Готовый перевод Double Dexter / Двойной Декстер: ONE

КОНЕЧНО ЗДЕСЬ ЕСТЬ ОБЛАКА.

Они захватывают небо и скрывают ту пульсирующую увеличивающуюся луну, которая улыбается над ними.

Видна только медленная струйка её света, но любое возможное мерцание скрыто, спрятано за облаками, которые медленно вращаются и раздуваются и кажутся такими огромными.

Вскоре эти облака распахнутся, и летний ливень обрушится; скоро, очень скоро, - им уже приходится прилагать усилие, чтобы сдерживать должное - бурю, обременяющую их настолько, что едва ли не рвет на куски, и которая, безусловно, в скором времени себя проявит.

Скоро... но не сейчас, пока ещё нет.

Как и подобает, им еще следует дождаться, - вздымаясь под мощью того, что разрастается внутри, в ясной, ослепительной поступи того грядущего, что, возымев права, необходимо преодолеет границы и, формируя суть текущего момента, составит действительный остов всего настоящего.
Но это время не здесь, не сейчас.

И пока облака лишь угрюмо сбиваются в стаи, позволяя потребности править, а напряжению - нарастать.

Это будет скоро, это должно быть скоро.

В какие-то считанные доли секунды эта мрачная, безмолвная дымка растерзает ночную тишину со свойственным ей невыносимо броским всесилием, тьма взорвется россыпью мерцающих осколков - и тогда, только тогда наступит избавление.

Облака распахнутся, и тягость воздержания, покидая, разольется чистой негой; и непорочная радость наводнит этот мир, с его благими дарами - света и освобождения.

Этот момент рядом, он мучительно близко, но все еще не наступил.

И тучи ждут удобного момента, вынашивая тьму, преумножаясь тенью, - пока, наконец, должное не сорвет их с мест.

И здесь внизу, в беспросветной ночи? Здесь на земле, в неистовым скоплении теней, под этой луной, и искривленным небом, эти тучи были созданы? Что это может быть там над небом и тьмой, скользящее сквозь ночь, всецело готовое и ждущее, уже как облако?
И оно ждет, свою темную сущность; оно ждет напряженное, извивающейся и ждущее идеальный момент, чтобы сделать то что оно должно, что оно делало всегда.

И этот момент приближается на маленьких мышиных ножках, как будто тоже знает, что должно прийти и напугать и чувствует ужас преследования момента справедливости который теперь уже топает близко, ближе, пока не станет прямо позади тебя, смотря на твою шею и почти чувствуя тёплую дрожь нежных вен и думая: "Сейчас".

Тут сокрушительный удар молнии разрывает тёмную ночь, и показывается полный и совсем не опасный на вид человек, торопливо бегущий по земле, словно он тоже чувствует это тёмное дыхание прямо у себя за спиной.

Снова гремит гром, полыхает молния, фигура приближается, шарит в поисках ключей, жонглируя ноутбуком и картонной папкой, и снова исчезает во тьме, когда гаснет свет молнии.

Ещё один всполох молнии; теперь мужчина очень близок, сжимает свою ношу и подбрасывает ключи от машины в воздухе.

И вот опять он исчезает в чёрной тишине.

Тишина внезапна, совершенно беззвучна, словно все вокруг перестали дышать, и даже тьма затаила дыхание...
И вот внезапный порыв ветра, последний раскат грома и весь мир заходится в крике. Сейчас.

Сейчас.

И все что должно случится в темноте этой ночью начинает происходить

Небеса раскрылись и сбросили свою ношу, мир снова начал дышать, и здесь, в новой влажной темноте другие напряжения согнулись и размотались очень медленно, осторожно, достигая того, что их мягкие острые витки направились по направлению к неуклюжей, клоуноподобной фигуре, которая сейчас пытается открыть свою машину в этот внезапный дождь.

Дверь автомобиля распахивается, ноутбук и папка с глухим звуком падают на сиденье, и затем слабый одутловатый мужчина с трудом садится за руль. Он хлопает дверью и глубоко вздыхает, вытирая капли дождя со своего лица.

Он улыбается, улыбкой, свидетельствующей о небольшой победе, улыбкой, которую можно часто видеть на его лице в эти дни.

