Готовый перевод Gone Girl by Gillian Flynn / Исчезнувшая: NICK DUNNE THE DAY OF

Когда я думаю о жене, то всегда представляю себе ее голову. Форму головы - прежде всего. Когда я увидел ее впервые, то увидел именно затылок, и что-то в нем было восхитительное, в самих его очертаниях. В викторианскую эпоху о ней говорили бы, что у нее голова безупречной формы. Глядя на нее, легко можно было представить себе ее череп.

Я узнал бы ее голову из тысячи других.

А еще мне всегда хотелось узнать, что у нее там внутри. Об этом я тоже думаю. Ее разум. Ее мозг, каждая его извилина, ее мысли, снующие туда-сюда по этим извилинам, как быстрые, бешеные сороконожки. В каких-то детских фантазиях я представлял себе, как вскрываю ей череп, разматываю мозг, словно клубок, и внимательно исследую его содержимое, пытаясь ухватить и пришпилить ее мысли. "О чем ты думаешь, Эми?" - вот вопрос, который я задавал ей чаще всего на протяжении нашего брака, пускай не всегда вслух, пускай не ожидая ответа. Полагаю, что эти вопросы грозовыми тучами проносятся над каждой семейной парой: "О чем ты думаешь? Что ты чувствуешь? Кто ты? Что мы сделали друг с другом? И что нам делать теперь?"

Мои глаза сами собой распахнулись ровно в шесть утра. Ни легкого подрагивания ресниц, ни постепенного перехода от сна к бодрствованию. Пробуждение было механическим. Жутковатый, как у куклы чревовещателя, щелчок век: все черно, а потом - раз! Шоу начинается! 6:00 - цифры на часах, прямо у меня перед лицом, первое, что я увидел. 6:00. Что-то новенькое. Нечасто я просыпался в такое точное время. Я был человек неуравновешенных пробуждений: 8:43, 11:51, 9:26. Моя жизнь была свободна от тревожных звонков будильника.

В этот самый момент, в 6:00, солнце перевалило через верхушки дубов и явило миру свое лицо злого бога лета в полный рост. Его отражение вспыхнуло в реке и пронеслось по поверхности воды к нашему дому длинным сияющим перстом, указывающим на меня сквозь легкие занавески спальни. Обвиняющим: "Ты замечен. За тобой наблюдают."

Я валялся в кровати, в нашей нью-йоркской кровати в нашем новом доме, который мы по-прежнему называли "новым домом", хотя жили в нем уже два года. Это арендованный дом на берегу реки Миссисипи, типичное загородное жилище нуворишей, дом, о каком я мечтал в юности, когда рос в районе двухэтажных домиков и лохматых ковров. Дом, похожий на сотни других, - характерно-помпезный, безликий, новый, новый, новый дом, который непременно должен был вызвать - и вызвал - отвращение у моей жены.

- Может, мне снять душу, прежде чем войти? - вот ее первая реплика по прибытии сюда.
Это был компромисс. Эми потребовала, чтобы мы сняли - а не купили - жилье в моем родном городке в Миссури, в упорной надежде на то, что мы не застрянем здесь надолго. Но единственные дома, которые сдавались в аренду, были скучены здесь, в этом свежезастроенном районе - миниатюрном городе-призраке, полном перешедших во владение банков, покинутых обанкротившимися владельцами, выставленных на продажу со скидкой особняков, районе, который закрылся, не успев открыться. Это был компромисс, но Эми наотрез отказывалась смотреть на вещи под таким углом. Для Эми это была моя блажь назло ей, подлый, эгоистичный поворот ножа в ее ране. Я, как пещерный человек, силой приволок ее в город, которого она яростно избегала, и заставил жить в доме, подобном тем, над которыми она всегда насмехалась. Наверное, компромисс уже не компромисс, если только одна из сторон считает его таковым, но наши компромиссы имели тенденцию выглядеть именно так. Один из нас всегда был недоволен. Как правило, Эми.

Не вини меня в этом несчастье, Эми. В Миссурийском Несчастье. Вини экономику, вини невезение, вини моих родителей, вини своих родителей, вини Интернет, вини пользователей Интернета. Раньше я писал. Я был журналистом и писал обзоры телепрограмм, кинофильмов и книг. В те времена, когда люди еще читали то, что написано на бумаге, когда мое мнение еще кого-то интересовало. Я приехал в Нью-Йорк в конце девяностых, в последние из славных дней, хотя тогда никто этого и не знал. В Нью-Йорке было полно писателей, настоящих писателей, потому что тогда были журналы, настоящие журналы, сотни журналов. Это было в те годы, когда Интернет еще был неким экзотическим животным, которое держали в уголке издательского мира: бросим ему сухого корма, посмотрим, как он забавно скачет на поводке, ах ты лапочка, он определенно не перегрызет нам горло под покровом ночи. Подумать только: было время, когда зеленые выпускники университетов могли приехать в Нью-Йорк и зарабатывать на жизнь своей писаниной. Мы и понятия не имели, что выбрали профессию, которая исчезнет с лица земли спустя десятилетие.

