Готовый перевод Bachigalupi Paolo "The Windup Girl" / Паоло Бачигалупи "Заводная девушка": 1

"Не! Не хочу мангустин." Лэйк Андерсон тянется вперёд, указывая. "Хочу один из тех. Кой-полламаи-ни-кхап. С красной кожурой и зелёным причесоном".

Баба улыбается, демонстрируя зубы почерневшие от жевания катыша бетеля, и указывает на пирамиду из фруктов сложенную возле себя. "Ун-ни-чаи-маи-кха?"

"Точно. Те. Хап." Андерсон кивает и изображает улыбку. "Как они называеются?"

"Н-г-о-й". Она тщательно выговаривает слово, чтоб иностранец расслышал, и протягивает образец.

Андерсон берёт фрукт, нахмурившись. "Новый?"

"Кха." Она утвердительно кивает.

Андерсон вертит рукой фрукт, исследуя его. Тот больше напоминает яркую морскую актинию или пушистую рыбу фугу, чем фрукт. Крупный зелёный ворс торчащий со всех сторон щекочет ладонь. Кожура с ярко-рыжим оттенком пузырчатой ржавчины, но когда он принюхивается - нет вони разложения. Тот выглядет совершенно здоровым, несмотря на внешний вид.

"Нгой", баба говорит снова, а затем, будто прочитав его мысли: "Новый. Нет пузырчатой ржавчины."

Андерсон кивает безучастно. Вокруг него рынок в переулке бангкокским утром бурлит от покупателей. Горки плодов дуриана заполняют улочку воняющими штабелями, и вода в баках плещется от змееголовых рыб и плаа с красными плавниками. Над головой брезентовые покрытия из полимерного пальмового масла провисают под доменным жаром тропического солнца, затеняя лавку изображениями клипперов торговых компаний и лика почитаемой Дитя-Царицы. Мимо протискивается мужчина держащий над собой начёсанных киноварью куриц, машущих крыльями и пронзительно кудахтающих от возмущения по дороге на убой, и женщина с ярко-раскрашенным намотанным покрывалом "па-син" договаривается улыбаясь с продавцами, снижая цену на пиратский рис - поддельный "Ю-Тэкс" - и новый вариант помидор.

Ничего из этого не интересует Андерсона.

"Нгой", говорит женщина снова, добиваясь внимания.

Длинные ворсинки фрукта щекочут ладонь, побуждая опредилить происхождение плода. Ещё один генохакнутый тайцами продукт, как помидоры и баклажаны, и чили, которыми заполнены близлежащие латки. Будто пророчества из Грэхемитской Библии грядут во исполнение. Словно Святой Франциск беспокойно воспрял в гробнице готовясь выйти из неё, шагнуть наружу, вынося с собой подарок за потеряные в прошлом калории.

"И придёт с гласом труб, и рай воцарится..."

Андерсон вертит странный ворсинчатый фрукт в руке. Нет смрада при поражении цибискозом. Нет парши от пузырчатой ржавчины. Нет граффити генохакнутого долгоносика запечатлённых на кожуре. Мир цветов и овощей, и деревьев, и плодов заполняющий мысли Лэйка Андерсона нигде не находит полезной зацепки направляющей к распознаванию фрукта.

Нгой. Загадка.

Он изображает, что хочет попробовать, и баба забирает фрукт. Её коричневый палец проворно поддевает ворсинчатую кожуру, обнажая бледную сердцевину. Просвечивающуюся и с прожилками, сильно напоминающую маринованные луковицы для сервировки порций мартини в научно-исследовательских клубах Де-Муана.

Она протягивает фрукт обратно. Андерсон нюхает предварительно. Вдыхает запах цветочного сиропа. Нгой. Такого плода не должно быть. Вчера не было. Вчера ни в одном ларьке в Бангкоке такие не продавались, а теперь они сложены пирамидами возле этой грязной женщины сидящей на корточках частично затенённой брезентом. Вокруг её шеи поблёскивает золотом амулет с изображением мученика Пра Сюба - оберег защиты против сельскохозяйственных бедствий калорийных компаний.

Андерсон хотел бы увидеть сей плод в естественной среде, висящим на дереве или скрытым под листвой куста. С дополнительной информаций он способен угодать род и семейство, силу божественного шопота генетического прошлого, которое Тайское Королевство пытается откопать. Но нет больше нитий к разгадке. Он взял нгой гладкий полупрозрачный, похожий на шарик, в рот.

Удар аромата, насыщенного сахарной спелостью. Душистая сочная бомба обволакивает язык. Это как если бы вернуться на хай-агро поля Айовы, вкушая свой первый крошечный леденец данный агрономом "Средне-Западного Компакта", когда он был не просто кем-то, а сыном фермера, босоногий среди стеблей кукурузы. Ошарашивающее мгновение аромат-реальности и араматного послебытия, которых он был лишён до этого.

Солнце излевается наземь. Покупатели теснятся и торгуются, но то не отвлекает его. Он перекатывает нгой во рту, закрыв глаза, смакуя забытый вкус, отдаваясь времени, когда фрукт сей должен был пышно расти, перед нашествием цибискоза и японских генохакнутых долгоносиков, и пузырчатой ржи, и чесоточной плесени изгладившей ландшафт.

Под молотом жара тропического солнца, окружённый мычаньем водяных буйволов и кудахтаньем убиваемых кур, он - наедине с раем. Если бы он был грэхемитом, то пал бы на колени и возгласил бы восторженной благодарностью в честь вкуса возвращённого Эдема.