Стив Валейнтайн счастливый человек; дела его шли как надо в последнее время, и он думает, что и сегодня ночью всё будет как надо.

Для Стива Валентайн жизнь хороша.

Она практически кончена.

Стив Валентайн - клоун.

Не шут, не счасливая карикатура неумелой нормальности.

Он настоящий клоун, который даёт объявления в местную газету и нанимается выступать на детских праздниках.

К сожалению, целью его жизни был вовсе не весёлый смех невинных детишек, и кое-какие фокусы этого фокусника не лезли ни в какие ворота.

Его дважды арестовывали и выпускали на свободу после того, как родители заявляли в полиции, что совсем не нужно вести ребёнка в тёмный чулан для того, чтобы показать ему животных из воздушных шаров.

Оба раза его пришлось выпустить из-за отсутствия доказательств, но Валентайн понял намёк, и с этого момента больше никто — и как они только посмели? — не жаловался. Но он не прекратил развлекать детей, конечно же нет.

Леопарды не меняют своих пятен, и Валентайн не сменил свои.

Он только стал мудрее и скрытнее, как становятся раненные хищники.

Он перешел к более постоянным играм и он думает, что нашел способ играть и никогда не платить.

Он неправ

Сегодня ночью он оплатит свой счет.

Валентайн живёт в захудалой квартирке немного севернее аэропорта Опа-Лока.

На вид зданию не меньше 50 лет.

Покинутые автомобили разбросаны вдоль улицы, некоторые из них сгоревшие.

Здание слегка подрагивает когда корпоротивные самолеты пролетают низко, приземляясь или взлетая, и этот звук заглушает шум от траффика близлежайшего шоссе.

Квартира Валентайна на втором этаже, одиннадцатый номер, и имеет очень хороший вид на прогнившую игровую площадку с заржавевшими тренировочными приспособлениями, наклонным катком и баскетбольной корзиной без сетки.

Валентайн поставил потрепанный садовый стул на балконе свой квартиры, идеально расположенной для наблюдения за детской площадкой.

Можно сидеть, потягивая пиво, и наблюдать за детскими играми, наслаждаясь мыслями о том, как он сам будет с ними играть.

И он так и делает.

Он уже поиграл с тремя маленькими мальчиками, о которых мы знаем, а возможно и с кем-то еще.

За последние полтора года количество маленьких тел, выловленных из ближайшего канала утроилось.

Они подвергались сексуальному насилию, а затем были задушены.

Все ребята были из этого района, что означает, что их родители бедны, и возможно в этой стране нелегально.

А это означает, что даже когда их дети были убиты, они очень мало могли сказать полиции - и это делает их детей идеальной целью для Валентайна.

Три раза, по крайней мере, и полиция не ведет.

Но мы да.

У нас больше, чем лидерство.

Мы знаем.

Стив Валентайн наблюдал, как те маленькие мальчики играли на игровой площадке и затем он следовал за ними в сумрак и учил их его собственным самым последним играм, и затем он скидывал их в тёмную, наполненную мусором, воду канала.

И удовлетворённый он возвращался обратно в свой ветхий шезлонг на лужайке, открывал пиво и наблюдал за площадкой в поисках нового маленького друга.

Валентайн думал, что он был очень умным.

Он считал, что усвоил урок и нашёл лучший способ прожить со своими мечтами и построить дом для своего альтернативного образа жизни,
и не было никого, кто был бы достаточно умён, чтобы поймать его и заставить его остановиться.

До сих пор он был прав.

До сегодняшнего вечера.

Валентайна не было в его квартире, когда полицейские приходили по поводу расследования смертей трех мальчиков, и это не было удачей.

Это было одним из его умений хищника; у него был сканер для прослушивания радиоэфира полиции.

Он знал, когда они были в этом районе.

И это было не так часто.

Полиция не любила приезжать в такие районы как этот, где в лучшем случае они могли рассчитывать лишь на пренебрежительное безразличие.

Это одна из причин, почему Валентайн живёт здесь.

Когда копы приходят - он всегда знает об этом.

Копы приходят, когда должны, и они должны, если Кто-то позвонит 911 и сообщит о небольшой драке в квартире №11 на втором этаже, а если Кто-то скажет, что драка внезапно оборвалась криком ужаса и сменилась тишиной, то они явятся быстро.

