Готовый перевод Baccano! 1710 - Crack Flag / Шумиха! 1710 - Сломанный флаг: Глава вторая

Глава вторая: Не настолько я глупа.

-----

1709, зима. Лотто Валентино.

Это было время неспокойного мира.

Война за испанское наследство бушевала по всей Европе, безжалостно втянув в конфликт итальянский полуостров.Прошло уже два года с тех пор, как Неаполитанское королевство перешло под владычество Австрии.

Эта смена власти, однако, повлияла на Лото Валентино на удивление мало.

Эсперанса Брониаре по-прежнему был губернатором. Жизнь горожан ничуть не изменилась по сравнению с той, какой она была под правлением Испании.

Что бы ни произошло в верхних эшелонах общества, обитателей города это не затронуло.

И тем не менее по-прежнему казалось очень странным, что Лотто Валентино, несмотря на его близость к Неаполю, не был затронут военными действиями, охватившими уже всю Европу.

Позже историки описывали этот островок мира как "своеобразную нейтральную территорию". Если жители Лото Валентино и ощущали беспокойное напряжение тех дней, повседневное течение их жизни оставалось неизменным.

Так происходило потому, что уже в течение нескольких лет они знали, что Лотто Валентино был местом, находившимся в благоразумной изоляции от остального мира.

Также прекрасно знали они и то, что за производством наркотиков, которое и привело к этому самопровозглашенному уединению, стояли они сами.

Прошло четыре года с тех пор, как серийный убийца, известный как "Масочник", бесчинствовал на улицах, но город еще не стряхнул с себя мрачной атмосферы произошедшего.

Некоторые избранные, однако, оказались свободны от ее давящей власти.

Одни из них были те, кто боролся с ней с самого начала, как глава Тухлых Яиц.

Другими были маленькие дети или приезжие купцы, далекие от происшествия четырехлетней давности.

Иные же...

"Хью! Хью! Ты слышал? Нет, ты слышал? В следующем месяце в театре будет премьера новой пьесы Жан-Пьера Аккардо!"

Рыночная площадь в Лотто Валентино располагалась недалеко от гавани. Как и положено портовому городу на оживленном торговом пути, его рынок заполняли всевозможные экзотические редкости и оживленная толпа, заключающая сделки.

Здесь встречались люди множества национальностей - греки, арабы, финикийцы, кельты, представители германских и романских народностей - как обычно бывает в портовом городе.

Несмотря на царившее здесь затишье, тень продолжающейся войны осеняла людей и корабли, прибывшие в порт.

И все же, казалось, деловитость предприимчивых купцов мало-помалу сгладила людские тревоги.

Зарумянившаяся девушка весело окликнула своего спутника, словно пытаясь соответствовать окружающему оживлению:

"Т-так, Хью? Что я пытаюсь сказать... У меня в театре есть ниточки, за которые я могу дернуть... Хочешь - пойдем посмотрим новую пьесу вместе?"

Она выглядела ребенком, несмотря на уже оформившуюся женскую фигуру. Ее длинные светлые волосы развевались на ветру. Должно быть, ей было около восемнадцати, хотя из-за манеры говорить и вести себя она казалась младше.

Адресатом ее внезапной просьбы был стоического вида юноша, темноволосый и с золотистыми глазами.

"...Мне не интересно."

Ответ молодого человека – Хью Лафорета – был также холоден, как и выражение лица. Но девушка не унималась.

"Но это ведь не значит, что ты не можешь пойти посмотреть спектакль, правильно?"

"Это также не значит, что я обязан его смотреть. Театр мне не интересен. Если тебе любопытно, иди одна, Моника."

Тон Хью остался ледяным. Молодая женщина – Моника – печально опустила голову и помрачнела.

"Но мне скучно идти одной, Хью..."

"Если ты действительно хочешь потратить на меня такую кучу времени, зачем идти в театр? Мы могли бы просто погулять где-нибудь тут."

Его ответ тотчас вернул краски на лицо Моники.

"Со м-мной все в порядке!"

"Не бери в голову. Я иду домой."

"Хью! А-а! Почему?.."

"Увидимся завтра." - Пробормотал он решительно, глядя ей прямо в глаза. И быстро зашагал прочь.

Сторонний наблюдатель наверняка счел был его поведение холодным и невежливым. Но Моника только вздохнула и покраснела.

"Я так счастлива.

Хью смотрел мне в глаза и говорил: "Увидимся завтра".

В сущности, это был пустяк, но ей было достаточно.

Моника знала правду. Правда состояла в том, что Хью Лафорет презирал почти все в этом мире.

И ей был известен еще только один человек, с которым Хью мог здороваться глаза в глаза.