Одиннадцать лет у меня была работа, а потом ее не стало - в одночасье. По всей стране стали закрываться журналы, несчастные жертвы внезапной инфекции, вызванной экономическим кризисом. Писатели (писаки вроде меня: начинающие романисты, доморощенные мыслители, те, у кого мозг функционирует недостаточно быстро для блогов, линков или твиттеров, в большинстве своем престарелые упрямцы и трепачи) оказались на улице. Мы были вроде производителей дамских шляпок или кучерских кнутов: наше время кончилось. Спустя три недели после моего увольнения потеряла работу и Эми. (Сейчас я чувствую, как Эми заглядывает мне через плечо, усмехаясь над тем, как долго я расписывал свою карьеру и свои неудачи, а с ней разделался всего одной фразой. Это, сказала бы она, так типично. Это так в духе Ника, сказала бы она. Это была ее излюбленная присказка: "Это так в духе Ника...", и то, что следовало за этим, то, что было в моем духе, непременно было плохо.) Мы, двое безработных взрослых, неделями бродили по нашему бруклинскому дому в носках и пижамах, не думали о будущем, разбрасывали непрочитанную почту по столам и диванам, ели мороженое в десять часов утра и подолгу спали после обеда.

Потом, в один из дней, раздался телефонный звонок. Звонила Марго, моя сестра-близнец. Марго уехала домой после того, как сама осталась в Нью-Йорке без работы год назад - она всегда была на шаг впереди меня во всем, даже в неудачах. Марго звонила из старого доброго Северного Карфагена, Миссури, из дома, где мы выросли, и, вслушиваясь в ее голос, я видел ее десятилетнюю, с темной копной волос и в шортах на лямках, сидящую на старом пирсе за домом, сгорбившись, как старая подушка, свесив тощие ноги в воду, глядя, как река ласкает белые, как рыбки, ступни, уже в детстве абсолютно, полностью владеющую собой.

Голос у Го был мягкий и теплый, даже когда она сообщала мне печальное известие: наша неукротимая мать была при смерти. Отец уже был одной ногой в могиле - его (злобный) разум, его (убогая) душа постепенно уходили во мрак, пока извилистая дорога вела его к неизбежной тьме, лежащей перед ним. Но все шло к тому, что мама должна была его опередить. И опередила - месяцев на шесть, может быть, на год. Я понял, что Го сама ездила к врачу, прилежно записала все, что он сказал, своим неряшливым почерком, а теперь плакала, пытаясь расшифровать собственные записи. Даты и дозировки.

- Ну, блядь, не пойму, что тут написано. Девятка, что ли? Бессмыслица какая-то, - говорила она, и я перебил. Передо мной была задача, цель, лежащая на раскрытой ладони сестры, как слива. Я чуть не расплакался от облегчения.

- Я приеду, Го. Мы вернемся домой. Ты не должна разбираться с этим одна.

Она мне не верила. Я слышал ее дыхание на другом конце провода.

- Я серьезно, Го. Почему нет? Здесь у меня ничего не осталось.

Долгий выдох.
- А как же Эми?

Вот над этим я размышлял недостаточно долго. Просто предполагал, что схвачу в охапку свою нью-йоркскую жену с ее нью-йоркскими интересами, нью-йоркскими амбициями, увезу от нью-йоркских родителей, оставив позади суматошный, захватывающий, как город из будущего, Манхэттэн, - и пересажу в почву городка у реки в штате Миссури, и все будет замечательно.

Я еще не понимал, насколько наивными, насколько оптимистичными, насколько - да, насколько в духе Ника были мои надежды. К каким страданиям приведет мой поступок.

- Эми будет не против. Эми...
Тут мне следовало бы сказать: "Эми любит маму". Но я не мог сказать Го, что Эми любит нашу мать. Они встречались всего несколько раз, и всякий раз обе оставались совершенно сбитыми с толку. Эми потом еще много дней в деталях разбирала беседу - "А что она имела в виду, когда сказала..." - как если бы моя мать была древней дикаркой, заявившейся к Эми из тундры с сырым буйволиным мясом и цветными бусами для обмена и требующей от нее непонятно чего.