И когда Валентайн слышит их по своему сканеру, направляющихся по его адресу, в его квартиру, он без сомнения захочет оказаться где-то в другом месте до того, как копы доберутся сюда.

Он уберёт все свои вещи, которые указывают на его хобби, и он поспешно спустится и выйдет в темноту своей машины, думая, что он может ездить, пока радио не скажет ему, что всё снова спокойно.

Он не думает, что Некто мог озаботится поиском зарегистрированного на его имя автомобиля, и знает, что он водит 12-летний синий «Шевроле Блейзер» с табличкой «Выбери жизнь!» и магнитной наклейкой на дверях с надписью «Мягкий плюшевый клоун».

И он не думает, что Нечто может ждать его на заднем сиденье машины, осторожно спрятавшись среди теней.

Он ошибается в обоих случаях.

Некто знает, как выглядит его машина, и Некто тихо ждёт, безопасно укрывшись на полу тёмного заднего сидения старого «Шеви», ждёт пока Валентайн закончит вытирать лицо и улыбаться своей тайной маленькой победной улыбочкой и наконец, наконец, вставит ключ в зажигание и заведёт двигатель.

И как только машина оживает, приходит момент, внезапно, наконец-то, и Что-то начинает реветь и вырывается из темноты и овивается ослепляюще быстро петля пятидесятифунтовой рыболовной лески вокруг одутловатой шеи Валентайна и узко затягивается до тех пор, что он может сказать не больше чем "Мразь!" и начинает молотить своими руками тупым, слабым, жалким способом, который делает так, что Кто-то чувствует, как холодная презрительная энергия пробегает по леске глубоко в держащие её руки.

И теперь улыбка на лице Валентайна расстаяла и перетекла вместо этого на наши и мы там так близко сзади от него, что мы можем унюхать его страх, и услышать напуганный стук его сердца, и почувствовать его нехватку дыхания и это хорошо.

"Сейчас ты принадлежишь нам" говорим мы ему и наш командный голос бьёт его как удар молнии, который трещит, чтобы подчеркнуть темноту.

— Ты будешь делать только то, что мы тебе скажем, и только тогда, когда мы это тебе скажем. —

И Валентайн думает, что у него есть, что нам сказать об этом и он извлекает тихий плаксивый звук, так что мы затягиваем петлю сильно, очень сильно, всего на момент, так он будет знать, что даже его дыхание принадлежит нам.

Его лицо становится тёмным, его глаза вылезают, он поднимает свои руки к собственной шее и его пальцы сумашедше скребут по петле несколько секунд до того, как всё уходит в темноту для него и его руки спускаются на его колени, он начинает спадать вперёд, увядая, и мы ослабляем петлю, потому что до сих пор рано, слишком рано для него.

Его плечи двигаются и он издаёт звук похожий на ржавую трещотку, как будто он сделал ещё один вдох, ещё один из быстро уменьшающегося числа вздохов, которые ему остались, и из-за того, что он пока не знает, что их количество столь мало, он делает ещё один быстрый немного легче, он выпрямляется и выбрасывает свой драгоценный воздух, хрипя: "Что за хрень!"

Поток грязной слизи капает из его носа, его голос звучит зажато, скрипуче, и очень раздражающе, и мы снова затягиваем петлю, немного нежнее в этот раз, лишь настолько, чтобы он знал, что сейчас он принадлежит нам, он послушно зевает и хватается за своё горло и затем затихает.

"Не говорить" - произносим мы.

"Едь."

Он смотрит вверх и в зеркало заднего вида и его глаза встречаются с нашими в самый первый раз - только глаза, показывающие холод и темноту сквозь щели в гладком шёлковом капюшоне, который покрывает наше лицо.

Один момент он думает, что скажет что-то и мы дёргаем петлю очень нежно, достаточно, чтобы напомнить ему, и он меняет своё мнение.

Он отводит взгляд от зеркала, заводит машину и трогается.

Мы осторожно направляем его на юг, поощряя его, и затем немного затягивая петлю, чтобы сохранил эту одну мысль в своей голове, что даже дыхание не автоматично и его не будет, пока мы не скажем, и большинство пути он ведёт себя очень хорошо.

