Готовый перевод Gone Girl by Gillian Flynn / Исчезнувшая: NICK DUNNE ONE DAY GONE

НИК ДАНН

ОДИН ДЕНЬ ПОСЛЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЯ

Я не послушался Го насчет выпивки. Допил оставшиеся полбутылки один, сидя на диване, всплеск адреналина в который раз захватывал меня как раз тогда, когда мне казалось, что я наконец смогу уснуть: вот я закрываю глаза, вот взбиваю подушку, вот глаза у меня закрыты, а потом я вижу жену, с окровавленными светлыми волосами, рыдающую, ослепшую от боли, ползущую по кухонному полу. Зовущую меня по имени: Ник, Ник, Ник!

Я снова и снова прикладывался к бутылке, пытаясь заставить себя уснуть, - дохлый номер. Сон - как кот: идет к тебе только тогда, когда не обращаешь на него внимания. Я пил и повторял свою мантру: перестань думать, глоток, давай, серьезно, отключи мозги, глоток, отключи мозги, сейчас же, глоток. Тебе нужно завтра быть в форме, ты должен поспать! Глоток. Я лишь немного вздремнул перед рассветом и проснулся через час с чувством похмелья. Не убийственного похмелья, но серьезного. Я был вял и уныл. И, может быть, еще слегка пьян. Побрел к "Субару" Го, двигаться было странно, ноги были как чужие. Эту машину я получил на время, потому что мою почти новую "Джетту" полиция с благодарностью приняла к осмотру вместе с моим ноутбуком - все это просто формальности, заверили меня. Я поехал домой, чтобы взять что-нибудь из одежды.

У дома стояли три полицейские машины, наши немногочисленные соседи ошивались поблизости. Карла не было, зато была Джен Теверер - заядлая христианка - и Майк, папаша зачатых в пробирке трехлетних тройняшек - Тэйлора, Тофера и Талуллы. ("Я их только из-за имен терпеть не могу", - сказала Эми, суровая судья всего ультрамодного. Когда я заикнулся о том, что имя "Эми" тоже в свое время было ультрамодным, жена сказала: "Ник, тебе же известна история моего имени." Я так и не понял, что она имела в виду.)

Джен кивнула издали, не глядя мне в глаза, но Майк подошел ко мне, как только я вылез из машины.
- Сочувствую, мужик. Если нужна помощь, только скажи. Все, что угодно. Траву я с утра подстриг, так что об этом, по крайней мере, можешь не волноваться.

Мы с Майком по очереди стригли лужайки у заброшенных домов в нашем районе - весенние ливни превратили дворы в настоящие джунгли, что вызвало нашествие енотов.

Еноты были повсюду - рылись в мусоре по ночам, забирались в подвалы, сидели на крыльце, как ленивые домашние питомцы. Стрижка травы не помогала от них избавиться, но так мы хотя бы их видели.

- Спасибо, приятель, - сказал я.

- Слушай, у меня жена как узнала, так до сих пор в истерике, - сказал он. - Прям в истерике.

- Печально слышать, - сказал я. - Мне надо...
Я указал на дверь своего дома.

- Сидит и ревет над фотками Эми.

Я не сомневался, что за ночь в Интернете появились тысячи фото для таких, как жена Майка. У меня не было сочувствия к истеричкам.

- Э-э... я хотел спросить.., - начал было Майк.

Я похлопал его по плечу и снова кивнул на входную дверь, давая понять, что у меня срочные дела. Отвернулся, прежде чем он успел закончить вопрос, и постучался в собственный дом.

Офицер Веласкес сопроводила меня наверх, в мою собственную спальню, в мою собственную гардеробную - мимо квадратной серебристой коробки - и позволила покопаться в вещах. Было неловко выбирать одежду на глазах у этой девушки с длинной каштановой косой, девушки, которая наверняка судила обо мне, составляла мнение. В итоге я похватал что попало, комплект получился полуофициальный, слаксы и рубашка с коротким рукавом. Интересно было бы написать о том, подумал я, как выбрать подобающую одежду, когда у тебя пропал без вести близкий человек. Жадный до свежего материала писатель во мне никак не мог угомониться.

Я запихал одежду в сумку, повернулся и взглянул на подарочную коробку на полу.

- Можно посмотреть, что там? - спросил я.

Она поколебалась и решила подстраховаться.
- Нет, простите, сэр. Пока не надо.

Край подарочной обертки был аккуратно взрезан.
- Ее уже кто-то открывал?

Она кивнула.

Я шагнул мимо Веласкес к коробке.
- Раз ее уже открывали, то...

Она загородила мне дорогу.
- Сэр, я не могу вам этого позволить.

- Что за бред? Это подарок мне от жены...