Андерсон сплювывает чёрную косточку в ладонь улыбаясь. Он читал исторические заметки ботаников и исследователей - мужчин и женщин - проникших в глубочайшие чащи джунглей на земле в поисках новых видов, и всё же их открытия не могут сравниться с одним этим плодом.

Те люди снискали открытий. Он нашёл воскрешение.

Баба сияет, чувствуя наживу. "Ао-ги-кило-кха? Сколько берёшь?"

"Они не вредны?", спрашивает он.

Она показывает на свидетельства Министерства охраны окружающей среды разложенные на булыжниках рядом с ней, подчёркивая пальцем даты проверки. "Новейший сертификат", говорит она. "Первый сорт."

Андерсон изучает блестящие печати. Вероятно, она подкупила белые воротнички ради штемпелей, а не прошла процесс полной проверки гарантирующий иммунитет к пузырчатой ржи восьмого поколения наряду с устойчивостью к цибискозу-111 седьмой и восьмой мутаций. Циничная часть его предполагает, что вряд ли это важно. Замысловатые штампы, блестящие на солнце, скорее имеют значение фетиша, заставляющее людей чувствовать себя в безопасности среди сурового мира, нежели наполненны функциональным смыслом. По правде говоря, если цибискоз вспыхнет снова, такие сертификаты не спасут. Это будет новая мутация, и все старые тесты окажутся бесполезными, и тогда люди будут молиться амулетам с Пра Сюбом и изображениям Царя Рамы XII и приносить подношения в Храме Колонны Бангкока, и они будут кашлить плотью собственных лёгких, и будет без разницы сколь много штемпелей Министерства охраны окружающей среды украшает их товары.

Андерсон кладёт косточку нгоя в карман. "Куплю кило. Нет. Два. Сонг."

Он не торгуясь, протягивает мешок из конопли. Сколько бы она не запросила, это по-любому малая цена. Чудеса бесценны. Уникальный ген, сопротивляющийся калорийной чуме или более эффективно перерабатывающий нитроген поднимет прибыль до небес. Если обвести взглядом рынок, то истина везде отражена. Аллея заполнена тайцами покупающими всё, начиная от генорипованных версий риса "Ютэкса" до ярко-алой версии домашней птицы. Но все эти товары - старые модификации основанные на предыдущих работах генохакеров из "АгриГена" и "ПурКалории", и "ВсеПитательных Холдингов". Произведения старой науки, скомпонованные в недрах исследовательских лабораторий "Средне-Западного Компакта."

Нгой отличен. Нгой не появился со Среднего Запада. Тайское Королевство - это ум там, где другим не дано. Оно процветаем в то время, как Индия и Бирма, и Вьетнам падают как костяшки домино от голода и нищеты ради научных достижений калорийных монополий.

Некоторые люди останавливаются, чтобы рассмотреть покупку Андерсона, но даже если Андерсон считает цену низкой, они, повидимости, находят её слишком высокой и проходят дальше.

Женщина протягивает нгои, и Андерсон почти смеётся от удовольствия. Не один из этих покрытых ворсом плодов не должен существовать; с таким же успехом он мог бы купить мешок трилобитов. Если догадка о происхождении нгой является верной, это сродни возврату вымерших видов, настолько же шокирующему, как если бы тиранозавр пробежал вниз по шоссе Тханон Сукхумвит. Но то, что касается картошки, помидор и чили, заполняющих рынок, разложенные кучками в великолепном изобилии, множество плодов паслёновых растеней - такого не видел никто за последнии поколения. В этом утопающем в изобиллии городе возможно всё. Фрукты и овощи восстают из могил, умершие цветы вырастают на проспектах, и за всем этим - волшебный труд Министерства охраны окружающей среды на генетическом материале прошлых поколений.

Бережно придерживая мешок с фруктами, Андерсон пробирается от латков с соей назад на проспект. Бурлящее движение встречает его - утром пешеходы заполоняют проспект Рамы Девятого как Меконг в половодье. Велосипеды и велорикши, иссиня-чёрные водяные буйволы и большие неуклюжие мегадонты.

Навстречу Андерсону из тени обшарпанной офисной башни выходит Лао Гу, аккуратно затушивая дымящююся сигарету. Табак тоже из семейства паслёновых. Тут их полно. Нигде в мире их нет, а здесь они в беспорядочном изобилие, эти растения. Лао Гу прячет хабарик в рваный карман рубашки, устремляя к Андерсону свою велорикшу.

Старый китаец похожий на чучело, облачённое в лохмотья, всё же - везунчик. Выжил, хотя большинство его народа умерло. Трудится, в то время как его товарищи малайские беженцы теснятся в душной башне времён Экспансии, словно цыплята в клетке. У Лао Гу жилистые мышцы натянуты на кости, и денег хватает наслаждаться сигаретами "Сингха". Для остатка беженцев с жёлтыми картами - он счастливец, король.

Лао Гу свесив ноги с велосипеда, терпеливо ждёт, пока Андерсон забирается на пассажирское место позади. "В офис", говорит Андерсон. "Баи кхап." Затем переключается на китайский язык. "Цо ба".

Старик встаёт на педали, и они вливаются в общий поток. Вокруг них другие ездоки из-за помехи движения сигналят раздражённо звонками велосипедов, будно эпидемия цибискоза началась.

Андерсон достаёт другой нгой, но сдерживает себя. Он должен сохранить их. Они слишком ценны, чтобы слопать их, как жадный ребёнок. Тайцы нашли новый путь эксгумировать прошлое, и всё, что он хочет, это устроить пиршество доказательства. Он барабанит пальцами по фрукту, сдерживая себя.