Только один раз, стоя на красный свет, он смотрит назад, прочищая горло и говорит: "Что ты - куда мы едем?", и мы затягиваем его на привязи очень сильно на долгий момент и даём его миру потускнеть.

"Мы едем туда, куда тебе говорят ехать" - отвечаем мы.

"Просто веди машину и не разговаривай, и ты, возможно, проживёшь немного дольше".

И этого достаточно, чтобы сделать его послушным, потому что он пока что не знает, что скоро, очень скоро, он не будет хотеть пожить немного дольше, потому жизнь, как он скоро узнает, это очень больная штука.

Мы осторожно направляем его вдоль переулков в зону потрёпанных более новых домов.

Многие из них пусты, отобраны и один из них в особенности был выбран и подготовлен, и мы ведём Валентайна к этому месту, вниз по тихой улице под разбитыми уличными фонарями в старомодный гараж, присоединённый к дому. Мы заставляем его припарковать машину за гаражом, где она не видна с дороги, и выключаем двигатель.

Какое-то время мы не делаем ничего за исключением держания петли и прислушивания к ночи.

Мы погружаемся в растущее бульканье музыки луны и мягкий неотразимый шелест крыльев тёмного попутчика, жаждущих раскрыться широко и унести на в небо, потому что мы должны быть очень осторожны.

Мы выслушиваем каждый звук, который может незаметно подкрасться в нашу ночь нужды.

Мы слушаем, и мы слышим стук дождя, и ветер, и плеск воды на крыше гаража, и треск деревьев, потому что летний шторм продвигается через них, и ничего больше.

Мы видим: дом справа от нас - единственный дом, из которого можно посмотреть в гараж, в темноту.

Он тоже пустой, как дом у которого мы парковались, мы сделали это там, где никого рядом, и мы тихо выбрались на улицу, слушая, осторожно пробуя тёплый влажный ветер на запах любой другой вещи, которую можно увидеть или услышать, и ничего нет вокруг.

Мы вдыхаем, глубокий и замечательный вдох, заполненный вкусом и запахом этой изумительной ночи и ужасно-чудесных вещей, которые мы скоро будем делать вместе, только мы и клоун.

И затем Валентайн прочищает горло, очень сильно пытаясь сделать это мягко, тихо, пытаясь избавиться от плотной острой боли на линии вокруг его шеи и понять как такая невозможная вещь случилась с особенным, чудесным ним, и звук этого раздражает наши уши, как весь отвратительный скрежет тысячи зубов, и мы сильно затягиваем петлю, достаточно сильно, чтобы прорезать кожу, достаточно сильно чтобы выжать саму идею издания любого звука когда нибудь ещё. Он выгибает спину на сиденье, пальцы слабо царапают его горло всего секунду перед тем как он спадает вниз в тишину с выпученными глазами.

Мы быстро выходим из машины, открываем водительскую дверь и ставим его на колени на затенённом тротуаре гаража.

"Теперь быстро"- говорим мы.

Мы ослабляем леску очень легко, и он смотрит на нас лицом, на котором видно, как он увял по сравнению с ним во все предыдущее время. Как мы видим, новое и чудесное понимание растёт в его глазах когда мы затягиваем привязь настолько, чтобы донести до него правду этой мысли. И он встаёт, пошатываясь с колен и продвигается мимо нас через заднюю дверь с жалюзи в темноту пустого дома.

И теперь он в доме: последнем месте, где он когда-либо будет жить.

Мы ведём его на кухню и останавливаем, чтобы дать ему постоять несколько тихих секунд, и мы остаёмся близко сзади него с тугой рукой на петле. Он сжимает кулаки и ёрзает пальцами, затем снова прочищает горло.

"Пожалуйста" - шепчет он погубленным голосом, который уже вперёд него ушёл в могилу.

"Да" - говорим мы со всем нашим спокойствием, шевеля краями дикой береговой линии игрушки. Возможно он думает, что слышит немного надежды в это сглаженном ожидании, потому что он трясёт своей головой совсем немного, чтобы ослабить натяжение.

— За что? — хрипит он.

"Это, это просто... За что?"