Я обогнул ее, наклонился и взялся за угол коробки, но тут она обхватила меня со спины вокруг грудной клетки. Во мне всплеснулась ярость - эта женщина полагает, что может указывать мне, как себя вести в моем собственном доме. Хоть я и стараюсь, как могу, быть сыном своей матери, непрошенный голос отца проникает ко мне в голову, пробуждает мерзкие мысли, гадкие слова.

- Сэр, это место преступления, вы...

Безмозглая сука.

Ее напарник Риордан вдруг появился в комнате и тоже бросился на меня, я стряхивал их с себя - ладно, ладно, вашу мать, - они силой повели меня вниз. У входной двери ползала на четвереньках какая-то женщина, изучала половицы, очевидно, в поисках следов крови. Она бесстрастно взглянула на меня и вернулась к своему занятию.

Я заставил себя успокоиться, пока ехал к Го переодеться. Это лишь одна из досадных, дурацких мелочей, каких еще будет предостаточно в ходе расследования (я уважаю правила, когда они логичны, а не бессмысленны), поэтому нужно было успокоиться. Не перечь копам, говорил я себя. В случае необходимости повторить: не перечь копам.

На входе в участок я столкнулся с Бони.
- Ваши тесть и теща приехали, Ник, - сказала она ободряюще, как будто предлагала мне теплый маффин.

Мэрибет и Рэнд Эллиотты стояли в обнимку. Даже в полицейском участке они выглядели так, словно позировали фотографу. Я всегда видел их только так - в обнимку, голова к голове, щека к щеке. Находясь в гостях у Эллиоттов, я без конца откашливался - я вхожу! - потому что за каждым углом могли обжиматься Рэнд и Мэрибет. При прощании они целовались взасос, а Рэнд, проходя мимо жены, шлепал ее по заду. Для меня все это было в диковинку.

Мои родители развелись, когда мне было двенадцать лет, и, кажется, в раннем детстве мне случалось увидеть, как они строго целовали друг друга в щеку, когда этого нельзя было избежать. На Рождество, в день рождения. Сухими губами. Даже в лучшие дни их брака общение между ними было сугубо функциональным. Молоко опять кончилось. (Сегодня куплю.) Это нужно погладить. (Сегодня поглажу.) Неужели так трудно купить молока? (Молчание.) Ты забыла вызвать водопроводчика. (Вздох.) Черт побери, надень пальто и сходи уже за молоком. Живо. Все эти сообщения и приказы исходили из уст отца, менеджера среднего звена в телефонной компании, относившегося к матери в лучшем случае как к неумехе-сотруднице. А в худшем? Он ни разу ее не ударил, но его чистая, невыразимая злоба наполняла весь дом на много дней, недель, воздух становился спертым, нечем было дышать, отец ходил, выпятив челюсть, что придавало ему вид побитого, но готового к реваншу боксера, скрипел зубами так громко, что было слышно через всю комнату. Бросал предметы в ее направлении, но не в нее. Наверняка он говорил себе: я ни разу не поднял на нее руку. Наверняка по этой причине он никогда не считал себя домашним тираном. Но он превратил жизнь нашей семьи в бесконечную поездку по плохой дороге с мрачным водителем, в отпуск, от которого никто не получал удовольствия. Не заставляйте меня разворачивать машину. А может, стоило бы?

Не думаю, что у отца была проблема именно с матерью. Просто он не любил женщин. Они раздражали его, он считал их глупыми и непоследовательными. Вот тупая сука. Это была его любимая фраза для обозначения любой женщины, вызывавшей у него раздражение: коллеги по работе, официантки, наши школьные учительницы, с которыми он даже не был знаком, так как родительские собрания были для него отвратительным бабьим сборищем. Помню, когда в восемьдесят четвертом году Джеральдин Ферраро стала кандидатом в вице-президенты, мы все вместе смотрели новости перед ужином. Мама, милая, миниатюрная мамочка положила руку на голову Го и сказала: по-моему, это замечательно. А папа выключил телевизор и сказал: это же шоу. Ты же понимаешь, что это все шоу, черт возьми. Все равно что мартышка на велосипеде.

Прошло еще пять лет, прежде чем мама наконец решила, что с нее хватит. Однажды я пришел из школы, а отца не было. Утром он был дома, а к обеду исчез. Мама усадила нас за обеденный стол и объявила: "Мы с вашим отцом решили, что будет лучше для всех, если мы расстанемся," и Го залилась слезами и выпалила: "Отлично, я вас обоих ненавижу!", а потом, вместо того, чтобы убежать в свою комнату, как требовал сценарий, подошла к маме и обняла ее.

Вот так отец ушел, и наша худая, забитая мать стала толстой и счастливой - в меру толстой и очень счастливой - как будто так и должно было быть: воздушный шар наполнился воздухом. В течение года она превратилась в энергичную, душевную, веселую леди, какой и осталась до самой смерти, и тетя говорила: "Слава Богу, наша Морин вернулась," как будто женщина, воспитавшая нас, была самозванкой.