Чтобы отвлечься, он выуживает пачку сигарет и зажигает одну. Он затягивается табаком, смакуя дым, вспоминая своё удивление, когда он впервые, увидев тут табак, осознал насколько успешным стало Тайское Королевство, как широко распространены в нём паслёновые растения. Куря, он думает о Ейтсе. Вспоминает разочарование, их сидящих один напротив другого, как тлеет между ними ожившее прошлое.

...

"Паслёновые."

Зажжённая в полумраке офиса "Весна Жизни" спичка красным осветила черты лица Ейтса, когда он подносил пламя к сигарете. Донеслось потрескивание рисовой бумаги. Верхушка вспыхнула, и Ейтс, затянувшись, выдохнул струю дыма к потолку, к вращающимся вентиляторам установленным для разгона душного, как в сауне, воздуха.

"Баклажаны. Помидоры. Перцы чили. Картошка. Махорка." Он приподнял сигарету, нахмурив бровь. "Табак."

Он снова сделал затяжку, скосив глаза на огонек. Из полумрака выступали рабочие столы и выключенные компьютеры с ножными динамо. По вечерам, после закрытия завода, могло показаться, что пустые столешницы – вовсе не свидетельство полного упадка; что сидевшие за ними люди разошлись по домам отдохнуть перед новым тяжелым днем. Если бы не слой пыли на стульях и компьютерах, то в сумерках среди падавших на мебель полосок лунного света, который пробивался сквозь деревянные ставни, вполне можно было бы представить, что предприятие благоденствует.

Медленно вращались лопасти механических вентиляторов. Ритмично поскрипывали протянутые под потолком ремни из лаосской резины – твердый ручеек кинетической энергии, текущий от центральных пружин завода.

– Сначала у тайцев в лабораториях удача за удачей, – сказал Йейтс, – а тут еще ты появляешься. Я не суеверен, а то решил бы, что они и тебя наколдовали из воздуха, как те помидоры. Хотя понимаю: всякому организму – свой хищник.

– Ты должен был сообщать об их достижениях. У тебя есть обязанности помимо фабрики.

Йейтс поморщился. По его лицу – настоящему справочнику о вреде тропического климата – как реки по земле бежали лопнувшие сосудики; они покрывали щеки и расчерчивали пунктиром мясистый нос. Йейтс моргнул и уставил на Андерсона взгляд своих почти бесцветных глаз – мутный, словно пропитанный навозным смрадом городской воздух. – Стоило догадаться, что ты закроешь мою нишу.

– Ничего личного.

– Да, ерунда – дело всей жизни. – Такой же трескучий смех бывал у больных на ранней стадии цибискоза. Не знай Андерсон, что все сотрудники «Агрогена» привиты от новых штаммов, немедленно убежал бы.

– Я возводил все это годами, – Йейтс махнул рукой в сторону смотровых окон, выходивших в цех, – а ты говоришь «ничего личного». У меня тут спиральные пружины размером с кулак, и в каждой – миллиарды джоулей. Соотношение вес-емкость – в четыре раза выше, чем у любых других на рынке. Это – без пяти минут революция, а ты хочешь взять все и выбросить. – Он наклонился к Андерсону. – Люди не знали настолько компактных источников энергии со времен бензина.

– И не узнают, пока не начнешь их выпускать.

– Я уже близко. Надо только разобраться с водорослевыми ванными, в них вся загвоздка.

Андерсон промолчал. Йейтс решил продолжать.
– Здесь основной принцип – звук. Когда ванны станут давать достаточный объем...

– Ты должен был сразу поставить нас в известность, как только увидел, что здесь начали продавать пасленовые. Тайцы уже пятый сезон преспокойно выращивают картофель, у них явно появился свой банк семян, а от тебя – ни слова.

– Это не по моей части. Мое дело – накопители энергии, а не сельское хозяйство.

Андерсон фыркнул в ответ.
– И где ты возьмешь калории, чтобы заводить свои чудо-пружины, если случится неурожай? Пузырчатая ржа теперь мутирует каждые три сезона. Генхакеры-восстановители вскрывают нашу сою-про и пшеницу «Тотал Нутриента». Сопротивляемость долгоносикам у последней версии кукурузы «Хайгро» шестьдесят процентов, и вдруг мы узнаём, что у тебя тут вокруг, оказывается, генетический рай. Люди голодают...

– Вот только не надо о спасении жизней, – хохотнул Йейтс. – Я видел, что случилось с банком семян в Финляндии.

– Не мы взорвали их запасники. Кто же знал, что финны – такие фанатики.

– Да любой идиот догадался бы, что так и произойдет – компании-калорийщики репутацию себе заработали что надо.

– Это была не моя операция.

– Наша любимая отговорка, – снова засмеялся Йейтс. – Компания что-нибудь натворит, а мы все разводим руками и делаем вид, будто ни за что не отвечаем. Оставили Бирму без сои-про – мы отошли в сторонку и сказали, что споры об интеллектуальной собственности – не по нашей части. А люди голодают точно так же. – Он затянулся, выпустил клуб дыма. – Сказать по правде, не понимаю, как такие, как ты, могут спокойно спать.

– Просто. Молюсь Ною, святому Франциску и благодарю Бога за то, что мы пока на шаг впереди пузырчатой ржавчины.

– Ну, так что теперь – закроешь завод?

– Нет, разумеется. Производство пружин пусть себе идет.

– Вот как? – Оживился Йейтс.

Андерсон только пожал плечами.
– Хорошее прикрытие.

* * *

Тлеющий кончик сигареты обжигает руку, Андерсон выбрасывает окурок на дорогу, потирает большой и указательный пальцы. Лао Гу крутит педали, прокладывая путь сквозь плотное движение. Мимо плывет Бангкок, город Божественных воплощений.