Как одна из двоих избранных, Моника находила огромное удовольствие в своем привилегированном положении в последние несколько лет. Любой, кто узнал бы, о чем она думает, вероятно счел бы ее странной.

Конечно, Моника и сама об этом знала. Она знала, что она - ненормальная.

Но это не имело значения для нее.

Моника ускользнула с рынка и вошла в узкий проход между домами, где ее никто не побеспокоил бы, прижимая руки к груди.

В воображении она вновь вызвала образ холодного лица Хью, склонила голову и снова улыбнулась.

Но этот недолгий момент счастья прервал грубый голос, донесшийся сзади.

"Эй, сестренка! Кажется, тебе только что дали отставку."

Моника медленно подняла голову. Румянец сбежал с ее щек..

Несколько незнакомых мужчин стояли перед ней, растянувшись в линию и перекрыв выход из проулка.

Держались они грубо; по их одежде Моника догадалась, что это, должно быть, матросы с торгового судна. Они говорили по-итальянски, так что, похоже, служили они на одном из местных кораблей. Но в любом случае они точно не выглядели просто любопытными прохожими, пытающимися развеселить молодую женщину.

"Не стоит реветь из-за того, что тебя бросил хлыщ вроде этого!"

"Может, проведешь для нас экскурсию по городу?"

Должно быть, их корабль покидал порт сегодня или завтра, и они хотели воспользоваться отчаянием девушки, рассчитывая, что грядущий отъезд позволит им избежать последствий.

Однако не имело значения, собрались ли они уговорить ее миром или применить силу. Они выбрали не ту цель.

С одной стороны, Моника вовсе не пребывала в отчаянии, поскольку Хью ее не бросал. А потому разговоры матросов звучали для нее не иначе как провокация.

С другой же...

"..."

Прежняя невинная улыбка Моники исчезла. Ее лицо, наклоненное к земле, стало холодным и абсолютно бесстрастным.

Это выглядело так, как если бы она надела маску.

И только глаза выдавали неприкрытую враждебность - жажду крови, таившуюся внутри.

Моряки, однако, уже ослабили бдительность. Они ничего не заметили.

"Ну же! Мы могли бы славно повеселиться вместе этой ночкой. Не будь такой недотрогой!"

Один из матросов бесцеремонно потянулся рукой к груди Моники.

В следующее мгновение он застыл, как вкопанный, и дикая боль обожгла его предплечье.

"А-а-а-а-а-аа! Что за...?"

Моряк поспешно отступил, чтобы осмотреть свою руку.

Ниже локтя стекала кровь.

"Ч-ч-что за черт?!"

Он испуганно зажимал искалеченную конечность, не понимая, что произошло.

"Господи, вы ранены!" - выкрикнула Моника, не обращая внимания на его стоны.

"Вот дерьмо! Что за черт?! Что меня ударило, будь я проклят?!"

Мужчина закатал рукав. Кровь растекалась по его загорелой коже, и было очевидно, что это не царапина, а очень глубокая колотая рана.

"Вы, должно быть, обо что-то разодрали старый шрам... Вам нужно к врачу, немедленно!"

"Что? О-о. Пожалуй!"

Охваченный болью и ужасом, моряк сердито озирался. Моника с тревогой кинула взгляд на улицу за пределами переулка.

"Если повернете направо вон по той улице, сразу увидите госпиталь! По городу столбняк гуляет, так что вам лучше поторопиться."

"С-столбняк?!"

"Да черт с ним! Сейчас отведем тебя к доктору!"

"Вот дерьмо! Не пойму, как так вышло?.."

Внезапное кровотечение и быстрая смена событий заставили матроса запаниковать. Конечно, при их опасной жизни морякам было не впервой сталкиваться с подобными травмами, но непонятное появление этой раны их поразило.

И они, прихватив раненного товарища, поспешно ретировались, не желая больше тратить на девушку не минуты.

Моника посмотрела им вслед, затем повернулась на пятках и пошла к выходу из проулка, как ни в чем ни бывало.

И тут прямо на нее выскочил какой-то юноша.

Видимо, он уже был тут какое-то время. Стоя на винном бочонке, он приветствовал Монику, повернувшись спиной к солнцу.

"Ха-ха-ха! Обожаю смотреть, как ты разыгрываешь простушку, Монимони!"

"...Ты что, все это время подсматривал за мной, Элмер?"

Безжизненная маска вмиг сошла с лица девушки; Моника нахмурилась - слегка смущенно, но уже не зловеще.

"Ой, ну не делай такое страшное лицо! Оно тебя с головой выдает."

Хотя слова Элмера звучали почти насмешкой, ни капли злобы не было в его голосе. Этот странный юноша засмеялся и с хлопком сложил ладони вместе.

