Готовый перевод Looking For Alaska / В поисках Аляски: Before

До

за сто тридцать шесть дней до

За неделю до моего отъезда, когда я оставил семью, и Флориду, а с ними и всю свою невзрослую жизнь, и отправился в школу-интернат в Алабаме, моя мать настаивала на проведении прощальной вечеринки. Сказать, что я не ожидал ничего хорошего, было бы сильно недооценить ситуацию. Меня более или менее уговорили пригласить всех моих так называемых "школьных друзей", то есть то сборище любителей драматургии и английского языка, с которыми мне приходилось из вежливости сидеть в похожем на пещеру школьном кафе. Однако я знал, что они не придут. Тем не менее, мать настойчиво добивалась своего, погруженная в иллюзии о том, что я скрывал от нее свою популярность все эти годы. Она приготовила гору артишокового соуса. Она украсила нашу гостиную зелеными и желтыми гирляндами, в цветах моей новой школы. Она купила две дюжины хлопушек в виде бутылок шампанского и поставила их по краю нашего журнального столика.

А когда наконец-то наступила пятница, когда мои сборы были практически окончены, она сидела вместе с отцом и мной на диване в гостиной в 16:56 и терпеливо ожидала прибытия толпы желающих попрощаться с Майлзом. Означенная толпа в итоге состояла из ровно двух людей - Мари Лоусон, крохотной блондинки в прямоугольных очках и ее коренастого (это если мягко выразиться) парня, Уилла.

"Привет, Майлз", - сказала Мари и села.

"Привет."

"Как лето проходит?" - спросил Уилл.

"Нормально. Ты как?"

"Хорошо. Мы поставили "Иисус Христос - суперзвезда". Я помогал с декорациями. Мари делала освещение", - сказал Уилл.

"Круто." Я со знанием дела кивнул, и темы для разговора оказались практически исчерпаны. "Иисус Христос - суперзвезда" мог бы привести еще к вопросу-другому, только я (1) не знал, что это, (2) не хотел узнать и (3) никогда не блистал по части светских разговоров. Мать, тем не менее, могла вести их часами, и она затягивала эту неловкую ситуацию, расспрашивая, как они репетировали, как проходило представление, понравилось ли оно публике.

"Кажется, понравилось", - сказала Мари. - "Много народу было, мне показалось." Мари вообще была их тех, кому много что кажется.

Наконец, Уилл сказал: "Ну, мы просто заглянули попрощаться. Я обещал, что Мари будет дома к шести. Удачи в интернате, Майлз."

"Спасибо", - ответил я с облегчением. Единственное, что может быть хуже вечеринки, на которую не пришел никто - это вечеринка, на которую пришли всего лишь два в высшей степени скучных человека.

Они ушли, а я сидел с родителями и пялился на выключенный телевизор. Хотелось его включить, но знал, что не стоит. Я прямо-таки чувствовал, что они смотрят на меня, ждут, что я сейчас зареву или что-то в этом духе, как будто я не знал с самого начала, что все именно так и произойдет. Но я-то знал. Я мог ощутить их жалость, когда они вычерпывали чипсами артишоковый соус, предназначавшийся для моих воображаемых друзей, но им самим жалость была нужнее, чем мне: я вовсе не был расстроен. Мои ожидания сбылись.

"Ты поэтому хочешь уехать, Майлз?", - спросила мама.

Я поразмыслил немного, стараясь не смотреть на нее. - "Да нет".

"Ну, а почему тогда?", - спросила она. Это был не первый раз, когда она спрашивала. Мама вообще была не слишком-то рада отпускать меня в интернат и не скрывала этого.

"Из-за меня?", - спросил отец. Он учился в Калвер Крик, том же интернате, куда направлялся я, как и оба его брата и все их дети. Мне кажется, ему нравилось думать, что я пошел по его стопам. Мои дяди рассказывали истории о том, как отец прославился на кампусе тем, что одновременно ухитрялся и дебоширить, и отлично учиться. Это казалось лучшей жизнью по сравнению с той, что была у меня во Флориде. Но нет, это было не из-за отца. Не совсем.

"Погодите", - сказал я. Я отправился в отцовский кабинет и нашел биографию Франсуа Рабле. Мне нравилось читать биографии писателей, даже если (как в случае с месье Рабле) я никогда не читал их собственных произведений.