Монахи в одеждах шафранового цвета бредут по тротуарам, прикрываясь черными зонтами. В монастырскую школу стайками бегут дети – толкаются, теснятся, хохочут, что-то кричат друг дружке. Уличные торговцы широко раскидывают руки, увешанные гирляндами из бархатцев – подношениями храму, – и поднимают повыше над головами блестящие на солнце амулеты преподобных монахов, которые защищают от всего подряд – от бесплодия до чесоточной плесени. На передвижных лотках с едой шипит и дымится горячее масло, попахивает ферментированной рыбой; под ногами покупателей мерцают силуэты чеширов, которые громко мяукают в ожидании объедков.

Высоко над улицей смутно маячат старые башни времен Экспансии, одетые в лианы и плесень; окна давно выбиты, каменные кости дочиста обглоданы, обшивка вспучивается на солнце. Жить в них невозможно – ни лифтов, ни кондиционеров. Сквозь поры в стенах местами валит черный дым от костров на сухом навозе – беженцы из Малайи пекут лепешки-чапати и наспех заваривают кофе, пока не налетели белые кители, не взяли штурмом душный небоскреб и не избили самовольных захватчиков.

Посреди дороги сидят согнувшиеся в глубоком поклоне беженцы с севера, с угольной войны и протягивают кверху руки – отточенный жест, просьба о помощи. Поток велосипедов, рикш и запряженных в повозки мегадонтов обтекает их, как речная вода – валуны на стремнине. Губы и носы нищих будто головками цветной капусты покрыты густой бахромой шрамов фагана, зубы черны от бетеля. Андерсон бросает к их ногам деньги и, проезжая мимо, чуть кивает в ответ на благодарные ваи.

Вскоре впереди возникают беленые стены и узкие проезды промышленного района фарангов. Склады и фабрики стоят тесно, в воздухе пахнет солью и гниющей рыбой. Длинные улицы будто сплошь обросли коростой – везде сидят торговцы, прикрываясь от страшного солнечного пекла кусками брезента и одеял. Чуть дальше видны шлюзы и укрепления дамбы короля Рамы XII, которая сдерживает мощь голубого океана.

Трудно постоянно не вспоминать об этих высоких стенах и о том, с какой силой давит на них вода; трудно представлять себе город Божественных воплощений и не думать о катастрофе, только и ждущей своего часа. Но тайцы упорны, они затратили массу усилий на то, чтобы спасти священный город Крунг Тхеп* от потопа. Работающие на угле насосы, постоянное укрепление дамбы и искренняя вера в мудрость правящей династии Чакри помогают им пока держать в узде ту мощь, что поглотила Нью-Йорк, Рангун, Мумбаи и Новый Орлеан.

Лао Гу едет медленно, раздраженно трезвонит заполонившим проезд чернорабочим-кули. На их смуглых спинах покачиваются ящики из древесины марки «всепогодная», гипнотически ходят из стороны в сторону логотипы китайских спиральных пружин «Чаочжоу», антибактериальных рукояток «Мацусита» и керамических водяных фильтров «Бо Лок». Заводские стены сплошь расписаны иллюстрациями к учению Будды, ликами досточтимой Дитя-королевы, а между ними втиснуты нарисованные от руки картинки прошедших боев по муай-тай, тайскому боксу.

Огромной крепостью над толпой возвышается фабрика «Спринглайф», вдоль верхнего этажа пунктиром идут вентиляционные отверстия, в них медленно вращают лопастями огромные вентиляторы. На другой стороне проулка стоит здание-близнец – чаочжоуская фабрика велосипедов. Между двумя строениями – обычный затор из торговых тележек с едой, здесь рабочие покупают закуски и обеды.

Лао Гу с трудом пробивается на фабричный двор и высаживает Андерсона у центрального входа. Тот берет сумку с нго и ненадолго замирает, глядя на широкие, под мегадонтов, восьмиметровые ворота. Следовало бы назвать предприятие по-другому: «Йейтсов каприз». Этот Йейтс был страшный оптимист. Андерсон в красках вспоминает, как тот горячечно убеждал его в поразительных свойствах водорослей со взломанными генами, рылся в столе, искал нужные схемы и неразборчиво написанные заметки, не переставая возмущаться.

– Нельзя заранее ставить крест на моей работе из-за одного только провала того проекта, «Океанских даров». Если водоросли отверждать правильно, их способность поглощать вращательный момент вырастет экспоненциально. Неважно, какой у них калорийный потенциал – думай о промышленном применении. С моей помощью весь рынок хранения энергии будет твой, дай только время. Или хотя бы испытай прототип пружины, прежде чем примешь решение.

Андерсон входит внутрь. Фабричный грохот и прогоняет воспоминание о последнем, отчаянном вопле Йейтса в защиту своей идеи.

Мегадонты с ревом тянут рычаги воротов, медленно вышагивая вокруг центральных валов – огромные головы опущены, хоботы волочатся по полу, ритмично лязгает упряжь. Эти существа, полученные генным взломом, – живое сердце главного движущего механизма, который передает энергию конвейерам, вентиляторам и всем машинам фабрики. Рядом в красно-золотых одеждах идут надсмотрщики-члены профсоюза, покрикивают на зверей и время от времени подстегивают их, заставляют гигантских, выведенных из слонов животных трудиться усерднее.

