

мистер

Тодд, в семье я белая ворона, сумасброд какой-то.

Если бы не доброта Джереми…

.

.

- Кажется, эта девушка - испанка, - прервал Джекоб Тодд, следя взглядом за работницей, что в данный момент обслуживала другой столик.

– Месяца два жил я в Мадриде и мне довелось видеть много таких же, как она.

- Здесь все метисы, включая и высший класс.

Конечно же, это не допустимо.

Туземная кровь прячется точно болезнь.

Это не наша вина, что у индейцев слава грязнуль, пьяниц и лентяев.

Правительство пытается улучшить племя, завозя европейских эмигрантов.

На юге за даром предоставляют земли поселенцам.

- Их предпочитаемый спорт – убивать индейцев, дабы стереть последних с лица земли.

- Джон, ты преувеличиваешь.

- Уничтожать их пулями необходимо не всегда, бывает достаточно просто споить этот народ.

Но, разумеется, убивать их значительно веселее.

В любом случае, в подобном приятном времяпрепровождении британцы участия не принимают, мистер

Тодд.

Земля нас не интересует.

Для чего же выращивать картофель, если можно сколотить капитал, не снимая перчаток?
- Для решительного человека возможностей здесь маловат

В этой стране есть все для того, чтобы вполне состояться.

Если желаете процветания, поезжайте на север.

Там есть серебро, медь, селитра, гуано….

.

.

- Гуано?
- Да, иными словами, птичий помет, - прояснил моряк.

- Я в этом ничего не понимаю, мистер

Соммерс.

- Мистеру Тодду совсем не интересно сколачивать

капитал, Джереми.

Его стезя – христианская вера, правда ведь?

- Колония протестантов многочисленна и процветает, и я этому поспособствую.

Приходите завтра ко мне домой.

По средам моя сестра Роза организует музыкальные вечеринки, поэтому представляется весьма неплохая возможность подружиться ближе.

Я пошлю за вами свой экипаж около пяти вечера.

Развлечетесь, - сказал Джереми Соммерс, прощаясь.

На следующий день, он приходил в себя от бессонной ночи и продолжительного принятия ванны, что помогла избавиться от прилипшей соли. Она ощущалась так глубоко, словно налипла на саму душу. И по-прежнему шагая раскачивающейся походкой мореплавателя, Джекоб Тодд вышел прогуляться по порту.

Неспешно обошел главную улицу, которая пролегала вдоль моря и так близко от берега, что ощущались сильные удары волн, пропустил несколько рюмок в кафе и перекусил на рынке в киоске с прохладительными напитками.

Тогда он выехал из Англии леденящим февралем, а до этого пересек бескрайнее водное пространство под звездами, где был совершенно сбит с толку историями своих бывших любовных увлечений, а затем прибыл в южное полушарие в самом начале уже следующей, но такой же немилосердной зимы.

Перед поездкой как-то и в голову не пришло справиться насчет климата.

Чили представлялся страной с теплым и влажным климатом, как и Индия, потому что именно такие, как предполагалось, и есть страны бедняков, а, оказалось, что бывает и ледяной ветер, пронизывающий до самых костей и вздымающий вихри песка и мусора.

Несколько раз терялся в кривых переулках, все бродил и бродил по местности, часто попадая туда, откуда уходил.

Поднимался по переулкам, испещренным бесконечными лестницами и краями несуразных домов, появлявшихся ниоткуда, стараясь не смотреть в упор на личную жизнь чужих людей, что происходила по ту сторону окон.

На пути попадались и площади романтичного вида, на европейский лад увенчанные ротондами, где военные оркестры играли музыку для влюбленных. Также он обошел невзрачные сады, что вытоптали ослы.

По сторонам главных улиц росли пышные деревья, питаемые далеко не чистой водой, что спускалась с гор в естественный обрыв.

В торговой зоне было так очевидно присутствие англичан, что даже сам воздух, казалось, был словно из других широт.

Вывески различных магазинов были на английском языке, да и мимо проходили сплошь соотечественники, одетые, как и в Лондоне, и с теми же черными зонтами могильщиков.

Стоило чуть удалиться от центральных улиц, сразу нищета ощущалась так, будто кто-то дал пощечину; люди выглядели истощенными и какими-то сонными, еще он увидел солдат в сильно изношенных униформах и нищих в дверях храмов.

В полдень колокола на церквях зазвонили в унисон, и мгновенно прекратилась всякая суматоха, прохожие будто приостановились, мужчины сняли свои сомбреро, некоторые, в поле зрения, женщины встали на колени, и все перекрестились.

Подобное продолжалось, пока колокола били двенадцать раз, после чего люди тотчас вернулись к своим привычным делам, и улица опять стала прежней, будто ничего и не случилось.

.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/25918/86368

Переводчики: Kira22, napalm, Ffilolog, passiflora

KARINA86, Tasha_Nov, Aya, JoyDLoo

Luk_AS