Что до отца, с ним я много лет общался по телефону примерно раз в месяц, наши разговоры были вежливыми и информативными, представляя собой перечисление последних новостей. Об Эми отец задавал мне только один вопрос: "Как там Эми?", не требовавший сколько-нибудь более подробного ответа, чем "Хорошо". Он упрямо не хотел сближаться с нами, даже после шестидесяти, когда у него начался маразм. Чем раньше, тем лучше. Папин девиз, оказавшийся к месту даже когда дело коснулось болезни Альцгеймера - медленная деградация, а потом внезапное резкое ухудшение, заставившее нас поместить отца, независимого женоненавистника, в огромную лечебницу, где воняло куриным бульоном и мочой и где он постоянно был в окружении женщин, призванных ухаживать за ним. Ха.

Отец был ограниченным человеком. Так нам говорила мама, добрая душа. Он был ограниченным, но не желал нам вреда. Тем не менее вред он нам все-таки причинил. Сомневаюсь, что сестра когда-либо выйдет замуж: если она опечалена, расстроена или рассержена, ей нужно быть одной - она боится, что мужчина отмахнется от ее бабьих слез. Со мной дела обстоят не лучше. Все хорошее, что есть во мне, я унаследовал от мамы. Я могу шутить, могу смеяться, могу дразниться, могу радоваться, помогать и благодарить - в общем, могу жить при свете дня - но не могу иметь дело с рассерженными или плачущими женщинами. Я чувствую, как гнев отца закипает у меня внутри в самой уродливой форме. Эми могла бы порассказать об этом. И рассказала бы, если бы была здесь.
Я наблюдал за Рэндом и Мэрибет с минуту, прежде чем они заметили меня. Интересно, насколько они на меня сердиты? Я совершил непростительное - не звонил им так долго. Из-за моей трусости родители жены всегда будут помнить вчерашнюю игру в теннис: теплый вечер, ленивые желтые мячики, скачущие по корту, поскрипывание кроссовок, вечер четверга, который они провели как обычно, в то время как их дочь исчезла.

- Ник, - произнес Рэнд Эллиотт, завидев меня. Он в три больших шага подошел ко мне, я приготовился к удару, а он обнял меня - отчаянно крепко.

- Ну как ты? - прошептал он мне в шею и начал раскачиваться взад-вперед. Наконец издал высокий всхлип, приглушенное рыдание, и сжал мне руки. - Мы найдем Эми, Ник. Иначе и быть не может. Ты только верь, ладно?
Рэнд Эллиотт еще несколько секунд не сводил с меня взгляда голубых глаз, потом не выдержал - еще три девчачьих всхлипа вырвались у него из груди, как икота - и тогда подошла Мэрибет, уткнулась лицом в подмышку мужа.

Когда я отстранился, она подняла на меня огромные, полные ужаса глаза.
- Это... это просто кошмар какой-то, - сказала она. - Как ты, Ник?

Когда Мэрибет спрашивала "Как ты?", это была не любезность, а жизненно важный вопрос.

Она всматривалась мне в лицо, и я был уверен, что она изучает меня и будет и дальше отмечать каждый мой поступок, каждую смену выражения лица. Эллиотты считали, что все в человеке следует рассмотреть, оценить, разложить по полочкам. Все что-то значит, все может быть полезным. Мама, папа и дочка - все они были крупными специалистами-психологами и к девяти часам утра успевали проделать больше мыслительной работы, чем иные проделывают за месяц. Помню, как-то за ужином я отказался от вишневого пирога, и Рэнд наклонил голову набок и сказал: "А-а-а! Противник традиций. Презирает простой, символический патриотизм." А когда я попытался обратить все в шутку - мол, я и вишневый пудинг не люблю, - Мэрибет прикоснулась к руке Рэнда: "Это из-за развода. Все эти домашние блюда, десерты, которые едят всей семьей, у Ника вызывают дурные воспоминания."

Это было глупо, но невероятно мило, - столько усилий прилагали эти люди, чтобы разобраться во мне. Ответ: я просто не люблю вишню.

К половине двенадцатого полицейский участок бурлил, как котел. Звонили телефоны, перекликались люди. Неожиданно возле меня обнаружилась женщина, имени которой я так и не услышал - мне запомнился только тараторящий голос и копна кудрей. Понятия не имею, как долго она была рядом:
- ...и главное, Ник, - нужно привлечь внимание публики к Эми, показать, что у нее есть семья, которая ее любит и очень хочет найти. Все под контролем. Ник, вам придется... Ник?

- А?

- Публика захочет услышать заявление мужа.