В дальнем конце завода поточная линия выплевывает только что скрученные спиральные пружины; те отправляются на технический контроль, а оттуда в отдел упаковки, где их раскладывают по местам и оставляют до никому неизвестного дня и часа. Когда в цех входит Андерсон, рабочие бросают дела, и вдоль всего конвейера бежит волна ваи – друг за другом тайцы подносят сложенные ладони ко лбу.

Улыбаясь, подбегает Баньят, начальник отдела контроля, и тоже делает ваи.

Андерсон отвечает тем же, но более небрежно.
– Что с качеством?

– Ди кхап.(Добрый день. тай) Хорошо. Уже лучше. Идемте, я покажу. – Он машет рукой, и дежурный бригадир по имени Нам ударяет в колокол, приказывая остановить конвейер. – Тут кое-что интересное. Вы будете довольны

Андерсон отвечает сдержанной улыбкой – вряд ли тот вообще может его чем-либо порадовать, – потом достает из сумки нго и протягивает Баньяту.
– Есть успехи? В самом деле?

Баньят, почти не замечая фрукт, счищает шкурку и кладет полупрозрачную сердцевину в рот. На лице – ни следа удивления, никакой необычной реакции. Проглатывает чертов нго, не задумываясь, – и все. Андерсон морщится. Фаранги узнают новости последними – так всегда говорит Хок Сен, когда на него накатывает паранойя и он думает, будто Андерсон хочет его уволить. Наверняка Хок Сен тоже знает об этом фрукте или, если спросить, сделает вид, что знает.

Баньят кидает косточку в кормушку мегадонтов и ведет Андерсона вдоль конвейера.
– Мы починили вырубной пресс.

Нам снова звонит в колокол, рабочие отходят от своих мест. По третьему сигналу погонщики-махуты ударяют мегадонтов бамбуковыми прутами, животные устало замирают. Конвейер замедляет ход. На дальнем конце фабрики скрипят и пощелкивают барабаны с промышленными пружинами – маховики нагоняют в них энергию, тот живительный сок, который запустит механизмы, едва Андерсон закончит проверку.

Баньят ведет Андерсона мимо поточной линии, мимо кланяющихся рабочих, одетых в бело-зеленые цвета своей гильдии, и отодвигает занавеску, сделанную из полимеров пальмового масла, – за ней открывается зал очистки. Здесь со сказочной расточительностью распыляют промышленное открытие Йейтса: результатом его случайного генетического изобретения покрывают спиральные пружины. Женщины и дети, заметив Андерсона, снимают маски с тройным фильтром и приветствуют своего кормильца почтительным ваи. По бледным от порошка лицам бегут дорожки пота, темная кожа видна только рядом с фильтрами вокруг носа и рта.

Андерсон с Баньятом проходят помещение насквозь и ныряют в зной разрезочного цеха. От нагревающих ламп исходит жар, в воздухе стоит резкий запах резервуаров, где выращивают водоросли со взломанными генами. Под потолком ярусами висят сушильные сетки, размазанная по ним масса из водорослей сочится водой, усыхает и чернеет, постепенно превращаясь в густую пасту. На взмокших от пота рабочих почти нет одежды – только шорты, майки и защитные каски. Ни сильная вытяжка, ни бешеное вращение лопастей вентиляторов не спасают – здесь как в печи. По шее Андерсона бежит пот, рубашка мгновенно намокает.

– Вот, тут. – Баньят показывает на разобранный режущий механизм, который лежит у конвейера, и добавляет негромко: – Ржавчина.
Андерсон присаживается, рассматривает поближе.

– Я думал, мы проверяли на ржавчину.

– Это все соленая вода. – говорит Баньят, нервно улыбаясь. – Океан близко.

Андерсон с недовольным видом поднимает взгляд на сетки, с которых капает.
– Никакого прока ни от резервуаров, ни от этих решеток. Какой дурак решил использовать избыток жара для просушки водорослей? Энергоэффективность, чтоб ее...

Теперь Баньят улыбается растерянно.

– Так вы заменили резец?

– Теперь надежность – двадцать пять процентов.

– Вот как? Настолько лучше? – Андерсон небрежно кивает и делает знак ответственному за инструмент. Тот через весь зал кричит Наму. Снова звенит колокол, в нагревающие лампы и горячие прессы продают электричество. Андерсона резко обдает жаром, и он шарахается в сторону. Каждое включение этих приборов встает в пятнадцать тысяч батов налогов – столько «Спринглайф» послушно отстегивает в угольный бюджет королевства. Йейтс, конечно, ловко втиснул фабрику в госраспределение угля, но непременные взятки все же заоблачно велики.

Центральный маховик набирает обороты, механизмы под полом оживают, по зданию проходит дрожь, половицы начинают вибрировать. Словно адреналин по венам по приводам пробегает кинетическая энергия – взрывное предчувствие силы, которая вот-вот запустит производственную линию. Возмущенно трубит и умолкает под ударом хлыста мегадонт. Стон маховиков превращается в вой и внезапно стихает – поток джоулей входит в движущую систему.

Главный по линии снова звонит в колокол. Рабочие подходят к режущим механизмам и выравнивают резцы: изготовление небольших двухгигаджоульных спиральных пружин требует особой тщательности. Чуть дальше идет скручивание – гидравлические стойки с шипением поднимают вверх вырубные прессы с только что отремонтированными прецизионными резцами.

– Сюда, пожалуйста, кун. – Баньят указывает Андерсону на зарешеченную кабину.

Колокол Нама звонит в последний раз. Приводы скрипят, приходят в движение. Андерсона на мгновение охватывает трепет. Рабочие приседают за защитными экранами. Из направляющих выползает проволока и тянется по горячим валикам. На металл ржавого цвета распыляют мерзко пахнущий реагент, а тот образует глянцевую пленку, к которой вскоре ровным слоем прилипнет йейтсов порошок из водорослей.