"Все же в порядке теперь! Ты выбралась из переделки, и никто не понял, что это ты ранила того парня! А матрос найдет врача и поправится! Видишь, как все здорово! Ну давай, Монимони! Смейся!"

"Не волнуйся, Элмер."

Моника глубоко вздохнула и криво улыбнулась. Она показала окровавленное острие стилета, который прятала в рукаве.

"Не настолько я глупа. Я не из тех, кого легко поймать за руку."

То простодушное лицо, которое видел Хью.

Та холодная маска, которую увидели матросы.

Та чуть более зрелая улыбка, что появилась в присутствии Элмера.

С каждым из этих выражений она словно становилась другим человеком. Но в действительности все они были лишь проявлением разных сторон истинного "я" девушки, носившей имя Моника Кампанелла.

Моника была студентом-алхимиком в Третьей Библиотеке.

Она была всего лишь девушкой, чье сердце принадлежало Хью Лафорету и которая всегда держала некоторую дистанцию между собой и остальными.

По крайней мере, именно так все думали до одного случая четыре года назад.

И даже теперь, годы спустя, лишь немногим была известная ее истинная многогранная сущность.

Моника не страдала раздвоением личности. Она сознательно дала отдельную маску каждому из своих лиц.

Однако Элмер - один из тех немногих, кто знал ее тайну - не имел ничего против этой ее особенности.

"Я слышал, в порту появился какой-то совершенно незнакомый корабль, ну вот и пришел разузнать, что да как. Не представляешь, как я удивился, когда увидел, как эти парни пытались к тебе пристать, Монимони."

"Одной улыбки еще не достаточно, чтобы сделать твои слова убедительными, Элмер". Моника снова вздохнула. Ее собеседник прижал ладони к щекам и рассмеялся.

"Да ладно! переверни уже свою унылую гримасу вверх ногами!"

"Ладно, постараюсь изобразить улыбку".

"Нуу-у, так нечестно!"

Элмер фыркнул, соскочил с бочонка и хлопнул Монику по плечу.

"А что с Хью? Уже домой ушел?"

"Ага. Я его спросила, не хочет ли он со мной в театр, а он сказал - нет".

"Как всегда, ха. А я бы мог помочь тебе найти пьесу, которая заставила бы его улыбнуться".

"Все нормально. Я не хочу принуждать его смеяться".

Моника медленно качнула головой. Она прислонилась к стене и посмотрела вверх - на чистое небо.

"Я люблю Хью таким, какой он есть. Мне все в нем нравится, даже его замкнутость".

Наверное, она вся тряслась бы, доведись ей сказать подобное самому Хью. Но Элмеру С. Альбатросу, их общему другу, она открыла свои чувства на удивление спокойно.

Казалось бы, такое признание должно смутить третью сторону, но Элмер только кивнул, пробормотал "ага" и продолжал слушать.

"...ты такой счастливый, что можешь говорить с Хью так запросто".

"Э-э? Только не говори мне, что ты ревнуешь, Монимони! Повторяю, между нами ничего такого".

"Знаешь, девушки могут ревновать к мужской дружбе... Ну вот".

Моника выпрямилась, отряхнула платье и продолжила:

"Уже четыре года прошло, да".

"Чего это ты вдруг вспомнила?"

"Ну, когда те моряки ко мне пристали... Это мне просто напомнило кое-что".

Воспоминания Моники касались времени, когда она начала сближаться с Хью - примерно тогда же они впервые столкнулись с Элмером.

"Когда эти из Тухлых Яиц чуть не напали на меня... а Хью меня спас".

На самом деле, на Хью напали первого, и он просто защищал себя - но Моника, казалось, причудливо преобразовала в сознании память об отдельных моментах.

"За какие-то десять дней после того, как я пригласила Хью, случилось так много событий. И твой приезд в город был одним из них."

Моника потупила взор и ностальгически улыбнулась.

"Ты узнал мою тайну, мы заставили Хью изменить свои взгляды, и все мы пытались спасти детей в Лотто Валентино...Так много всего произошло тогда. Ну, и после немало, думаю."

"Ага. Представляешь, сколько у нас воспоминаний, на которые мы можем оглядываться с улыбкой!"

"Но, видишь ли... Мы трое знакомы уже четыре года, но до сих пор почти ничего не знаем друг о друге".

"Думаешь?" - Элмер поднял голову. Моника торжественно продолжала:

"Мне кажется, я знаю не все, что случилось с Хью прежде. А про тебя и вообще не знаю ничего. И, думаю, ни тебе, ни Хью ничего не известно о моем прошлом. Хотя погоди. Ты ведь все-таки кое-что знаешь?"

Моника смотрела на людей, идущих по улицам, и собственное прошлое вставало у нее перед глазами.

"Знаешь, если по правде, то я и вообразить не могу, что за жизнь у тебя должна была быть раньше."

