Готовый перевод Gone Girl by Gillian Flynn / Исчезнувшая: AMY ELLIOTT DUNNE JULY 21, 2011

ЭМИ ЭЛЛИОТТ-ДАНН

21 ИЮЛЯ 2011

Ну что я за идиотка. Смотрю иногда на себя и думаю: неудивительно, что Ник находит меня легкомысленной, поверхностной, избалованной в сравнении с его матерью. Морин умирает. Прячет болезнь за широкими улыбками и просторными свитерами с вышивкой, на любой вопрос о здоровье отвечает: "О, я в порядке, дорогая, а ты-то как?" Она умирает, но не признает этого - пока. И вот вчера она звонит мне и спрашивает, не против ли я прокатиться с ней и ее подружками - сегодня хороший день, ей не хочется сидеть дома - и я сейчас же соглашаюсь, хотя и знаю - они будут заниматься чем-то таким, что меня не особенно интересует: играть в пинокл, в бридж, выполнять какую-нибудь работу при церкви - скорее всего, что-нибудь сортировать.

- Мы будем через пятнадцать минут, - говорит она. - Надень что-нибудь с коротким рукавом.

Уборка. Наверняка надо будет что-то мыть. В грязи по локоть. Я набрасываю кофточку с коротким рукавом и ровно через пятнадцать минут открываю дверь Морин, лысой, в вязаной шапочке, хихикающей вместе с двумя подружками. На них одинаковые футболки с колокольчиками и ленточками, с надписью "ПлазМамы" поперек груди. Сначала я думаю, что они решили организовать ансамбль. Но потом мы все садимся в старый "Крайслер" Роуз - старый-престарый, со сплошным передним сиденьем, в бабушкину машину, пахнущую дамскими сигаретами - и дружно отправляемся в центр сдачи плазмы.

- Мы по понедельникам и четвергам, - объясняет Роуз, посматривая на меня в зеркало заднего вида.

- О, - произношу я.
А что еще на это сказать? Ах, это прекрасные дни для сдачи плазмы!

- Разрешается сдавать два раза в неделю, - говорит Морин, позвякивая колокольчиками на футболке. - В первый раз дают двадцать долларов, во второй - тридцать. Вот почему сегодня все в таком отличном настроении.

- Тебе понравится, - подхватывает Вики. - Все просто сидят и болтают, как в салоне красоты.

Морин сжимает мне руку и тихонько говорит:
- Мне сдавать уже нельзя, но я подумала, что ты могла бы меня заменить. Так ты сможешь подзаработать на булавки - хорошо, когда у девушки есть немного карманных денег.

Я подавляю быстрый взрыв гнева. У меня было полным-полно карманных денег, но я отдала их вашему сыну.

Костлявый мужичонка в джинсовой куртке с чужого плеча бродит по парковке, как бездомный пес. В помещении, однако, очень чисто. Яркий свет, запах хвои, христианские плакаты на стенах - белые голуби и облака. Но я уже знаю, что не смогу. Уколы. Кровь. Я не выношу ни одного, ни второго. Других фобий у меня нет, но эта - фундаментальна: я и от царапины-то в обморок падаю. Так уж на меня действует, если повреждают кожу: режут, прокалывают, разрывают. Когда я ходила на химиотерапию с Морин, то всегда отворачивалась, когда вводили иглу.

- Привет, Кэйлиз! - восклицает Морин, входя, и плотная чернокожая женщина в полумедицинской форме отзывается:
- Привет, Морин! Как самочувствие?

- О, я в порядке, в порядке - а ты-то как?

- И давно вы этим занимаетесь? - спрашиваю я.

- Давненько, - отвечает Морин. - Все обожают Кэйлиз, у нее такая легкая рука. А для меня это особенно важно, потому что у меня бегунки.
Она предъявляет мне предплечье с голубыми веревками вен. Когда я познакомилась с Мо, та была толстой, но теперь - нет. Странное дело, ей больше идет быть толстой.
- Видишь? Потрогай вену пальцем!

Я озираюсь по сторонам, надеясь, что Кэйлиз позовет нас внутрь.

- Давай, попробуй!

Я прикасаюсь к вене и чувствую, как та убегает из-под кончика пальца. Меня бросает в жар.