Я перевернул книгу и нашел выделенную маркером цитату ("НИКОГДА НЕ ДЕЛАЙ ПОМЕТКИ МАРКЕРОМ В МОИХ КНИГАХ", - тысячу говорил мне отец. Но как еще предполагается находить то, что ищешь?).

"Вот он", - сказал я, стоя в дверях гостиной.

"Франсуа Рабле. Тот самый поэт. А его последними словами были: "Иду искать Великое Может Быть". Вот поэтому я уезжаю. Не придется ждать, пока умру, чтобы начать искать Великое Может Быть."

Это их успокоило. Моей целью было Великое Может Быть, и они знали точно так же, как и я, что я не собираюсь его искать с Уиллом, Мари и им подобными. Я сел обратно на диван, между родителями, папа обнял меня, и так мы и сидели, тихо и долго. Пока не показалось, что уже можно включать телевизор, а потом мы ели артишоковый соус на ужин и смотрели канал Хистори, и, что касается прощальных вечеринок, все могло бы быть намного хуже.

за сто двадцать восемь дней до

Во Флориде было весьма жарко, разумеется, и влажно. Достаточно жарко, чтобы одежда прилипала, как скотч, а пот капал, как слезы, со лба в глаза. Но жарко было только снаружи, и обычно я выходил на улицу только чтобы дойти от одного кондиционируемого здания до другого.

Это меня не подготовило к той уникального рода жаре, которая стоит в 15 милях к югу от Бирмингема, штат Алабама, в подготовительной школе Калвер Крик. Внедорожник моих родителей был запаркован на траве всего лишь в нескольких футах от моей комнаты в общежитии, комнаты номер 43. Но каждый раз, когда я проходил эти несколько шагов к машине и обратно, чтобы разгрузить то, что казалось теперь излишне большим багажом, солнце обжигало кожу сквозь одежду с необыкновенной жестокостью, заставлявшей неподдельно испугаться огня ада.

Для родителей и меня оказалось делом нескольких минут разгрузить машину, но моя некондиционированная комната, хотя и благословенно избавленная от солнцепека, была лишь немногим прохладнее улицы. Комната удивила меня: я ожидал увидеть шикарный ковер, обитые деревянными панелями стены, викторианскую мебель. За исключением единственного богатства - собственной ванной - моя комната оказалась исключительной халупой.

Бетонные стены, покрытые толстым слоем белой краски, бело-зеленый клетчатый линолеум на полу - это место казалось скорее больничной палатой, чем комнатой общежития моей мечты. Двухэтажная кровать из нешлифованного дерева с виниловыми матрасами была приставлена к заднему окну. Столы и шкафы были прикреплены к стенам, чтобы предотвратить творческие перестановки мебели. И никаких кондиционеров.

Я присел на нижнюю койку, мама открыла чемодан, выхватила пачку биографий, с которыми папа согласился расстаться, и поставила их в книжный шкаф.

"Я сам смогу распаковать все, мам", - сказал я. Отец стоял и был готов уезжать.

"Ну давай я по крайней мере кровать тебе застелю", - сказала мама.

"Да нет, правда. Я сам справлюсь. Все нормально." Просто потому, что нельзя тянуть такие вещи бесконечно. В какой-то момент от ранки нужно оторвать пластырь: сначала будет больно, но потом станет легче.

"Боже, как же мы будем скучать", - вдруг сказала мама, пробираясь через минное поле чемоданов к кровати. Я встал и обнял ее.

Отец тоже подошел, и мы сгрудились, держась друг за друга, как совещающиеся футболисты. Было слишком жарко, и мы слишком вспотели, чтобы можно было обниматься долго. Я знал, что должен бы заплакать, но я прожил с родителями шестнадцать лет, и мне давно уже было пора попробовать пожить самостоятельно.

"Не переживайте", - улыбнулся я. "Научусь говорить как настоящий южанин", - я попробовал спародировать местный акцент. Мама рассмеялась.

"Не делай глупостей", - сказал отец.

"Никаких наркотиков. Никакой выпивки. Никакого курева." Как выпускник Калвер Крик, он проделывал многое из того, о чем я мог только слышать: тайные вечеринки, беготня нагишом по полям (он всегда начинал плакаться, как чудесна была его молодость), наркотики, выпивка, сигареты. Ему потребовалось значительное время, чтобы бросить курить, но его лихие дни сейчас были далеко позади.