"Могу рассказать, если захочешь."

"Так нечестно. Если уж ты делишься секретом, делись со всеми нами."

"Ха-ха-ха! Не могу дождаться! Может быть, тогда я смогу улыбнутся!"

Элмер вышел из аллеи вслед за Моникой.

Хотя рядом с Элмером Моника шагала легче и энергичнее, чем когда была вместе с Хью, в ее глазах не было ни намека на романтические чувства. Она призналась вслух:

"Ты мне нравишься, но как друг. А Хью нравится мне, как мужчина".

"Вот как? Счастлив слышать. А Хью, думаю, был бы еще счастливее!"

От беззаботного вида Элмера на губах Моники появилась улыбка. На сей раз она не была фальшивой - это была улыбка подлинной радости.

Она обратила взор к гавани, ее длинные волосы трепетали на ветру.

"Я знаю, я не должна, но иногда я думаю..."

"Ага?"

Мне кажется... мне хочется, чтобы такие мгновения длились веч..."

Внезапно Моника застыла.

"???"

Это были даже не слова. Все тело Моники, казалось, разом заледенело.

Морской бриз превратился в бурю, и порывы ветра, относя волосы Моники назад, трепали их в бешенстве. Это выглядело, словно ветер пытался передать состояние ее души.

"Монимони?"

Элмер задрал голову и обошел Монику, чтобы заглянуть ей в лицо.

Взгляд ее глаз, расширенных от ужаса, был неподвижно прикован к некой точке.

"?"

Элмер проследил за ним.

На другом его конце оказался один из кораблей.

Несмотря на огромное число судов, пришвартованных в гавани, Элмер был уверен, что Моника смотрела именно на него. Потому что этот корабль притягивал взоры куда больше остальных.

Его корпус был выкрашен в черный цвет. На боку была нарисована странная эмблема с силуэтом песочных часов.

Они располагались в ее центре, в обрамлении узора из многочисленных кругов. Этот герб немного походил на символ дома Медичи - щит с золотыми шарами.

"Этот... корабль..."

"О! Это как раз тот корабль, о котором я говорил. Та громадина, что только что вошла в гавань. Потрясающе, правда? Интересно, откуда он."

"...."

"Нет, в самом деле, - песочные часы? Да они выглядят, как пираты."

В то время эмблема с черепом и костями еще не была в ходу у корсаров. Пиратские суда носили флаги с разными символами, и самым распространенным были песочные часы, красноречиво намекавшие "ваше время истекло".

Этот мотив стал в конце концов крайне популярен благодаря пирату Черная Борода, чей флаг был украшен также и черепом с костями. В результате оба изображения стали впоследствии основными пиратскими символами. Черная борода, однако, еще не появился на исторической сцене, так что покуда отождествить песочные часы с морским разбоем мог только умник вроде Элмера.

"... Как ...?" - выдохнула Моника, не обращая внимания на слова Элмера, словно предупреждение песочных часов было предназначено ей одной.

Ее лицо побелело. Ее губы дрожали, а глаза оставались широко распахнутыми и остекленевшими.

Даже Элмер, знавший многие "настоящие" лица Моники, никогда не видел такого выражения прежде.

"Что стряслось, Монимони?"

Элмер перестал улыбаться и в тревоге потряс Монику за плечи. Но та будто не заметила. Словно в изнеможении, Моника опустилась на колени.

"Как... почему здесь...?" Она по-прежнему заикалась.

Ее лицо потемнело от отчаяния.

****

То же время. Гавань.

"Как взгляну на это - колени подгибаются от отчаяния."

"Точно. Они там на борту, как за каменной стеной".

Горожане обсуждали огромный корабль. Его воинственный вид заставил их в страхе шептаться между собой: что, если война добралась и до их порога?

Жан-Пьер, повернувшись спиной к их причитаниям, обращался к стоявшему рядом Лебро:

"Ну вот. Я пришел сюда, потому что ты так страстно желал, чтобы я это увидел. И что теперь? Хочешь, чтобы это жуткое зрелище вдохновило меня на повесть о войне? Или, напротив, жаждешь, чтобы я написал антивоенную поэму - похвалу миру и все такое?"

"Ты не хуже меня знаешь, что я никогда не пытался влиять на твое творчество, Жан. Также я хочу добавить, что этот корабль - вовсе не боевой."

"Что? Ты шутишь?"

На мгновение Жан засомневался - а что, если гигантский черный корпус судна и впрямь ввел его в заблуждение? Но тут же вспомнил о дюжинах орудийных портов на его бортах и нахмурился.

"Как он может быть не боевым?"

"Внешне он действительно выглядит, как военный, но он не предназначен для сражений. По сути, это транспортное судно одного из испанских аристократов. Пушки на нем - исключительно для защиты."

