Готовый перевод Gone Girl by Gillian Flynn / Исчезнувшая: AMY ELLIOTT JAN U AR Y 8, 2005

ЭМИ ЭЛЛИОТТ

8 ЯНВАРЯ 2005 Г.

-Запись в дневнике-

Тра и ля! Пишу, а сама улыбаюсь во весь рот улыбкой удочеренной сиротки. Даже неловко - так я счастлива, все равно что какая-нибудь школьница из комикса, которая болтает по телефону, а над головой у нее облачко с надписью: "Я познакомилась с мальчиком!"

Но это правда. Истинная, объективная правда. Я познакомилась с мальчиком, с настоящим красавчиком, с юморным, клевым парнем. Опишу-ка я обстановку, потому что она заслуживает, чтобы ее запечатлели для потомков (ой, да ладно, до этого-то я не дошла, для потомков! тьфу). И все-таки. Новогодние праздники уже прошли, но год только начался. На дворе зима: рано темнеет, холод жуткий.

Кармен, моя новая подружка - полу-подружка, чуть-чуть подружка, из тех подружек, кому неудобно отказывать - уболтала меня поехать в Бруклин, на какую-то писательскую вечеринку. Вообще-то я не против писательских вечеринок, я из писательской семьи, я и сама пишу. До сих пор с удовольствием вывожу это слово - ПИСАТЕЛЬ - всякий раз, когда в какой-нибудь анкете, вопроснике, документе нужно указать свой род занятий. Ну и что с того, что я сочиняю личностные тесты для журналов, а не пишу на злободневные темы, - по-моему, я все равно имею право называться писателем. И этот дневник мне нужен для самосовершенствования: так я оттачиваю свои навыки, учусь описывать детали, наблюдать жизнь. И тому подобная писательская хрень. ("Улыбка удочеренной сиротки" - не так уж плохо, верно?) Но для начала, по-моему, и одних моих тестов достаточно, чтобы заслужить это почетное звание. Разве нет?

На вечеринке вы обнаруживаете, что вас окружают настоящие талантливые писатели и журналисты, работающие в престижных изданиях высшего класса.

Сами вы всего лишь пишете личностные тесты для женских журналов. Когда вас спрашивают, кем вы работаете, вы:

а) Смущенно отвечаете: "Да так, тесты сочиняю, глупость на самом деле!"

б) Переходите в наступление: "Вообще-то я писательница, но планирую заняться чем-нибудь более стоящим и серьезным - а сами-то вы кто по жизни?"

в) С гордостью сообщаете о собственных достижениях: "Я пишу личностные тесты, используя свои профессиональные знания, ведь у меня степень магистра психологии - ах да, кстати, вот забавный факт: я - прототип главной героини серии популярных детских книг, вы наверняка о них слышали, "Приключения Чудо-Эми". Вот так-то, знай наших, выпендрежники!

Ответ: В, определенно В

Ну ладно. В общем, вечеринку эту устроил какой-то приятель Кармен, который пишет обзоры фильмов для журнала про кино и по совместительству, по словам Кармен, тот еще приколист. Сначала я забеспокоилась, что она надумала нас с ним свести: меня такие вещи не интересуют. Мужчина должен меня подкараулить, застать врасплох, напасть из засады, как дикий шакал-любовник, иначе я начинаю комплексовать. Из кожи вон лезу, чтобы быть очаровательной, потом стараюсь стать еще более очаровательной, чтобы компенсировать свое поддельное очарование, и в итоге превращаюсь в Лайзу Минелли: танцую в трико и в блестках, умоляя полюбить меня. С котелком на голове, "джазовыми руками" и улыбкой в тридцать два зуба.

Но нет, понимаю я, слушая, как Кармен расписывает своего знакомого: она сама положила на него глаз. Вот и замечательно.