- А это, значит, новобранец? - вопрошает Кэйлиз, внезапно возникая возле меня. - Морин без конца вами хвалится. Так, вам придется заполнить кое-какие бумаги...

- Извините, я не могу. Не выношу уколов, не выношу крови. У меня серьезная фобия. Я правда не могу.

Я вспоминаю, что сегодня ничего не ела, и на меня накатывает приступ дурноты. Шея немеет.

- Здесь все стерильно, вы в надежных руках, - говорит Кэйлиз.

- Нет, не в этом дело, правда. Я никогда в жизни не сдавала кровь. Мой врач меня ругает, потому что я не в состоянии раз в год сдать анализ, к примеру, на холестерин.

И вот мы сидим и ждем. Проходит два часа, Вики и Роуз подключены к сепараторам. Как будто их доят. Им даже нанесли клеймо на пальцы, чтобы они не могли нигде сдавать кровь чаще двух раз в неделю - отметки видны в ультрафиолетовом свете.

- Как в "Джеймсе Бонде", - говорит Вики, и все они хихикают. Морин напевает тему из фильмов про Бонда (кажется), а Роуз складывает из пальцев пистолет.

- Эй, старые перечницы, неужели нельзя хоть раз помолчать? - восклицает седовласая женщина, сидящая в четвертом от нас кресле.

Она склоняется над полулежащими телами трех засаленных парней - руки в сине-зеленых татуировках, на подбородках щетина, именно так я и представляла себе тех, кто сдает плазму - и грозит пальцем свободной руки.

- Мэри! Я думала, ты завтра придешь!

- Я и собиралась, но пособие только через неделю, а у меня осталась коробка овсяных хлопьев да банка кукурузы!

Все смеются, как будто это полуголодное существование - повод для веселья. Мне становится нехорошо от звука перемешиваемой крови, от вида пластиковых трубочек с кровью, тянущихся от тел к машинам, оттого, что людей... доят, как скот. Кровь повсюду, куда ни глянь, на виду, где крови быть не должно. Густая и темная, почти пурпурная.

Я встаю, чтобы пойти в туалет, ополоснуть лицо холодной водой. Делаю два шага, и у меня закладывает уши, темнеет в глазах, я чувствую собственное сердцебиение, собственную кровь, и, падая, выдавливаю:
- Ой. Простите.

Я почти не помню, как добралась домой. Морин укладывает меня в постель, приносит к изголовью стакан яблочного сока, чашку бульона. Мы пытаемся дозвониться до Ника. Го говорит, что в "Баре" его нет, мобильный не отвечает.

Он как сквозь землю провалился.

- Ник и в детстве был таким - бродягой, - говорит Морин. - Худшим наказанием для него был домашний арест.
Она кладет мне на лоб прохладную и влажную салфетку; изо рта у нее остро пахнет аспирином.
- Лежи и отдыхай, понятно? Я буду звонить, пока не верну мальчика домой.

Когда приходит Ник, я уже сплю. Просыпаюсь от шума воды в ванной и бросаю взгляд на часы: 23:04. Значит, он все-таки заехал в "Бар", - он любит после смены принять душ, смыть с себя запах пива и соленого попкорна. (Говорит он.)

Он ныряет под одеяло, а когда я поворачиваюсь к нему с открытыми глазами, вздрагивает, как от испуга.

- Мы весь вечер тебе звонили, - говорю я.

- У меня телефон разрядился. Ты упала в обморок?

- Ты же вроде сказал, что у тебя телефон разрядился.

Он делает паузу, и я знаю: собирается соврать. Ощущение хуже не придумаешь: когда просто ждешь и готовишься услышать вранье. Ник старомоден, ему нужна свобода, он не любит объясняться. Неделю строит планы с друзьями и все равно ждет, пока до игры в покер останется час, чтобы небрежно сообщить: "Слушай, я тут сегодня решил с парнями в покер поиграть, если ты не против," а если я запланировала что-то другое, то это мои проблемы. Никому не хочется быть женой, которая запрещает мужу играть в покер - мегерой в бигуди и со скалкой. И я проглатываю недовольство и говорю - окей. Не думаю, что он делает это со зла, просто он так воспитан. Его отец делал все по-своему, всю жизнь, а мама мирилась с этим. Пока не развелась с ним.

Он начинает излагать свое вранье. Я даже не слушаю.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/32382/116411

Переводчики: Waterlily