Мы затягиваем леску очень сильно вокруг его горла и смотрим, как его дыхание останавливается, его лицо уходит в темноту, он снова падает на свои колени, и перед тем как он уйдёт в бессознательное состояние мы ослабляем леску совсем немного, достаточно для того, чтобы небольшое облачко воздуха проникло в его лёгкие через его повреждённое горло и вернуло жизнь в его глаза, и мы говорим ему всё эту полную и весёлую правду.

"Потому что" - говорим мы.

Затем мы затягиваем петлю снова туго, туже, очень туго, и мы смотрим счастливо как он спадает вниз в бездыханном сне, и лицо становится тёмно-пурпурным.

Теперь мы работаем быстро, устраивая всё до того, как он проснётся и испортит что-то.

Мы вытаскиваем маленькую сумку с игрушками и инструментами из машины и поднимаем папку, которую он бросил на сиденье машины и идём быстро назад на кухню со всем этим.

Совсем скоро он оказывается на стойке с разрезанной одеждой, заклеенным ртом и вокруг него мы расположили симпатичные фотографии, которые нашли в его папке, милые снимки маленьких мальчиков за игрой, смеющимися над клоуном на нескольких из них, на остальных просто держащие мячик или качающиеся на качелях.

И три из них размещены настолько точно в как раз правильное место, чтобы он увидел их, три простых портретных снимка, взятые из газетных статей о трём мальчиках, которые были найдены мёртвыми в канале.

Как только мы закончили делать всё правильно, как оно должно быть, Веки Валентайна задрожали.

Момент он всё ещё продолжает лежать, вероятно чувствуя тёплый воздух на своей голой коже, тугой неподдатливый скотч, делающий его неподвижным, и, возможно, гадая почему.

Затем он вспоминает и его глаза открываются с хлопком. Он пытается сделать невозможные вещи, как порвать скотч, или сделать глубокий вдох через тщательно заклеенный рот достаточно громко, чтобы кто-нибудь в его угасающем мире услышал.

Ничего из этого не может случиться, больше никогда, не для него.

Для Валентайна только возможно только одна небольшая вещь, только неважная, незначительная, чудесная, неизбежная вещь, и теперь это началось, бесполезная трясущаяся борьба, которую он мог попробовать.

"Расслабься" - говорим мы и кладём руку в перчатке на его голую и вздымающуюся грудь.

"Скоро это всё будет кончено".

И мы имеем ввиду всё из этого: каждое дыхание и моргание, каждая усмешка и хихиканье, каждый день рождения с шариками в виде зверей, каждое голодное путешествие в темноту в здоровом состоянии маленьких беспомощных мальчиков - всё кончится, навсегда, и скоро.

Мы шлёпаем по его груди.

" Но не так скоро," - говорим мы, и холодное чувство счастья проходит через нас в наши глаза, и, возможно, он видит это, и, возможно, он знает наверняка, и, возможно, он до сих пор чувствует тупую невозможную надежду.

Но как только он оседает обратно на стойку в тугом неломающемся захвате скотча более сильная жажда этой бредовой ночи, замечательная музыка Тёмного Танца начинает возрастать вокруг нас и мы берёмся за работу. Надежда Валентайна смывается навсегда, как только это единственная необходимая вещь начинает происходить.

Это начинается медленно - не пробно, не неуверенно, совсем нет, но медленно так как это будет последним.

Медленно, чтобы растянуть и насладиться каждым запланированным хорошо-отрепетированным часто-практикуемым ходом и медленно привести клоуна к точке последнего понимания: понятного и простого понимания о том, как это кончится для него, здесь, сейчас, этой ночью.

Медленно мы рисуем для него правдивый портрет того, как это должно быть, поглаживая грубые тёмные линии, чтобы показать, что это всё, что когда-либо будет.

Это его самый последний трюк, и теперь, здесь, сегодня ночью, он медленно, осторожно, тщательно, часть за частью и кусок за куском, заплатит дань счастливому хранителю моста с блестящим лезвием, и медленно пересечёт этот последний интервал в нескончаемую темноту, к которой он будет скоро очень желать, даже очень беспокойно, присоедениться, потому что скоро он узнает, что это единственный путь уйти от боли.

Но не сейчас, пока нет, не так скоро; сначала мы должны доставить его туда, доставить его в точку невозврата и после этого, когда этой всё прояснится для него, мы прибудем к краю, и он никогда не вернётся.