Эми было наплевать на мою семью, она знать не желала моей родины, и все же я отчего-то полагал, что переезд домой - это хорошая идея.

Мое дыхание с запахом нечищенных после сна зубов согревало подушку, и я мысленно сменил тему. Сегодня день не для размышлений или сожалений, сегодня день для действий. Снизу доносились давно забытые звуки: Эми готовила завтрак. Стук деревянных кухонных шкафчиков (бум-бум!), звон жести и стекла (дзынь-дзынь!), звяканье металлических кастрюль и сковородок (бряк-бряк!). Кулинарный оркестр настраивает инструменты, гремит, приближаясь к финалу, форма для торта катится по полу и ударяется о стену со звуком, напоминающим звон литавр. Там создается нечто впечатляющее, вероятно, блинчики, потому что блинчики - они особенные, а сегодня Эми наверняка захотела приготовить что-то особенное.

Сегодня у нас пятая годовщина свадьбы.

Я босиком подошел к лестнице и остановился, прислушиваясь, зарывшись пальцами ног в пушистый ковер, который Эми ненавидела из принципа, и пытаясь решить, готов ли я присоединиться к жене. Эми возилась на кухне и не догадывалась о моих сомнениях. Напевала что-то меланхоличное и знакомое. Я напряг слух, пытаясь разобрать, что это - народная песня? колыбельная? - а потом понял, что это заглавная тема из "МЭШ". Suicide is painless. Я спустился вниз.

Я замешкался в дверях, наблюдая за женой. Ее волосы цвета сливочного масла были собраны в "хвост", весело мотавшийся за плечами, как скакалка, она рассеянно посасывала обожженный палец, мурлыча мелодию себе под нос. Она напевала без слов, потому что всегда была непревзойденной перевиральщицей песенных текстов. Когда мы с ней начали встречаться, по радио крутили песню Genesis, где были такие слова: "Она касается меня невидимой рукой." А Эми подпевала: "Она кладет мою шляпу на верхнюю полку". Когда я спросил, почему она полагает, что ее слова хоть немного, хоть самую малость, хоть сколько-нибудь приближены к оригиналу, она сообщила мне, что всегда считала, будто женщина в песне по-настоящему любит мужчину, потому что кладет его шляпу на самую верхнюю полку. Тогда я понял, что она нравится мне, очень нравится, эта девушка, у которой всему находилось объяснение.

Есть нечто будоражащее в том, чтобы смаковать теплое воспоминание, ощущая в то же время абсолютный холод.

Эми разглядывала блинчик, шипящий на сковороде, слизнула что-то с запястья. Выглядела она победоносно, как идеальная жена. Если бы я заключил ее в объятия, то почувствовал бы запах черники и сахарной пудры.

Заметив, что я притаился у двери в мятых боксерах и с торчащими дыбом волосами, она прислонилась к кухонному столу и сказала:
- Ну привет, красавчик.

Желчь и страх комом встали у меня в горле. Я подумал: "Ладно, поехали."

Я явился на работу очень поздно. Мы с сестрой совершили большую глупость, вернувшись домой. Мы сделали то, о чем всегда говорили. Открыли бар. Деньги на это дело мы одолжили у Эми, восемьдесят тысяч долларов, сумму, которая когда-то была для Эми ничем, но к тому времени стала практически всем. Я поклялся вернуть ей долг, с процентами. Я не хотел быть мужиком, который берет деньги у жены, - я так и видел, как отец кривит губы при одной этой мысли. "Что ж, мужики бывают разные, - это было самое осуждающее его высказывание, вторая часть которого оставалась недоговоренной, - "и ты относишься к худшему сорту."

Но это и в самом деле было практичное решение, умный деловой ход. И Эми, и мне нужно было новое дело в жизни; это обещало стать моим. Она со временем тоже определилась бы с выбором новой карьеры, а может, и нет, но в любом случае бар стал источником дохода, не в последнюю очередь благодаря остаткам трастового фонда Эми. Так же, как и арендованный мною особняк Макмэншн, бар символически фигурировал в воспоминаниях из моего детства - место, куда ходят только взрослые, где занимаются взрослыми делами. Может быть, поэтому я так настойчиво стремился купить его после того, как остался без средств к существованию. Бар напоминает мне о том, что я, в конце концов, мужчина, взрослый человек, общественно полезное существо, хоть и утратил работу, которая позволяла мне ощущать себя таковым. Больше я на эти грабли не наступлю. Когда-то бесчисленные стада журналистов и дальше будут неуклонно сокращаться - из-за Интернета, из-за рецессии, из-за американцев, которые предпочитают таращиться в телевизор, играть в компьютерные игры или электронным способом уведомлять приятелей о том, что "паготко ваще аццтой". Но ничто не заменит стаканчик бурбона в жаркий день в прохладном полумраке бара. Мир всегда будет не прочь выпить.