С грохотом падает пресс. Андерсон представляет силу удара, и у него сводит зубы. Обрубленная проволока звонко щелкает, уходит за штору в зал очистки, и через полминуты появляется вновь – уже бледно-серая, в пыльном налете порошка из водорослей. Горячие ролики передают ее дальше, в агонию последних мук формовки: металл станут скручивать туже и туже, истязая молекулярную структуру, затягивая в спираль. Нарастает оглушительный скрежет. На стягиваемую проволоку льется дождь из смазки и оставшейся от водорослей жидкости, брызги летят на рабочих и оборудование, затем сжатую пружину стряхивают с линии – теперь ее установят в корпус и отправят в отдел контроля качества.

Вспыхивает желтая лампочка – можно выходить. Рабочие выбегают из кабин и переустанавливают пресс, из недр цеха закалки с шипением выползает новая струйка ржавого на вид металла. Дребезжат на холостом ходу валики. Прикрытые форсунки готовятся выдать следующую порцию смазки – прочищаются, выплевывая в воздух мельчайшие капельки влаги. Рабочие заканчивают установку прессов и ныряют в укрытия. Если произойдет сбой, пружинная проволока станет неуправляемым лезвием, которое со страшной силой хлестнет через весь цех. Андерсон как-то видел обычный исход промышленной аварии: вскрытые, будто мягкие манго, головы, срезанные части тел и поллаковские брызги крови.

С грохотом падает пресс и отрубает заготовку пружины – очередную из сорока за час; теперь ее шансы оказаться на складе брака в министерстве природы всего лишь семьдесят пять процентов. Миллионы уходят на производство мусора, и еще миллионы на его уничтожение – неутомимая палка о двух концах. Йейтс то ли случайно, то ли со зла где-то напортачил, и больше года ушло на то, чтобы полностью разобраться в проблеме – исследовать водорослевые ванны, где вызревает материал для революционной оболочки пружин, заново создать кукурузную смолу, которой заливают места стыковки пружины и механизма, сменить процедуру работы отдела контроля качества и понять, как почти круглогодично стопроцентная влажность влияет на производство, придуманное для более сухого климата.

Откинув штору, из зала очистки в облаке бледной пыли входит рабочий: на темном лице струйки пота, комочки грязи и капли спрея пальмового масла. Сквозь проем на секунду мелькают его коллеги – тени в снежной круговерти светлого порошка, в который утрамбовывают пружинную проволоку, чтобы ту не застопорило от мощного сжатия. Пот рабочих, калории, плата за уголь – все ради одного: создать Андерсону правдоподобное прикрытие, пока он разгадывает тайну пасленовых и нго.

Любой разумный бизнесмен давно прикрыл бы фабрику – даже Андерсон, хотя и понимает кое-что в производстве спиральных пружин нового поколения. Однако ни у его рабочих, ни у профсоюзов, ни у белых кителей и внимательных наблюдателей, которых в королевстве немало, – ни у кого не должно возникнуть сомнений в том, что он – настоящий увлеченный предприниматель, а для этого фабрика должна работать, причем на полную мощность.

Андерсон жмет Баньяту руку и хвалит за хорошую работу.

В самом деле, досадно: завод мог бы преуспеть. Дух захватывает от того, как работают пружины Йейтса. Он – сумасшедший, но не идиот. Андерсон сам наблюдал, как крохотный корпус со спиралью, пощелкивая, час за часом отдавал джоули энергии, в то время как одни пружины весом в два раза больше не вырабатывали и четверти такой мощи, а металл других, не выдержав страшного давления, терял молекулярную структуру и сливался в сплошную массу. Время от времени Андерсон чувствовал, что вот-вот поддастся вдохновению Йейтса.

Он делает глубокий вдох, ныряет в зал очистки, выходит из него с другой стороны в клубах дыма и водорослевого порошка, потом снова вдыхает – в воздухе пахнет растертым по полу навозом – и шагает по лестнице в контору. Позади снова слышен рев – судя по всему, кому-то из мегадонтов больно. Андерсон примечает одного из погонщиков-махутов – вал номер четыре, еще одна проблема в длинном списке неприятностей «Спринглайфа» – и открывает дверь.

В офисе мало что изменилось с тех пор, как он впервые сюда пришел. Все тот же сумрак, все та же гулкая пустота и выключенные компьютеры с ножными динамо. Лезвия солнечных лучей, проходя сквозь красно-коричневые деревянные ставни, прорезают дымку воскурений в честь тех богов, что не спасли в Малайе китайский клан Хок Сена. Внутри не продохнуть от аромата сандаловых палочек, в углу безостановочно текут вверх шелковистые нити дыма – поднимаются над алтарем, где у мисок с ю-тексовским рисом и облепленными мухами манго сидят улыбчивые золотые статуэтки.

Хок Сен уже за компьютером – жилистой ногой раскачивает педаль привода, ток от которого питает микропроцессоры и двенадцатисантиметровый дисплей. В сером отсвете экрана Андерсон успевает заметить быстрый взгляд – всякий раз, когда открывается дверь, старик вздрагивает в страхе, что его пришли убивать. Этот испуг – будто галлюцинация, такая же, как исчезновение чеширов: только что ты его видел, а через секунду уже не знаешь, был ли кот на самом деле. Но Андерсон достаточно хорошо знает беженцев-желтобилетников и может распознать подавленный ужас. Он прикрывает дверь, заводской шум стихает, Хок Сен успокаивается.