Мы поднимаемся по кособокой лестнице и попадаем в жаркую атмосферу телесных испарений и писательства: множество очков в черной оправе и лохматых грив волос; стилизованных ковбойских рубашек и цветных водолазок; на диване и частично на полу - гора черных шерстяных двубортных пальто; на одной обшарпанной стене - немецкий постер к фильму "Побег" (Ihre Chance war gleich Null!). Играет "Франц Фердинанд": Take Me Out.

Кучка парней околачивается возле карточного столика, где выставлено спиртное, все они подливают себе в стаканы после каждых нескольких глотков и явно обеспокоены тем, что выпивки осталось совсем мало. Я протискиваюсь между ними, ставлю свой пластиковый стаканчик точно в центр, как уличная музыкантка, и симпатяга в футболке Space Invaders кидает туда горсть кубиков льда и наливает водки на два пальца.

Судя по всему, в ближайшем будущем нам светит убойного вида бутылка зеленого яблочного ликера, купленная хозяином словно в насмешку, если только никто не изъявит желания сгонять за бухлом, а это маловероятно, потому что каждый из присутствующих явно считает, что бегал за выпивкой в прошлый раз. Это типичная январская вечеринка - за праздники все объелись и обпились и теперь одновременно и ленивы, и раздражены. Вечеринка, где слишком много пьют и без конца устраивают словесные перепалки, затягиваясь у открытого окна, несмотря на то, что хозяин квартиры просил курить на улице. Мы все успели тысячу раз пообщаться на праздничных вечеринках, нам уже не о чем говорить, но возвращаться в январский холод мы не хотим, у нас еще ноют руки-ноги от хождения по лестницам в метро.

Кармен у меня увел ее обожаемый хозяин вечеринки - они увлечены жаркой дискуссией в углу кухни, ссутулившись и повернувшись лицом друг к другу. Флюиды фонтанируют. Отлично. Я подумываю, не перекусить ли, чтобы чем-то себя занять, а не стоять посреди комнаты, улыбаясь, как новенькая в школьной столовой. Но еды почти не осталось. На дне гигантского салатника сиротливо болтаются обломки картофельных чипсов. На кофейном столике стоит нетронутый поднос с брусочками поседевшей моркови и увядшего сельдерея, мисочкой спермоподобного соуса и бонусом в виде рассыпанных кем-то сигарет. В голове, как это со мной бывает, мелькает непрошенное "что если": Что если взять и спрыгнуть с театрального балкона прямо на головы сидящим в партере? Что если поцеловать взасос бомжа в метро? Что если усесться на пол и слопать все, что есть на этом подносе, включая сигареты?

- Не вздумай ничего из этого есть, - говорит он.
Это Он (бум бум БУММ!), но я пока не знаю, что это Он (бам-бам-бамм). Я вижу, что этому парню охота со мной поболтать, самоуверенность надета на нем, как футболка с надписью, но ему идет. Он из тех парней, которые держатся так, словно перетрахали все, что движется, явный бабник, настоящий мужик, который мог бы и меня как следует оттрахать. Я бы не отказалась, чтобы меня как следует оттрахали! В моей личной жизни почему-то фигурируют только три типа мужчин: сопливые студентики крутых университетов, считающие себя героями романа Фицджеральда; прилизанные банкиры с Уолл-Стрит, у которых в глазах, в ушах и во рту по знаку доллара; и впечатлительные интеллектуалы, до того закомплексованные, что их невозможно принимать всерьез. Фицджеральдовцы, как правило, в постели неэффективно развратны - много шуму и акробатики, а толку мало. Финансовые воротилы оказываются либо садистами, либо импотентами. Умники трахаются так, как будто сочиняют рок-оперу: эта рука бренчит по струнам здесь, а потом этот палец выдает забойное соло на басу... Ну я и шлюха, да? Дайте-ка посчитать, сколько у меня было... одиннадцать. Неплохо. Я всегда считала, что двенадцать - солидное, круглое число, на котором можно и остановиться.

- Серьезно, - продолжает между тем номер 12 (Ха!). - Не приближайся к этому подносу. У Джеймса в холодильнике есть еще как минимум три вида съестного. Могу принести тебе оливку с горчицей. Оливка, правда, всего одна.