Он должен видеть это, понимать это, принять, что это правильно, необходимо и непреложно, и это наше весёлое задание привести его туда и затем указать назад на край конца и сказать, Видишь? Это где ты сейчас.

Ты пересёк черту и теперь это кончается.

И так мы принимаемся за работу с музыкой, возрастающей вокруг нас, луной, выглядывающей через щель в облаках и весело хихикая над тем, что видит, и Валентайн очень послушный.

Он шипит и издаёт глухие визги, потому что он видит что происходящее нельзя предотвратить, и это проиходит так тщательно, чтобы быстро уничтожить его, Стива Валентайна, клоуна, весёлого счастливого человека в белой маске, который действительно любит детей, любит их так сильно и так часто и таким очень неприятным способом.

Он - Стив Валентайн, вечериночный клоун, который может провести ребёнка через целую магическую радугу жизни за один тёмный час, весь путь от счастья и чудес в завершающую агонию безнадёжного увядающего взгляда и грязной воды канала.

Стив Валентайн, который был слишком умён для любого, пытающегося его остановить или доказать его поступки на поприще закона.

Но он не на суде сейчас и никогда не будет.

Сегодня он лежит на скамье на Суде Декстера и последний вердикт находится в наших руках. И сюда не смогут прийти назначенные судом адвокаты и никогда не будет возможна аппеляция.

Перед тем, как судебный молот ударит в самый последний раз, мы делаем паузу.

Маленькая и надоедливая птичка забралась на наше плечо и чирикает свою тревожную песенку.

Мы знаем эту песню и знаем, что она означает.

Это песня Кодекса Гарри, и в ней поётся, что мы должны удостовериться, быть уверенными, что мы сделали правильный поступок с правильным человеком, так что когда шаблонные приёмы будут закончены, мы сможем покончить с гордостью и радостью и почувствовать удовлетворяющую спешку завершения.

И на том месте, где дыхание становится медленным и очень трудным для того, что осталось от Валентайна, и заключительный свет понимания появляется в его красных и вздутых глазах, мы делаем паузу, наклоняемся, и поворачиваем его голову, чтобы он увидел картинки, размещённые вокруг него.

Мы отрываем кусок скотча с его рта и это должно быть больно, но это ерундовая боль, по сравнению с той, которую он чувствовал так долго, что он не издаёт вообще ни звука, не считаю медленного свиста воздуха.

"Видишь их?" - говорим мы, тряся его вялый подбородок и поворачивая его голову, чтобы удостовериться, что он видит фотографии.

"Видишь, что ты сделал?"

Он смотрит и видит их, и усталая улыбка подрагивает на непокрытой части его лица.

"Да" - отвечает он голосом наполовину заглушённым скотчем и разрушенным петлёй, но всё равно понятно, что он видит.

Теперь надежда ушла, и каждый привкус жизни завядает на его языке, но маленькие и тёплые воспоминания прокрадываются сквозь его вкусовые рецепторы, когда он смотрит на фотографии детей, которых забрал.

"Они были ... прекрасны.

Его глаза бродят по изображениям долгое время и затем закрываются.

"Прекрасны" - говорит он и этого достаточно; мы чувствуем огромную близость к нему сейчас.

" Как и ты" - говорим мы, наносим скотч на место его рта, и возвращаемся к работе, погружаясь в заслуженное блаженство, как в кульминацию нашей резкой симфонии рёв от радостного растущего лунного света, и музыка уносит нас выше и выше до того как в конце, медленно, осторожно, радостно, это придёт к финальному триумфальному аккорду и выбросит всё в тёплую влажную ночь, всё.

Весь гнев, несчастье и напряжённость, всё стеснённое замешательство и разочарование ежедневной бессмысленной жизни, через которую мы вынуждены тащиться только для того, чтобы это случилось, вся мелкая незначительная болтовня для того, чтобы смешаться с тупым человечеством - всё это кончено, оно вздымается и улетает в приветственную темноту - и с этим, плетущимся как потрёпанный и избитый шенок, всем, что могло остаться внутри злой, оборванной оболочки Стива Валентайна.

Пока, клоун.

.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/27532/92431

Переводчики: Bizkit, ItalonLight, iliusvla, LecTer

EcceH, baron777, Alyona_Jensen, Tribble