Андерсон кашляет и отгоняет от лица дым.
– Я же просил тебя не жечь эту дрянь.

Старик пожимает плечами, не переставая крутить динамо и стучать по клавишам.
– Открыть окна? – Его голос шуршит, словно бамбук по песку.

– Господи, нет, конечно. – Андерсон, щурясь, глядит на пекло за ставнями. – Просто жги их дома, а тут они мне не нужны.

– Хорошо.

– Я не шучу.

Хок Сен на секунду отрывает взгляд от монитора – по выражению скуластого лица и запавших глаз видно, что у старика отлегло от души, – и снова принимается стучать по клавишам своими паучьими пальцами.
– Это на удачу, – бормочет он и продолжает с сиплым негромким смешком: – Даже заморским дьяволам нужно везение. Учитывая все проблемы фабрики, вы, возможно, оценили бы помощь Будая.

– Дыми не здесь. – Андерсон кидает на стол сумку с сегодняшней находкой, растягивается в кресле и вытирает лоб. – Жги их дома.

Старик едва заметно кивает в ответ. Под потолком медленно вращаются ряды механических вентиляторов, бамбуковые лопасти лениво гоняют горячий воздух. Хок Сен и Андерсон совершенно одни среди вереницы пустых столов и выключенных компьютеров. По грандиозному замыслу Йейтса, тут должен был работать целый штат продавцов, логистов, кадровиков и секретарей.

Андерсон перебирает нго и показывает один Хок Сену.
– Видал такие?

Тот мельком смотрит на фрукт с зелеными усиками, говорит:
– Тайцы называют их «нго», – и продолжает просматривать таблицы, в которых никогда не появится новых данных, и подсчитывать убытки, которые никогда не попадут в отчеты.

– Как их называют тайцы, я знаю. – Андерсон подходит, кладет нго рядом с компьютером. Хок Сен вздрагивает и глядит на плод с испугом, как на скорпиона. – Фермеры на рынке мне сказали. В Малайе такие были?

– Я... – Старик прикусывает язык. Видно, как он старается взять себя в руки, подчинить воле стремительный калейдоскоп эмоций. – Я...

Страх то накатывает, то отпускает. Едва ли один из ста малайских китайцев спасся во время Казуса. Ему, как ни посмотри, очень повезло, и все же Андерсон жалеет старика: один простой вопрос, вид какого-то фрукта – и тот готов бежать без оглядки.

Хок Сен хрипло дышит и смотрит на нго, не моргая.
– В Малайе не было. Такое только тайцы могут, – наконец произносит он и тут же возвращается к работе: глаза – в монитор, воспоминания – под замок.

Андерсон ждет еще какой-то реакции, но старик упорно глядит на экран. Тайна нго не прояснилась.

Он шагает обратно к своему столу разобрать почту. На углу лежит подготовленное Хок Сеном срочное: квитанции, налоговые документы. Андерсон с головой уходит в бумаги: подписывает чеки профсоюзу погонщиков мегадонтов, ставит печати на бланках утилизации и попутно теребит на груди рубашку – влажный воздух с каждой минутой все жарче.

Через некоторое время Хок Сен произносит:
– Вас спрашивал Баньят.

Андерсон рассеянно кивает.
– На вырубном прессе обнаружили ржавчину. Заменили – надежность выросла на пять процентов.

– Значит, теперь двадцать пять?

Андерсон пожимает плечами, перелистывает бумаги, заверяет печатью расчет угольного налога в министерство природы, говорит:
– Так он мне сказал, – и кладет документ обратно в конверт.

– Все равно убыточно. Ваши пружины на полезное дело не раскручиваются – держат свои джоули под замком, как Сомдет Чаопрайя – Дитя-королеву.

Андерсон раздражен, но защищать свой товар сейчас не хочет.

– Баньят рассказал вам о питательных резервуарах? Тех, где выращивают водоросли?

– Нет, только о ржавчине. А в чем дело?

– Обнаружили загрязнение: часть из них не дает... – Хок Сен колеблется, – Поверхностная пленка – она не нарастает.

– Даже не упомянул.

Снова неуверенная пауза.
– Уверен, он пытался сказать.

– И что говорит? Насколько все плохо?

– Не знаю. Просто пленка не отвечает требованиям.
Андерсон хмурит лоб.

– Я его уволю. Зачем мне начальник отдела качества, который боится рассказать о проблемах?

– Вероятно, вы не очень внимательно слушали.

У Андерсона свой набор слов для тех, кто пытается поднять тему в разговоре, а потом замять её, но его прервал крик мегадонта снизу. Шум стоит сильный, так что окна дребезжат. Андерсон замирает, вслушиваясь, не будет ли последующего крика.

"То - Четвёртый силовой вал," говорит он. "Погонщик некомпетентен ".

Хок Сенг не отвлекает взор от писанины. "Они - тайцы. Они все некомпетентны."

Андерсон сдерживает смех слыша подобное от жёлтокарточника. "Но, что еще хуже ", - он возвращает взор к корреспонденции: "Я хочу его заменить. Четвёртый силовой вал. Взял на заметку."

Педаль Хок Сенг теряет свой ​​ритм. "Это трудно, как мне кажется. Даже Владыка Навоза должен склониться перед Мегадонтским Профсоюзом. Без силы мегадонтов придёться прибегнуть к человеческим джоулям. Слабый агрумент на переговорах."

"Меня не волнует. Хочу выгнать одного. Мы не позволим иметь место панике. Найдити вежливый способ избавиться от него." Андерсон тянется к другой стопке счетов, требующих его подписи.

Хок Сенг тянет за своё: "Кхун, переговоры с профсоюзом являются сложным предметом".