Наш бар расположен на углу улицы и выполнен в хаотичной, как лоскутное одеяло, эстетике. Самое лучшее в нем - массивная стойка в викторианском стиле, с головами драконов и лицами ангелов, вырезанными из дуба, - экстравагантный образчик работы по дереву в наши дни дерьмового пластика. Остальную часть бара, правда, иначе как дерьмовой не назовешь, это своего рода выставка самых некрасивых элементов интерьера из прошлых десятилетий: пол, покрытый линолеумом времен Эйзенхауэра с закрученными кверху, как у подгоревшего тоста, краями; стены, обшитые сомнительного вида деревянными панелями, словно в домашнем порновидео семидесятых годов; галогеновые напольные светильники - нечаянная дань моей комнате в студенческом общежитии. В целом, как ни странно, создается впечатление уюта - помещение похоже не столько на бар, сколько на чей-то слегка запущенный и требующий ремонта дом. К тому же у нас весело: мы делим парковку с местным боулингом, и, когда наша дверь распахивается настежь, стук шаров сопровождает входящего клиента, как аплодисменты.

Мы назвали бар "Бар".
- Все будут считать нас ироничными нью-йоркцами, а не креативными банкротами, - рассудила сестра.

Да, мы почитали себя столичными умниками, полагали, что название станет шуткой, которую никто, кроме нас, не поймет по-настоящему, не поймет так, как мы. Мы представляли себе, как местные станут чесать в затылках: "С чего это вы назвали бар просто "Бар"?" Но первая же посетительница, седовласая тетенька в бифокальных очках и розовом спортивном костюме, сказала:
- Прикольное название. Это как в "Завтраке у Тиффани" кошку Одри Хепберн звали Кошка.

Это сразу избавило нас от чувства превосходства над окружающими.

Я припарковался, подождал, пока из боулинга раздастся стук шара - спасибо, спасибо вам, друзья - и только тогда вышел из машины. Полюбовался окрестностями - мне еще не наскучил местный незамысловатый пейзаж: через дорогу - почта, приземистое строение светлого кирпича (закрыто по субботам), чуть поодаль - непритязательное офисное здание бежевого цвета (закрыто, точка). Городок не был процветающим, уже не был. Да что там, он, черт возьми, даже нисколько не был оригинальным, так как являлся одним из двух Карфагенов в штате Миссури - наш носит название "Северный Карфаген", что подразумевает наличие у него города-близнеца, хотя на деле они находятся в сотнях миль друг от друга, причем наш значительно меньше. В общем, это симпатичный городишко, построенный в пятидесятых и постепенно раздувшийся до размеров среднестатистического пригорода. Здесь выросла мама, и здесь же вырастила нас с Го, так что определенная историческая ценность у города имеется. Во всяком случае, для меня.

Проходя через парковку, где сквозь бетон местами пробивались сорняки, я взглянул в конец улицы и увидел реку. Вот за что я всегда любил свой город: он не возвышается в безопасности на каком-нибудь утесе с видом на Миссисипи, он стоит на самом берегу Миссисипи. Можно было бы пройти по улице, шагнуть прямо в омут с трехфутового обрыва и уплыть в Теннесси. Каждое здание в центре города несет на себе отметины в том месте, до которого поднялась река во время наводнений шестьдесят первого, семьдесят пятого, восемьдесят четвертого, девяносто третьего, две тысячи седьмого, две тысячи восьмого, две тысячи одиннадцатого. И далее по списку.

Сейчас паводка не было, но река бежала торопливо, мощными потоками. Нога в ногу с рекой двигалась длинная цепочка мужчин, взгляды их были направлены под ноги, плечи напряжены, они быстрым, твердым шагом шли в никуда. Пока я наблюдал за ними, один вдруг поднял на меня взгляд, лицо его было в тени, овальная черная дыра. Я отвернулся.

Мне немедленно и нестерпимо захотелось зайти внутрь. Прошагав двадцать футов, я уже ощущал, что шея взмокла от пота. Солнце по-прежнему торчало в небе грозным глазом: "Тебя заметили."

Сердце у меня екнуло, и я заспешил. Мне нужно было выпить.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/32382/112869

Переводчики: Waterlily