"Тебя послушать, так ты любой корабль с веслами обзовешь "лодкой".

"А я так сказал? Мои извинения!" - рассмеялся Лебро. Жан между тем продолжал расспросы:

"И что же здесь делает корабль вроде этого? Разве на время войны подобные суда не переходят в распоряжение королевской власти?"

"Дом Дорментари - владельцы этого корабля - уже "пожертвовал" множество военных судов на благо государства. Хотя они малоизвестны, это семейство - наряду с Маасами в Англии - одно из богатейших в Европе. Думаю, их даже можно сравнить с родом Медичи времен расцвета."

"Вот повезло мерзавцам. Слушаю тебя - и руки чешутся написать про них какую-нибудь гадость!"

"Приятно осознавать, что я тебя вдохновил."

С Лебро Жан чувствовал себя окрыленным. Тот относился к поэту со смесью искренней дружбы и неподдельного восхищения.

Прошло два года с тех пор, как они познакомились, и сейчас Жан обнаружил, что числит Лебро среди своих самых близких друзей. Он до сих пор почти ничего не знал об алхимии и мало интересовался ею. С Лебро они виделись примерно раз в месяц; Майза, который учился у Далтона, наверняка видел его гораздо чаще.

И однако, Жан был уверен, что его горизонты ширились, а искусство становилось все более и более совершенным - все благодаря тому вдохновению, что Лебро дарил ему при каждой встрече.

"Я тут подумал - ходят слухи, что ты задумал осесть у нас надолго?"

"Боюсь, что так, поскольку война подобралась слишком близко к жилищу, которое нам нравилось... И, разумеется, после кончины нашего учителя нам не обойтись без услуг здешних библиотек."

"Вы берете с собой всех? Включая слуг?"

"Да. Вообще-то, некоторые из них родом из Лотто Валентино. Правда, один из них сохранил не очень-то приятные воспоминания об этом месте..."

Лебро, казалось, был немного сконфужен - но Жан не стал расспрашивать.

Для него Лебро был добрым другом, преданным поклонником и партнером, снабжавшим его идеями.

Сначала он не решался использовать эти идеи, потому что это слишком походило на зависимость от другого, но похвалы, расточаемые зрителями, развеяли его неуверенность.

Так что теперь поэт Жан-Пьер Аккардо считал Лебро Фермета Виралеска ни чем иным, как неотъемлемой частью своей жизни.

"Так зачем, ты считаешь, кому-то столь высокому и могущественному понадобилось посылать свой корабль в наше тихое болото? Вряд ли для того, чтобы подзаправиться..."

Это был резонный вопрос. Лебро кивнул.

"Они и впрямь наделали шума, явившись сюда на таком-то корабле..."

"Но я слышал, что что их настоящая цель - это кое-кого разыскать".

****

То же время. Северо-восток Лотто Валентино.

Чем дальше город отступал от моря, тем резче становился подъем местности вверх.

Аристократический квартал города был расположен на одном из таких возвышений. Знать красовалась своим богатством над городом, глядя сверху вниз из обширных имений.

Самое большое из них располагалось в самой высшей точке. Облик его был таков, что человек несведущий мог бы принять его за королевский дворец.

Хотя под властью Испании Лотто Валентино отнюдь не процветал, изобильной роскоши одного этого поместья хватило бы, чтобы развеять любые слухи о здешних экономических трудностях.

Само здание было почти целиком белым; его окружал сад, гармонично сочетавшийся с видом на город - зрелище, способное дважды удивить любого, кто попал бы сюда.

Усадьба казалась крепостью, плывущей над морем цветов.

Слуги сновали по поместью, как муравьи. И даже их движения добавляли очарования в его замысловатое убранство.

Была здесь, однако, одна странность:

Из множества слуг в усадьбе девять десятых составляли женщины.

"Милорд, к вам посетитель", - почтительно доложил своему господину дворецкий, один из немногих в доме слуг-мужчин.

"Ищейки Дорментари, судя по всему. Других я вышвырнул бы без колебаний, но с этими все не так просто... Пожалуй, я мог бы изобрести предлог, который заставит их уйти."

Ответ исходил от человека весьма эксцентричной наружности, утопавшего в кресле в своем кабинете.

Одет он был так, как и подобало вельможе, владевшему подобным имением.

Впрочем, аристократом он выглядел единственно потому, что одежда его была сшита из ткани, которую могла позволить себе только знать.

По виду он был на пороге тридцатилетия. На нем был светлый habit à la française; рубашку украшали скромные драгоценности. На спине красовался большой иноземный символ. Знающий человек определил бы в нем иероглиф 火, означающий «огонь», но для большинства это был бессмысленный узор.