"Вот почему у меня есть вы. Это называется делегирование". Андерсон продолжает листать бумаги.

"Да, конечно", - сухо парирует Хок Сенг. "Спасибо вам за инструкцию по менеджменту".

"Вы постоянно заявляете, что я не разбираюсь в тамошнем менталитете", - говорит Андерсон. "Тогда позаботьтесь сами. Избавьтесь от него. Меня не волнует, будете ли вы любезничать с ним или нет, но найдите лазейку выгнать его. Опасно иметь в зале с силовыми установками такого, как он."

Губы Хок Сенга скривились, но он больше не протестует. Андерсон решатся предположить, что тот выполнит наказ. Он листает страницы разрешительного письма от Министерства охраны окружающей среды с гримасой на лице. Только тайцы способны тратить так много времени на взятку маскируя это соглашением о предоставлении услуг. Они вежливы, даже когда трясут вас вниз головой. Или когда есть проблема с водорослевыми резервуарами. Баньят...

Андерсон перебирает бланки на столе. "Хок Сенг?"

Старик не поднимает взора. " Я позабочусь о погонщике", - говорит он, продолжая печатать. "Выполню, даже если это будет стоить вам того, что они снова заявятся на переговоры ради бонусов».

"Прекрасно, но я не об этом." Андерсон постукивает по столу. "Вы сказали, что Баньят жаловался по поводу налёта на водорослях. Проблема возникает в новых резервуарах? Или в каком-то старом?"

"Я... Он не пояснил."

"Разве не вы сказали мне, что мы заменили оборудование по причине стёртых якорных колодок на прошлой неделе? Новые резервуары, новые питательные культуры?"

Хок Сенг замирает на мгновение. Андерсон улавливает это, но не показывает вида, продолжая перебирать бумаги, хотя становится понятно, что ни денежной квитанции, ни карантинного формуляра нет. "Где-то здесь был список. Я уверен, вы заявили, что оборудование поступило." Он оторвал взор. "Чем больше думаю об этом, тем больше понимаю, что не должен услышать о проблеме загрязнения. Но только в том случае, если наше новое оборудование действительно было разтаможено и установлено."

Хок Сенг не отвечает. Якобы он печатает и не слышит.

"Хок Сенг? Есть что-то, о чём вы забыли сообщить мне?"

Глаза Хок Сенга немедленно фиксируются на сером сияние монитора. Андерсон ждёт. Ритмическое поскрипывание вращающихся вентиляторов и трещотка педалей, которые крутит Хок Сенг заполняют тишину.

"Нет декларации", говорит старик, наконец. "Груз всё ещё в таможне."

"Я предполагал, всё завершится на прошлой неделе."

"Задержки."

"Вы сказали, что проблем не будет," - говорит Андерсон. "Вы были уверены. Вы сказали, что лично решите таможенный вопрос. Я дал вам дополнительную наличку, поверив."

"Тайцы тянут время на свой манер. Возможно, сегодня во второй половине дня. Может завтра." Хок Сенг натянуто улыбается. " Они не такие, как мы, китайцы. Они ленивые."

"Вы на самом деле дали им на лапу? Министерство торговли должен было ускорить решение вопроса, у них есть прикормленные белые воротнички."

"Я им заплатил."

"Не поскупился?"

Хок Сенг поднял взор, глаза его сузились. "Я заплатил."

"Вы заплатили половину, и половину прикарманили?"

Хок Сенг нервно засмеялся. "Разумеется, я заплатил всё."

Какое-то время Андерсон изучает желтую карточку, пытаясь определить его честность, но сдается и бросает вниз бумаги. Он даже не знает, почему так обеспокоен, его раздражает возможная задумка старика запросто обвести вокруг пальца. Он бросает взгляд на мешок с нгоями. Может Хок Сенг чувствует себя вторым на фабрике... Он отдаляет эту мысль, и снова давит на старика. "Значит, завтра?"

Хок Сенг склоняет голову. "Думаю, скорее всего."

"Я с нетерпением жду этого."

Хок Сенг не реагирует на сарказм. Андерсон бы убивился, будь наоборот. Человек говорит по-английски с необычной лёгкостью, но тем не менее они часто приходят к тупику в разговоре, коренящемуся в менталитете, а не в словарном запасе.

Андерсон возвращается к бумажной рутине. Налоговые тут. Чеки здесь. Рабочие обходятся вдвое дороже, чем следовало бы. Другая трудность - сделки в Королевстве. Тайцы работают ради тайских рабочих мест. Беженцы же с жёлтыми картами из Малайи голодают на улицах, и он не может их нанять. По правилам, Хок Сенг сейчас должен стоять в очереди за заработком со всеми другими голодающими, выжившими после Инцидента. Не будь у него особых навыков в языке и бухгалтерском учёте и без снисхождения Ейтса, он бы там и стоял.

Внимание Андерсона привлекает новый конверт. Адресовано ему лично, но правильный вид печати нарушен. Для Хока Сенга - тяжкое бремя блюсти святость неприкасаемости чужой почты. Они неоднократно обсуждали сей вопрос, но старина до сих пор делает "проколы".

Внутри конверта Андерсон находит небольшую открытку с приглашением. От Рэли, предлагает встретится.

Андерсон задумчиво постукивает пригласительной открыткой по столешнице. Рэли. Обломок минувшей Экспансии. Допотопный кусок каряги, оставленный большим приливом той эпохи, когда нефть стоила дёшево, а мужчины и женщины пересекали земной шар за часы, а не за недели.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/27443/91961

Переводчики: leninsuper, billwert