"Я люблю тебя", синхронно выпалили они. Надо сказать, что слова сделали всю сцену чудовищно неудобной, получилось примерно как случайно увидеть, как дед и бабушка целуются.

"И я вас люблю. Буду звонить каждое воскресенье." У нас в комнатах не было телефонов, но родители попросили, чтобы меня поселили в комнату рядом с одним из пяти платных телефонов интерната.

Они снова обняли меня - мама, потом папа - и все было кончено. Из заднего окна я наблюдал, как они уезжают по извилистой дороге от кампуса. Я должен бы был испытать липкую сентиментальную печаль, наверное. Но больше всего я хотел охладиться, так что я схватил один из стульев и уселся за дверью, в тени скоса крыши, ожидая бриза, но тот так и не появился. Воздух снаружи был так же неподвижен и тяжел, как и изнутри. Я пялился на свое новое жилище: шесть одноэтажных зданий, каждое с шестнадцатью комнатами, располагались шестиугольником вокруг большого круга травы. Выглядело все это как старый мотель-переросток. Повсюду гуляли юноши и девушки, они обнимались, улыбались. Я смутно надеялся, что кто-нибудь подойдет и заговорит со мной. Я представил разговор: "Привет. Это твой первый год тут?"

"Угу. Я из Флориды."

"Круто. Так ты привык к жаре."

"Я бы не привык к такой жаре, даже если бы я был из преисподней", пошутил бы я. И произвел бы хорошее первое впечатление. О, да он забавный.

Этот Майлз пользуется успехом.

Этого не произошло, конечно же. Ничего не происходит так, как я себе представляю.

Заскучав, я ушел обратно в комнату, снял рубашку, лег на разогретый винил нижнего матраса и закрыл глаза. Я никогда не буду рожден заново, с крещением, плачем и всем прочим, но я не мог бы чувствовать себя лучше, если бы родился вновь человеком без всякого известного прошлого. Я думал о людях, про которых читал - Джоне

Кеннеди, Джеймсе Джойсе, Хамфри Богарте - которые учились в интернатах, и об их приключениях. Кеннеди, например, любил шутки. Я думал о Великом Может Быть, и о том, что может случиться, и о людях, которых я могу встретить, и кто мой сосед по комнате (пару недель назад я получил письмо, из которого узнал его имя - Чип Мартин, но ничего больше). Кто бы ни был этот Чип Мартин, я молил Бога, чтобы он привез с собой арсенал мощных вентиляторов, поскольку я не взял ни одного, и уже ощущал, как мой пот собирается в лужу на виниловом матрасе, что раздражало меня настолько, что я прервал свои размышления и оторвал задницу от кровати, чтобы найти полотенце и вытереть пот. И тогда я подумал: Ну, перед приключениями надо распаковаться.

Я успел прилепить карту мира на стену и разложил большую часть моей одежды по ящикам прежде чем заметил, что от горячего, влажного воздуха вспотели даже стены, так что я решил: сейчас не время для физического труда. Сейчас было время для восхитительного холодного душа.

В маленькой ванной было огромное, полноростовое зеркало за дверью, так что я не мог не увидеть голого себя в отражении, когда я наклонился открыть кран душа. Моя худощавость всегда удивляла меня. Мои руки, казалось, в плече были не намного шире, чем у запястья, на груди не было ни малейшего признака ни жира, ни мышц. Я очень смутился и подумал, можно ли что-нибудь сделать с этим зеркалом. Я отдернул простую белую шторку и нырнул в душевую кабинку.

К сожалению, душ был спроектирован в расчете на кого-то ростом примерно три фута и семь дюймов, так что холодная вода попадала мне на живот, со всей мощью едва сочащегося крана. Чтобы намочить вспотевшее лицо, мне пришлось расставить ноги и значительно присесть. Думается, Джону Кеннеди (рост которого, согласно его биографии, был шесть футов, то есть ровно как и у меня) не приходилось приседать в его интернате. Нет, это было совсем другое дело, и по мере того, как еле капающий душ медленно охлаждал мое тело, я обдумывал, смогу ли я вообще здесь найти Великое Может Быть или я допустил великий просчет.