Он не носил парика, что для аристократа было необычно, также как и фальшивых мушек, бывших тогда в ходу. Словно в компенсацию этого, его голову украшала экстравагантная треуголка, а на щеках ниже выпуклых глаз были нарисованы маленькие звездочки.

Под глазами у него были синяки - то ли от недостатка сна, то ли под влиянием моды. Словом, наружность его была способна как минимум привести в замешательство.

Изображай он паяца на театральных подмостках, его, несомненно, превозносили бы за попадание в образ; но человек этот не только обитал на вершине Лотто Валентино, но и являлся здесь самым влиятельным сановником.

Эсперанса Брониаре.

Он был графом Испанского королевства.

Это был молодой аристократ, управлявший небольшим городом, и в то же время оригинал, чья экстравагантная внешность снискала ему насмешливое прозвище "граф-клоун".

Хотя официально Лотто Валентино находился под юрисдикцией вице-короля Неаполя, в силу определенных обстоятельств именно Эсперанса отвечал за него.

Это соподчинение осталось неизменным и после того, как Неаполь был захвачен Австрией. Хотя теперь Лотто Валентино находился под управлением другого испанского города, граф Брониаре оставался его губернатором, а само место рассматривалось как особый доминион, наделенный самоуправлением.

Ходили слухи, что семейство Брониаре, по сути, было изгнано с родины из-за каких-то печальных событий в прошлом. Нельзя сказать, чтобы наружность графа способствовала опровержению этих сплетен.

"Сообщи гостю, что я страдаю от болезни, которая поражает исключительно мужчин: я взорвусь и умру, если окажусь лицом к лицу с другим мужчиной. И обязательно добавь, что любой, кого забрызгает моя плоть и кровь, тоже умрет подобным образом." - Промямлил граф.

Дворецкий даже глазом не моргнул.

"Милорд, я боюсь, что в подобное заявление будет крайне трудно поверить."

"Да, но как ты это узнаешь, если даже не попытаешься?... Нет. Подожди... Да. Как ты можешь говорить, что в это заявление трудно поверить, если ты его даже еще не сделал? Что есть жизнь? Жизнь есть нечто, что строится посредством череды вызовов и ответной борьбы. Жить иначе - все равно, что быть мертвым. Верь в это. Верь, что гость за дверью - глупец, который примет мою ложь за правду и уберется отсюда!"

Разглагольствования губернатора становились все нелепее, однако дворецкий твердо держался логики и здравого смысла.

"Во-первых, если бы милорд и в самом деле был одолеваем подобным недугом, я, в свой черед, успел бы заразиться, принеся гостю эту новость. И, потом..."

"Посол Дорментари - женщина."

В тот же миг Эсперанса выскочил из кресла, словно чертик из табакерки.

"Почему ты не начал с этого? Какой ужас! Я заставил леди ждать почти целых две минуты!"

Граф незамедлительно подошел к зеркалу, проинспектировал свой внешний вид, - и отправился навстречу гостье.

Необычайная любовь губернатора к прекрасному полу служила причиной того, что Майза - как и другие аристократы - считал его распутником и волокитой. Разумеется, развратники сами по себе не были среди знати редкостью - но граф Брониаре превзошел их всех.

Этот человек не довольствовался тем, что держал в доме прислугу почти исключительно женского пола. Он одинаково любил всех женщин. Это, однако, не означало, что каждую ночь он брал кого-то из них в постель. Ему просто доставляло удовольствие наблюдать за женщинами в их повседневной жизни - привычка, которую вряд ли легко понять.

Когда другие аристократы посещали его поместье, граф обычно говорил: "Прошу вас, относитесь к словам всех женщин здесь так, как если бы это сказал я". Его причуды делали его объектом многих шуток как среди грандов Испании, так и среди знатных людей Лотто Валентино.

Однако ходили слухи, что еще в Испании он дрался на дуэли с другими аристократами из-за какого-то случая, связанного с прекрасным полом. Пэотому никто не осмеливался оскорбить женщину в его присутствии.

"Это большая честь, милорд. Я Карла Альварес Сантония, глава делегации дома Дорментари."

Стоящей на пороге молодой женщине было на вид двадцать с небольшим. Ее облик был безупречен, а острый взгляд и привычка держаться внушительно прибавляли несколько лет.

Но не только это отличало ее от дам своего времени.

Ее загорелая кожа сочеталась с костюмом, напоминавшим мужской военный мундир. А из-за коротко обрезанных волос ее и впрямь легко было принять за юношу - особенно на расстоянии и со спины. Но, конечно, человек вроде Эсперансы сразу опознал бы в ней женщину по округлым очертаниям бедер.

Перебинтуй Карла грудь, и из нее вышел бы идеальный травести. То, как она держалась, со шпагой на боку, наводило на мысль, что она отчасти желала быть принятой за мужчину.

