Готовый перевод Michael Hardt and Antonio Negri – Declaration / Майкл Хардт и Антонио Негри – Декларация: Chapter 1: Subjective Figures of the Crisis

Глава I. Кризис и его формы субъективности

Торжество и кризис неолиберализма не только изменили условия протекания экономической и политической жизни, но также способствовали социальным и антропологическим преобразованиям, создавая новые формы субъективности. Гегемония финансовых систем и банков создала «должника» («the indebted»). Контроль над информацией и системами связи создал «медиатизированного» («the mediatized»). Особый режим безопасности и распространённое введение чрезвычайного положения, при котором главы государств оставляют за собой право преступить закон во имя общественного блага, сконструировали субъекта, постоянно пребывающего в страхе и нуждающегося в защите – «секьюритизированного» («the securitized»). Коррупция в демократических странах выковала странную, аполитичную фигуру – «представленного» («the represented»). Перечисленные формы субъективности представляют свою социальную почву, на которой – и против которой – движения сопротивления и протеста должны действовать. Вскоре мы увидим, что эти движения способны не только избавиться от указанных форм субъективности, но также преобразовать их в формы, способные к выражению своего права на независимость и политические действия. Однако, в первую очередь, нам необходимо исследовать природу данных форм субъективности в контексте неолиберального кризиса.

«Должник»

Главным состоянием нынешней социальной жизни является нахождение в долгу. Сейчас почти невозможно жить, не вовлекаясь в долги – студенческий заём, закладная за дом, кредит на машину, другой кредит на оплату медицинских услуг и т. д. Система социальных гарантий деградировала от системы всеобщего благополучия («welfare») до системы всеобщей задолженности («debtfare»), долг стал главным средством удовлетворения социальных потребностей. Наша субъективность построена на фундаменте из долгов. Мы выживаем, влезая в долги, и мы живём под грузом обязательств, связанных с выплатой долгов.

Долги контролируют нас. Они управляют нашими расходами, навязывают нам различные ограничения и часто сводят наше поведение к банальному выживанию, но кроме того, они определяют наше рабочее время и наш досуг. Если окончив университет, ты всё еще будешь пребывать в долгах, то ты будешь вынужден согласиться на первую предложенную оплачиваемую должность, чтобы заплатить за них. Если ты купил квартиру по ипотеке, ты должен понимать, что тебе нельзя терять свою работу, нельзя взять отпуск, нельзя отлучиться от работы ради учёбы. Долги чем-то похожи на трудовую этику, из-за них мы вынуждены работать без отдыха, не покладая рук. Однако в то время как трудовая этика зарождается внутри субъекта, долги выступают принуждением извне, но вскоре прогрызают себе путь внутрь, вторгаются в личную жизнь субъекта. Долги влияют на нас в моральном плане, они атакуют нас чувством вины и обязанности, развивают в нас зависимость и одержимость. Мы несём ответственность за наши долги и обязаны чувствовать вину за те трудности, которые они создают в нашей жизни. Чувство вины – это главное, чем теперь можно охарактеризовать жизнь должника, и должники обязаны с этим смириться. Удовольствие от творческой или какой-либо другой деятельности превратилось в ночной кошмар для тех, кто лишён средств, чтобы радоваться жизни. Нам пришлось продать свою жизнь врагу.

Диалектика Гегеля, основывающаяся на иерархии, на схеме противопоставления главных и подчинённых, проявляется здесь снова, но не в диалектической форме, т.к. долги не являются негативным фактором такого типа, который, можно было бы обратить себе на пользу – они не послужат твоему обогащению, если ты окажешь сопротивление, здесь нет зависимости, обеспечивающей направление и характер деятельности, нет потенциала к освобождению, нет попытки перехода к более свободной деятельности. Долги могут только углубить нищету нашей жизни и способствовать лишению нас многих потенциальных возможностей. Долги унижают наше достоинство, оставляя нас наедине с чувством вины и страданиями. Таким образом, долги кладут конец всем иллюзиям, характерным для диалектики – к примеру, иллюзии о том, что несчастные угнетённые трудящиеся могут достичь свободы или утвердить собственную власть, завладев прежде недоступными им силами, или то, что проблему выражения труда можно решить более высокой степенью синтеза, или то, что определенное отрицание может привести к освобождению. Субъективность типа «должник» не подлежит спасению, только уничтожению.