Когда я открыл дверь ванной после душа, с полотенцем, обернутым вокруг талии, я увидел невысокого крепкого парня с копной коричневых волос. Он тащил гигантскую защитного цвета спортивную сумку через дверь моей комнаты.

Он был от силы пять футов ростом, но очень хорошо сложен, как уменьшенная копия Адониса, а вместе с ним прибыла вонь застарелого сигаретного дыма. Прекрасно, подумал я. Я встречаю моего соседа голым. Он забросил сумку в комнату, закрыл дверь и подошел ко мне.

"Я Чип Мартин", - объявил он глубоким, как у радио-диджея, голосом. Прежде чем я смог ответить, он добавил: "Я бы пожал тебе руку, но я думаю, тебе следует покрепче держать это свое полотенце, пока не наденешь что-нибудь."

Я рассмеялся и кивнул ему (круто, да? кивок, в смысле) и сказал: "Я Майлз Халтер. Приятно познакомиться."

"Майлз - как в "Miles to go before I sleep"?" - спросил он.

"А?"

"Стихотворение. Роберт Фрост. Ты не читал его?"

Я покачал головой.

"Считай, что тебе повезло". Он улыбнулся.

Я схватил какое-то чистое белье, шорты, белую футболку, промямлил, что буду через секунду и нырнул обратно в ванную. Достаточно для первого хорошего впечатления.

"А где твои родители?" - спросил я из ванной.

"Родители? Отец сейчас в Калифорнии. Может, сидит на своем раскладном стуле. Может, едет куда-то на своем грузовике. В любом случае, пьет. Мать, наверное, сейчас сворачивает с дороги на кампус."

"О", - сказал я, уже одевшись, не зная, как реагировать на столь личную информацию. Наверное, я не должен был спрашивать, если не хочу знать.

Чип схватил несколько простыней и бросил на верхнюю койку. "Люблю наверху спать. Надеюсь, тебя это не беспокоит."

"Эм.. Нет. Как тебе удобно."

"Я смотрю, ты уже приукрасил комнату", - сказал он, указав на карту. "Мне нравится."

А потом он начал называть страны. Он говорил монотонным голосом, как будто уже проделывал это тысячу раз.

Афганистан.

Албания.

Алжир.

Американское Самоа.

Андорра.

И так далее. Он назвал все страны на "А" прежде чем обернулся и заметил мой недоверчивый взгляд.

"Я могу и дальше, но это тебя утомило бы. Выучил за лето. Боже, ты даже представить себе не можешь, как скучно в Нью Хоуп, штат Алабама летом. Тоска зеленая. Ты, кстати, откуда?"

"Из Флориды", - сказал я.

"Не бывал."

"Впечатляет, эта твоя штука со странами", - сказал я.

"Да уж, у каждого свой талант. Я могу запоминать вещи. А ты можешь..."

"Хм. Я знаю последние слова многих людей." Я узнавал прощальные фразы, потакая своей слабости. Некоторые неравнодушны к шоколаду, а я - к предсмертным заявлениям.

"Например?"

"Мне нравятся последние слова Генрика Ибсена. Он был драматургом." Я знал много про Ибсена, но не читал ни одной из его пьес. Мне не нравилось читать пьесы. Я предпочитал биографии.

"Да, я в курсе, кто это", - сказал Чип.

"Ну, да, в общем, он долго был болен, и его сиделка сказала ему: "Вам, кажется, сегодня утром получше", а Ибсен посмотрел на нее и сказал: "Напротив", и умер."

Чип рассмеялся. "Это кажется нездоровым. Но мне нравится."

Мы пришли в гостиную,в которой, как сказал Чип, находился единственный кабельный телевизор во всей резиденции. Во время лета она служила кладовкой. В гостиную, заставленную почти до потолка диванами, холодильниками и свернутыми коврами, то и дело приходили дети, пытаясь найти и вытащить свои вещи. Чип поздоровался с несколькими людьми, но не представил меня. Пока он бродил по лабиринту из диванов, я стоял около входа, стараясь изо всех сил не мешать паре студентов перетаскивать мебель через узкую переднюю дверь.

Чипу понадобилось десять минут, чтобы найти свои вещи, и в течение следующего часа нам пришлось пройти четыре раза мимо гостиной и комнатой сорок три, перенося их. В конце мне хотелось забраться в маленький холодильник Чипа и проспать тысячу лет, но Чипу, казалось, были ни по чем ни усталость, ни возможность получить тепловой удар. Я сел на его диван.