Излишне говорить, что ее манера одеваться была в высшей степени нехарактерна для той эпохи. Единственным исключением были актрисы в определенных амплуа. Однако человек, выглядящий, как клоун - словно для того, чтобы составить ей достойную пару - заговорил с ней точно также, как обратился бы к любой гостье женского пола.

"Для меня огромное удовольствие познакомиться с вами, мисс Карла. Я - Эсперанса Брониаре. И я молюсь, чтобы Госпожа Удача одарила вас своим присутствием на протяжении всего вашего визита."

"..."

Глаза Карлы на мгновение блеснули.

"Вас что-то беспокоит, мисс Карла?"

"Н-нет, милорд, ничего."

Хотя Карла произнесла это решительно и без колебаний, Эсперанса мягко продолжил в том же направлении:

"Я прошу прощения, если по своему неведению чем-либо оскорбил вас".

Карла была поражена его скромностью. Ей захотелось ответить ему честно.

"Нет, милорд, это мне стоит извиниться. Я просто была удивлена тем, что... Видите ли, встретившись со мной впервые, люди обычно смотрят на меня с любопытством или насмешкой. Это первый раз, когда меня восприняли столь... нормально."

"Вы слишком хорошего мнения обо мне. Право, на любую женщину в этом мире я взираю с любопытством. Я задаю себе вопрос - как подобное удивительное произведение искусства может существовать в нашем бренном мире?"

"Милорд, прошу вас. Ваша покорная слуга не стоит таких любезностей."

"Вы слишком строги к себе. Но я удивлен - что же заставляет других разглядывать вас с таким пристальным интересом? Помимо вашей несравненной красоты, разумеется?"

Карла прищурилась и взглянула губернатору прямо в лицо.

Ни следа насмешки или снисходительного сочувствия. Она облегченно вздохнула.

"Потрясающе.

Он и вправду так эксцентричен, как о нем говорят."

Карла происходила из рода, что служил дому Дорментари уже много поколений.

Многие из ее семейства несли службу в охране Дорментари. Карла, которая, несмотря на женский пол, с детства была незаурядным и способным лидером, получила, в силу определенных обстоятельств, должность телохранителя.

Мужчинам той эпохи, разумеется, было сложно смириться с тем, что ими может командовать женщина. В результате Карла не присоединилась к гвардии или сторожевому отряду, а вместо этого по большей части охраняла прекрасных дам в местах, куда мужчинам вход был заказан.

Причина, по которой она возглавила посольство дома Дорментари - то, что ее хозяевам было прекрасно известно, что за человек губернатор Эсперанса.

Правда, они отнеслись к нему чересчур легкомысленно, полагая по слухам, что он всего лишь охотник за юбками.

И сейчас, стоя с этим человеком лицом к лицу, Карла осознала, что это она разглядывает его с любопытством - в то время как граф-клоун отнесся к ней без тени предвзятости.

"Правда в том, что у многих вызывает насмешку то, что я выгляжу слишком по-мужски", - сказала она, устыдившись.

Хотя у Карлы были причины одеваться так, как она это делала, она и вообразить не могла, что в итоге будет оправдываться за это, да еще подобным образом.

Она обнаружила, что охвачена странным чувством, но справилась с собой и, подавив волнение, сосредоточилась на данном ей поручении.

"Я буду откровенна, милорд. Если задача, возложенная на меня домом Дорменари, моими хозяевами, увенчается успехом, это может причинить вам огромную боль."

"Что это может значить?"

Граф опустил голову. Карла стоически продолжала:

"Мне поручено отыскать и схватить одного преступника. Это дело разбередит ваши старые раны, милорд, и докажет, что все это время злодей бесстыдно скрывался в вашем же городе."

Эсперанса выдохнул и пробормотал, обращаясь сам к себе:

"Ясно. Я предполагал, что причина может быть в этом..."

Карла, казалось, услышала его слова, - и спокойно изложила цель своего приезда:

"Я здесь, чтобы найти одного человека - преступника, чья вина перед вашей семьей и домом Дорментари неизгладима - убийцу, отнявшего жизни у наследника рода Дорментари, достойных родителей милорда, и... и его младшей сестры, госпожи Марибель."

*

Записки Жан-Пьера Аккардо

[В то время в Лотто Валентино смотрели на дом Дорментари, как если бы он был совершенно чуждой материей.

Моряков торговых судов здесь и раньше почитали за чужеземцев, так что испанские аристократы были для горожан, вероятно, не более чем назойливыми приезжими.

Я тогда думал так же.

Но сейчас, когда я пишу эти записки, я знаю правду.

Если уж на то пошло, то это Лотто Валентино был чуждой материей.

Он был чужд Итальянскому полуострову, этому континенту и целому миру.