Через все помещение ко мне спешила Го. Она привезла меня в участок, потом заскочила в "Бар", поработала полчаса, а теперь вернулась и вела себя так, словно бросила меня на неделю, - мчалась ко мне, огибая столы и не обращая внимания на молодого полицейского, явно приставленного к ней, чтобы приличным образом проводить ее внутрь.

- Ну как оно? - спросила Го, обнимая меня одной рукой, по-приятельски.
Дети Даннов не очень хорошо умеют обниматься. Большой палец Го угодил мне прямо в правый сосок.
- Так не хватает мамы, - прошептала она мою невысказанную мысль.
- Новостей нет? - спросила Го, отстранившись.

- Вообще ни хрена.

- Самочувствие у тебя, видно, не очень.

- Жопа полная.
Я хотел сказать, каким идиотом я был, что не послушался ее насчет выпивки.

- Я бы тоже допила, - она похлопала меня по спине.

- Уже пора, - сказала пиарщица, снова появившаяся магическим образом.

- Неплохо для праздничного уик-энда.
Она загнала нас в унылого вида конференц-зальчик - алюминиевые жалюзи, складные стулья и кучка скучающих репортеров - а там поставила на возвышение. Я чувствовал себя третьесортным докладчиком на каком-нибудь захудалом собрании, - я, в своем полуофициальном прикиде, буду обращаться к задерганным людям, вынужденным торчать тут и слушать меня, мечтая о том, что бы этакого съесть на ланч. Правда, я заметил, что журналисты оживились при виде меня - скажем прямо: молодого и вполне симпатичного мужчины - а потом пиарщица водрузила на подставку картонный плакат, это была увеличенная фотография Эми, потрясающе красивой, такой, что хочется еще раз удостовериться: не может быть, что она настолько хороша. Может, еще как, и я пристально смотрел на фото жены, а камеры щелкали, снимая, как я пристально смотрю на фото. Я вспоминал тот день в Нью-Йорке, когда нашел ее снова: светлые волосы, затылок, это все, что я видел, но я понял, что это она, и это был мне знак. Сколько миллионов голов я повидал за свою жизнь, но в тот момент я сразу понял, что это красивый череп Эми плывет впереди меня по Седьмой Авеню. Я знал, что это она и что мы будем вместе.

Сверкали вспышки камер. Я отвел глаза, и перед ними были темные пятна. Это было нереально. Так часто говорят, когда описывают самые обыденные моменты. Я подумал: вы и понятия не имеете о том, что такое нереально. Похмелье давало о себе знать, левый глаз болезненно пульсировал, как сердце.

Камеры щелкали, и мы, две семьи, стояли рядом, сложив губы в ниточку, одна лишь Го хоть немного была похожа на живого человека. Остальные были как набитые чучела, выставленные на сцену. Эми на своей подставке, и та выглядела более настоящей. Мы все раньше видели подобные пресс-конференции - когда пропадали без вести другие женщины. Нас заставили разыграть сцену, которой ждали телезрители: обеспокоенное, но полное надежды семейство. Одурелые от кофеина глаза и ватные руки.

Прозвучало мое имя; присутствующие в предвкушении подались вперед. Шоу начиналось.

Когда я потом смотрел пресс-конференцию по телевизору, то не узнал собственного голоса. Я и лицо-то свое едва узнал. Выпитое виски стояло у меня под кожей, как мутный осадок, и придавало мне отвратительный и сальный вид. Я волновался, что у меня может дрогнуть голос, и старался говорить четко, поэтому слова выходили отрывистые, словно я читал биржевую сводку. "Мы просто хотим, чтобы Эми вернулась целой и невредимой..." Совершенно неубедительно и бессвязно. С таким же успехом я мог бы называть наобум случайные числа.

Рэнд Эллиотт поспешил мне на выручку:
- Наша дочь Эми - чудесная девочка, полная жизни. Она наше единственное дитя, умная, красивая, добрая. Она самая настоящая Чудо-Эми. И мы очень хотим, чтобы она поскорее нашлась. И Ник этого хочет.
Он положил руку мне на плечо, вытер глаза, и я невольно окаменел. Снова отец: мужчины не плачут.

Рэнд продолжал:
- Мы очень ждем ее возвращения домой, к семье. Мы организовали штаб поисков в "Дэйз Инн"...

В новостях показали, как Ник Данн, муж пропавшей, неподвижно стоит рядом с тестем, руки скрещены на груди, глаза стеклянные, вид чуть ли не скучающий, в то время как родители Эми плачут. А потом - кое-что похуже. Мой обычный рефлекс, стремление напомнить окружающим, что я не мудак, а хороший парень, несмотря на бесстрастный взгляд и надменное, высокомерное лицо. Вот она, откуда ни возьмись, рядом с молящим о возвращении дочери Рэндом: убийственная улыбка.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/32382/114575

Переводчики: Waterlily