"Я нашел его пару лет назад на тротуаре, недалеко от дома", сказал он по поводу дивана, в то время как устанавливал мой PlayStation 2 на верх своей тумбы. "Я знаю, что кожа кое-где потрескалась,ну и ладно. Это чертовски хороший диван". На коже было больше, чем "немного" трещин - она была на тридцать процентов из искусственной синей кожи и на семьдесят из пеноматериала - но мне все равно нравилось.

"Хорошо," сказал он. "Мы почти закончили". Он подошел к своему столу и вытащил из ящика изоленту.

"Нам нужен только твой чемодан"

Я поднялся, достал чемодан из-под кровати, и Чип поставил его между диваном и PlayStation 2 и стал отрывать узкие полоски изоленты. Он приклеивал их на чемодан, чтобы получился кофейный столик.

"Вот", сказал он. Он присел и положил ноги на, эм, "кофейный столик". "Готово".

Я сел рядом с ним, и посмотрел на меня и вдруг сказал, "Слушай, я не собираюсь быть твоим пропускам в социальную жизнь Калвер Крик".

"А, хорошо", сказал я, но я услышал, что слова застряли в горле. Я только что тащил диван этого парня под палящим солнцем и теперь я ему даже не нравлюсь?

"В основном, у нас тут две группы," объяснял он, говоря с увеличивающейся настойчивостью. "Есть обычные постояльцы, вроде меня, и Будничные Воители, они живут здесь, но все они богатенькие детки из Бирмингема и уезжают на выходные домой в родительские особняки с кондиционерами. Это крутые детки. Мне они не нравятся, и я им тоже не нравлюсь, в общем, если ты был горячим перцем в обычной школе и думаешь им остаться здесь, то лучше, чтобы нас не видели вместе. Ты ведь ходил в обычную школу, так? "

"А..", сказал я. Рассеянно, я начал ковырять трещины в коже дивана, засовывая свои пальцы в пенную белизну.

"Да, скорей всего, ты ходил, так как, если бы ты ходил в частную школу, тебе бы подогнали шорты по фигуре." Он засмеялся.

Я носил шорты, спуская их ниже бедер, что мне казалось очень клевым. Наконец, я сказал: "Да, я ходил в обычную школу, но я не был крутым, Чип. Я был обычным"

"Ха! Это хорошо. И не называй меня Чип. Зови меня Полковник"

Я сдержал смешок. "Полковник?"

"Да. Полковник. А ты будешь...мм. Толстяк"

"А?"

"Толстяк," сказал Полковник. "Потому что ты худощавый. Это называется ирония, Толстяк. Слышал о таком? Итак, давай добудем несколько сигарет и начнем этот год правильно "

Он вышел из комнаты, опять же предполагая, что я пойду за ним, и на этот раз я так и сделал. С сочувствием, солнце опускалось к горизонту. Мы прошли пять дверей до комнаты сорок восемь. Белая доска на двери была зафиксирована изолентой. Синим маркером было написано: "У Аляски одноместный номер!"

Полковник объяснил мне, что, первое, это была комната Аляски и, второе, у нее одноместная комната, потому что девочку, которая должна была здесь жить, выгнали в конце прошлого года, и третье, у Аляски есть сигареты,хотя Полковник пренебрег вопросом, четвертое, курю ли я, но, пятое, я не курю.

Он постучал громко один раз. Через дверь прокричал голос: "Господи, входи, коротышка, потому что я знаю самую лучшую новость."

Мы вошли. Я повернулся закрыть дверь, но Полковник замотал головой и сказал: "После семи, нужно оставлять дверь открытой, если ты в комнате девочек", но я едва слышал его, потому что самая офигенная девочка за всю историю человечества стояла передо мной в обрезанных джинсах и персиковом топе. И она разговаривала с Полковником, громко и быстро.