Раньше преобладали массы наёмных рабочих, пролетариат, сейчас же преобладают «множества» временных работников, так называемый «прекариат». Пролетариат эксплуатировался капиталом, но подобная эксплуатация была прикрыта мифом о свободном и равном обмене между владельцами товаров. Прекариат продолжает эксплуатироваться, но его отношение к капиталу больше не объясняется равным обменом, скорее, оно характеризуется на основе иерархии, где должник должен подчиняться кредитору. Согласно торгашескому мифу о капиталистическом производстве, обладатель капитала встречает обладателя рабочей силы, и они заключают справедливый и свободный договор: капиталист завладевает произведёнными продуктами труда, а наёмный работник получает зарплату за свой труд. Карл Маркс иронически замечал, что это был прямо-таки настоящий Эдем, райский сад «свободы, равенства, собственности и Бентама». Нет никакой необходимости напоминать насколько лживыми и мистифицированными являются эти предполагаемые свобода и равенство.

Но капиталистические трудовые отношения изменились. Центр тяжести капитализма теперь лежит не в области заводов, но за их пределами. Общество превратилось в завод, вернее, капиталистическое производство развернулось таким образом, что рабочая сила всего общества сама стремится быть под контролем капитала. Капитал эксплуатирует всё больший спектр наших производительных возможностей, он эксплуатирует наши тела и наш разум, наше стремление к взаимодействию, наш интеллект и наши творческие способности, наши отношения друг с другом и много чего еще. Мы сами отдали свою жизнь работе.

Вместе с изменением капиталистических обязательств отношения между капиталистами и рабочими также изменились. Капиталист, управляющий заводом, приговаривающий рабочих к изнурительному труду с целью получения прибыли – больше не является типичным примером эксплуатации. Сейчас капиталист удалён со сцены, и работники зарабатывают себе на жизнь другим, более независимым образом. Капиталист накапливает капитал не через овладение прибавочной стоимости, но через плату за аренду, которая чаще всего выражается в финансовой форме и обеспечивается финансовыми инструментами. Здесь-то и появляются долги в качестве орудия для поддержания и контроля отношений между производством и эксплуатацией. Эксплуатация сегодня основывается не на обмене, равном или неравном, но на долгах, и около 99% находятся в подчинении (через свою работу, деньги и различные обязательства) у 1% населения.

Долги размывают значение производительности работников, но яснее выявляют их подчинённость. Эксплуатационный труд – это лишь форма мистифицированных отношений, основанных на выплате заработной платы, но, так или иначе, производительность здесь находится в явной зависимости от рабочего времени. По мере того, как стирается различие между рабочим временем и жизнью, производительность становится всё более неопределенной характеристикой. Чтобы выжить, должник вынужден продавать всё своё время. Таким образом, даже для самих должников, особенно когда они выступают не в качестве производителей, а потребителей, становится очевидной их подчинённость долгам. Нет, конечно, они заняты производством, но они работают для того, чтобы оплатить свои долги, за которые они несут ответственность из-за потребления. В отличие от мифа о равном обмене, у отношений между должником и кредитором есть некоторое преимущество, заключающееся в том, что они обнажают принцип вопиющего неравенства, положенного в основу капиталистического общества.

Повторим: движение капитализма, за которым мы проследили, свидетельствует о том, что капиталистическое производство претерпело изменения, пройдя путь от устройства, основанного на эксплуатации масс и господстве идеи получения прибыли (т.е. накопление средней стоимости эксплуатационного производственного труда) до устройства, работающего за счёт нахождения масс в долгах и основанного на взятии платы за аренду (т.е. средней стоимости эксплуатации социального развития). Таким образом, накопление стоимости в социальных аспектах приобретает всё более абстрактные формы. Соответственно, здесь производство всё больше и больше зависит не от индивидуальной, а от общественной формы труда, т.к. работники начинают непосредственно взаимодействовать друг с другом, благодаря чему подчинение дисциплине и контроль капиталистов отходит на второй план. Рантье далёк от управления материальным производством, и таким образом, сам не в состоянии осознать жестокую реальность эксплуатации, угнетение производственным трудом и страдания, которые приносит необходимость платить за аренду. На Уолл-Стрит в процессе производства стоимости никто не замечает страданий отдельных работников, т.к. эта стоимость, как правило, основывается на эксплуатации огромных как оплачиваемых, так и неоплачиваемых множеств. И всё это исчезает в тумане финансового контроля над нашей жизнью.