Лотто Валентино был ни чем иным, как обособленным чужеродным объектом, наслаждавшимся собственной уединенностью.

Возможно, именно по этой причине я так жаждал внешнего мира, полный презрения к земле, на которой жил.

В то время я не осознавал даже собственной ненависти, но сейчас, глядя на свои старые поэмы и песни, я потрясен тем, сколь щедро наполнял страницы горечью собственной участи.

Но вернемся к делу.

Созданный из фантазий и лжи, Лотто Валентино внезапно столкнулся с грубой реальностью Дома Дорментари.

Горожане были напуганы.

Беспорядки 1705 года завершились для многих тюремным заключением. Эти люди уже были знакомы с устрашающей властью военных и аристократии. Для тех, кто уже бывал на охваченных войной территориях, этот страх стал уже привычным. Но Лотто Валентино, как я говорил, был особым местом: до того времени его жители сами управляли своей землей.

С тех пор, как они столкнулись с этой новой реальностью - или, лучше сказать, этим нарушением нормального хода вещей - прошло всего несколько лет. Можете ли вы вообразить, как глубоко поразил эти напуганные души вид огромного боевого корабля, входящего в порт?

Однако в тот момент, когда Лебро привел меня посмотреть на корабль, мною овладела иллюзия грядущей свободы.

Я глядел на почти восемьдесят орудийных портов на его бортах и начал лелеять в сердце определенную надежду.

Точно так же, как Майза мечтал обрести силу, которая поможет ему изменить мир, в том, что обещало бессмертие.

Точно так же, как новичок-алхимик копил сокровища, чтобы уничтожить эту землю.

Точно так же, как молодая женщина пыталась сокрушить тот барьер, что стоял между ней и тем, кого она любила.

Точно так же, как безумец, жаждавший улыбок целого мира, пытался найти свое счастье в чужом смехе.

Точно так же, как свирепая, преданная гончая обретала свою гордость в силе собственных когтей и клыков.

Точно так же, как аристократ со внешностью клоуна невинно мечтал о счастье для всех женщин.

Точно также, как и все они, я обрел надежду в тех переменах, которые пришедший военный корабль сулил принести.

Люди живут тем, что находят надежду и хватаются за соломинку, которую та им протягивает.

Некоторые держатся за нее до тех пор, пока это, в конце концов, не стоит им жизни; но само по себе это и есть та движущая сила, что заставляет человека изменить свою судьбу.

Даже человек, убежденный, что надежды не существует, надеется, что мирно продолжит свои безнадежные дни. Если нет, он надеется, что смерть освободит его от страданий.

В любом случае, я обрел надежду в переменах, которые корабль мог привнести в жизнь города.

Я был заворожен перспективой грядущих чудес, также, как в 1707, когда впервые увидел бессмертного. Я был взволнован обещанием вихря перемен, который пронесется по этому месту.

И, конечно, я не был намерен доверить воплощение моих надежд кому-то другому.

Если я хотел обнять этот мир, мне был необходим огонь неистовой страсти, который поддерживал бы меня в этом.

И моей самозваной миссией было сотворить первые искры этого пламени.

Гордыня овладела мной.

Я верил, что скудные похвалы, которые я получил, были знаком того, что у меня есть силы, чтобы изменить этот мир.

Это было не так, но... в конце концов, в некотором смысле мои пьесы в конечном счете и правда изменили реальность.

Они полностью уничтожили миры нескольких отдельно взятых людей.

Это не было тем концом, которого я желал.

Вот почему я решился оставить эти записки.

Может быть, вы уже заметили, что это не просто собрание случайных заметок очевидца или, к примеру, свидетельств, касающихся бессмертия.

В этом случае я не пытался бы спрятать эти записи, как только я их завершу. Я не сегодня принял это решение и сомневаюсь, что что-либо сможет его поколебать даже после того, как мой труд будет окончен.

Эти записки - моя исповедь и мое покаяние одновременно.

В истории о цирюльнике, который нашептал тростнику, что у царя ослиные уши, я в одно и то же время и правитель, и брадобрей.

Если этот секрет станет известен, меня покарает моя же собственная рука.

Другими словами твоя роль, читатель, - это тростник. Ты тот тростник, что разнесет эту тайну по миру.

Но я не верю, что я окажусь столь же милосерден, как тот царь с ослиными ушами, чтобы простить самого себя.

Вот почему эти записи будут спрятаны.

Я не знаю, будет ли история об ослиноухом царе все еще жива в памяти в ваши дни. Потому не обещаю, что моя метафора будет понятна.

Но это правда.

Я совершил ужасное преступление.

Я совершил грех, который ничем не изгладить - я разгласил тайны, которые должны были оставаться скрытыми в этом мире.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/33877/201271

Переводчики: M_A