"Итак, первый день лета, я на большой старой Винной Станции с парнем, которого зовут Джастин, и мы у него дома смотрим телек на диване - и предупреждаю вас, я уже встречалась с Джейком - вообще-то, я все еще с ним, но Джастин - друг детства и, короче, мы смотрим телек и в прямом смысле говорим об экзамена и еще чем-то, и Джастин кладет руку вокруг меня, и я думаю, О, как мило, мы дружим столько лет и нет никакой неловкости, и мы все лишь разговариваем и вдруг я на середине предложения об аналогии и, как ястреб, он опускает руку и сигналит моей грудью как в гудок. Сигналит! Слишком крепкий, двух-трех секундный ГУДОК. И первое, что я подумала, было: окей, как мне освободить грудь из этих когтей прежде, чем они оставят след на всю жизнь? и второе, о чем я подумала, было: Господи, я не могу дождаться рассказать об этом Такуми и Полковнику. "

Полковник рассмеялся. Я вытаращился, частично ошеломленный силой голоса, исходящей из этой маленькой (но Боже, фигуристой) девушки и частично гигантской стопкой книг, выложенных вдоль ее стен. Ее библиотека заполнила все книжные полки и затем вылилась в высоченные (по талию) стопки книг, беспорядочно нагроможденные вдоль стен. Я думал, что если бы хоть одна из них сдвинулась, то эффект домино засосал бы нас троих в удушающую массу литературы.

"А кто этот парень, который не смеется над моей забавной историей?" спросила она.

"Ох, точно. Аляска, это Толстяк. Толстяк запоминает последние слова людей. Толстяк, это Аляска. Этим летом ее грудью посигналили." Она подошла ко мне с протянутой рукой, затем сделала быстрое движение вниз и стянула с меня шорты.

"Это же самые огромные шорты в штате Алабама!"

"Мне нравятся мешковатые," смущенно сказал я и натянул их обратно. Они были клёвыми дома, во Флориде.

"Это уже чересчур для наших отношений, Толстяк, я вижу твои куриные ножки слишком часто," состряпал кислую мину Полковник. "Итак, Аляска. Продашь нам немного сигарет?" И потом, каким-то образом, Полковник уговорил меня заплатить пять долларов за пачку легких Мальборо, хотя я и не намеревался курить. Он предложил Аляске присоединиться к нам, но она сказала, "Мне нужно найти Такуми и рассказать ему о Гудке." Она повернулась ко мне и спросила, "Ты его не видел?" А у меня не было ни малейшего представления видел ли я его, так как я понятия не имел кто он такой. Так что я просто покачал головой.

"Ладно. Тогда встретимся у озера через несколько минут." кивнул Полковник.

На берегу озера, как раз перед песчаным (и, как сказал мне Полковник, поддельным) пляжем, мы сели на двухместные качели. Я произнес дежурную шутку: "Только не хватай меня за грудь." Полковник выдавил из себя дежурный смешок, а затем спросил, "Хочешь сигарету?" Я никогда не курил, но раз уж такое дело...

"А здесь безопасно?"

"Не совсем," сказал он, затем прикурил сигарету и передал ее мне. Я вдохнул. Закашлялся. Захрипел. Начал задыхаться.

Опять закашлялся. Подумал, что меня сейчас вырвет. Схватился за качающуюся скамейку, вращая головой во все стороны, бросил сигарету на землю и растоптал ее, убежденный, что мое Великое Может Быть не включает в себя сигареты.

"Курильщик" Он рассмеялся, а затем указал на белое пятнышко на озере и сказал: "Видишь?"

"Да," сказал я. "А что это? Птичка?"

"Это лебедь," сказал он.

"Ух, ты. Школа с лебедем. Вау."

"Этот лебедь - порождение Сатаны. Никогда не подходи к нему ближе, чем сейчас."

"Почему?"

"У него небольшие проблемы с людьми. Над ним поиздевались или типа того. Он порвет тебя на кусочки. Орел поместил его туда, чтобы мы не гуляли вокруг озера и не курили тут."

"Орел?"

"Мистер Старнс. Кодовое имя: Орел. Декан. Большинство учителей живут на территории кампуса, и они все тебя повяжут. Но только Орел живет в области общежитий, а он все видит. Он чует запах сигарет за пять миль."

"А это не его дом там, сзади?" спросил я, показывая пальцем. Я видел дом достаточно четко, несмотря на темноту, так что он вероятно тоже мог нас видеть.

"Да, но он не особо переходит в режим блицкрига до начала занятий," бросил Чип.

"Боже, если у меня будут неприятности, родители убьют меня," сказал я.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/28809/97528

Переводчики: vva, O_ops, mari4t