Оливка, правда, всего одна. Не слишком смешная реплика, но уже кажется, что это наша интимная шуточка, из тех, что становятся забавнее при многократном ностальгическом повторе. Я представляю себе, как через год мы будем гулять по Бруклинскому мосту на закате, и кто-нибудь из нас шепнет: "Оливка, правда, всего одна", и мы расхохочемся. (Потом мысленно одергиваю себя. Знал бы он, что я уже фантазирую о том, как оно у нас с ним будет через год, небось убежал бы без оглядки.)

Главным образом, надо признать, я улыбаюсь оттого, что он очень красив. Так красив, что мысли путаются, что глаз не отвести, что так и хочется выпалить: "А знаешь, ты такой красавчик!" и продолжить беседу как ни в чем не бывало. Другие парни наверняка его терпеть не могут: он похож на богатенького злодея из молодежного кино восьмидесятых годов, которому в конце концов залепят в физиономию тортом, и взбитые сливки потекут ему за воротничок, а все в кафетерии будут свистеть и хлопать.

Ведет он себя, однако, не по-злодейски. Зовут его Ник. Имя мне очень нравится. Оно сразу дает понять, что он милый и простой. Когда он представляется, я говорю:
- Вот это я понимаю, настоящее имя.
Он, просияв, выдает что-то вроде:
- Ник - это тот, с кем можно вмазать по пивку, тот, кто не рассердится, если наблюешь у него в машине. Ник!

За этим следует серия ужасных каламбуров. До меня доходит примерно три четверти его ссылок на кинофильмы. Может, две трети. (Напоминание самой себе: посмотреть "Верное дело"). Он приносит мне новый стакан без всякой просьбы с моей стороны, каким-то образом умудрившись урвать последнюю порцию приличной выпивки. Он застолбил меня, воткнул в меня флаг: я был здесь первым, она моя, моя. Приятно после моей недавней череды нервных, излишне уважительных мужчин эпохи постфеминизма почувствовать себя оккупированной территорией. У него шикарная улыбка, как у кота. Улыбается, и кажется, что сейчас выплюнет пару-тройку желтых перышек Твити. Он не спрашивает, кем я работаю, - это что-то новенькое. (Кстати, я писательница, ты еще не в курсе?) Он говорит со мной своим плавным, как течение реки, миссурийским говором; он родился и вырос на окраине Ганнибала, города детства Марка Твена - именно этот город вдохновил писателя на "Тома Сойера". Он рассказывает мне о том, что подростком работал на пароходе, катавшем туристов по реке. А когда я принимаюсь хохотать (маленькая негодница из Нью-Йорка, которая в жизни не бывала в глубинке, в этих огромных, громоздких штатах, в Штатах, Где Живет Множество Других Людей), он сообщает мне о том, что Миссура - волшебное место, прекраснейшее в мире, нет штата чудесней. Взгляд у него озорной, ресницы длиннющие. Сразу видно, каким он был в детстве.

Мы вместе едем домой на такси, тени от фонарей несутся круговертью, машина мчится так, словно за нами гонятся. В час ночи мы намертво застреваем в одной из необъяснимых нью-йоркских пробок в двенадцати кварталах от моего дома и выскальзываем из такси в холод, в великое "Что дальше?", и Ник провожает меня домой, положив руку мне на поясницу, и лица у нас стынут на ветру. Повернув за угол, мы видим, как у местной булочной разгружают сахарную пудру, заносят в подвал мешками, как цемент, и невозможно разглядеть ничего, кроме темных фигур грузчиков в белом сладком облаке. Ник притягивает меня к себе и снова улыбается своей кошачьей улыбкой, берет двумя пальцами прядь моих волос и проводит по ним сверху донизу, легонько дернув пару раз, словно в звонок звонит. Ресницы у него припорошены сахарной пудрой, и, прежде чем наклониться, он смахивает пудру с моих губ, чтобы ощутить мой вкус.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/32382/112965

Переводчики: Waterlily