Появляются новые формы бедноты, включающие в себя не только безработных и прекариат с временной и нерегулярной работой, но также постоянных наёмных работников, и более того, обедневшие слои так называемого среднего класса. Такая бедность в основном характеризуется нахождением в долгу. Стремительно увеличивающееся число должников свидетельствует о возвращении отношений, характерных для другого времени, нынешняя ситуация всё больше напоминает рабский строй. Но ведь с тех пор многое изменилось.

Пролетариат, чьи условия существования улучшились в индустриальную эпоху, Маркс язвительно называл «Vogelfrei» (нем. «вне закона, отверженный»), подразумевая под этим их двойную свободу от собственности. Пролетарии не являются собственностью своих господ, и в этом смысле они свободы от средневековых оков рабства (и это хорошо!), но с другой стороны они свободны от собственности, в том смысле, что они ей не обладают. Нынешняя новая беднота свободна во втором смысле, но из-за своих долгов, они снова оказываются собственностью своих господ, тех, кто управляет финансами. Снова оживают образы рабов и закабалённых слуг. В более ранних эпохах, иммигранты и коренные народы Америки и Австралии должны были работать, чтобы выкупить себя из долгов, но зачастую их долги непрерывно возрастали и обрекали должников на вечное рабство. Чтобы обрести свободу, должник, который уже не в состоянии преодолевать обрушившееся на него угнетение, должен увидеть, схватить и сломать невидимые цепи, в которые он оказался закован.

«Медиатизированный»

Из-за того, что раньше люди были ограничены в доступе к информации и средствам коммуникации для связи друг с другом и обмена собственными мнениями, часто возникало впечатление, что политические действия в масс-медиа практически не освещались. Сегодня репрессивные государства действительно предпринимают попытки ограничения доступа к различным сайтам, они закрывают блоги и странички Facebook, нападают на журналистов, блокируют доступ к необходимой информации. Противодействие подобным мерам, несомненно, является важной частью борьбы, и мы постоянно оказываемся свидетелями того, как медиапространство и доступ к нему преодолевают подобные барьеры, срывая попытки заставить нас молчать и преградить нам доступ к информации.

Однако сейчас нас больше беспокоит обратная проблема, а именно то, что нынешние «медиатизированные» буквально завалены избытком информации и принуждены к взаимодействию и самовыражению. «Сейчас дело не в том, что люди ограничены в выражении собственного мнения, – пишет Жиль Делез, – проблема в том, что не хватает пространства, где можно было бы побыть наедине со своими мыслями и потом уже решить, что сказать. Репрессивные власти не препятствуют самовыражению людей, наоборот, они скорее побуждают нас к этому. Вот уж повезло! Ты имеешь право говорить только тогда, когда тебе по существу сказать нечего, но ведь только тогда, когда ты обязан молчать, у тебя есть шанс найти нечто редкое (если даже не редчайшее!), но именно то, что будет стоить того, чтобы об этом сказать». Проблема избытка, тем не менее, никак не связана с везением, и она даже никак не зависит от количества. По-видимому, здесь Делёз ссылается на политический парадокс, на который в своё время обратили внимание Этьен де ла Боэси и Бенедикт Спиноза: порой люди вступают в борьбу за собственное рабство, будто бы в нём заключается их спасение. Действительно ли, что через добровольное общение и выражение собственного мнения, через социальные сети, через ведение блогов и просмотр сайтов люди содействуют репрессивным властям вместо того, чтобы им противодействовать? Делёз говорит, что вместо поглощения информационных потоков и взаимодействия, нам часто нужна лишь тишина, чтобы спокойно обдумывать свои мысли. Не такой уж это и парадокс. Для Делёза целью является не тишина сама по себе, но лишь условия, при которых была бы возможность говорить важные вещи. Другими словами, проблема политического действия и освобождения заключается не в количестве доступной информации, объёма взаимодействия и самовыражения, но, скорее в их качестве.

Важность доступа к информации и средствам коммуникации в репрессивном аппарате (как и в освободительных проектах) усиливается тем фактом, что трудовой процесс и экономическое производство становятся всё более «медиатизированными». Медиа и коммуникационные технологии играют всё более существенную роль во всех видах производственных процессов и являются ключевым фактором, обеспечивающим сотрудничество, необходимое для нынешнего биполитического производства. Средства коммуникации и социальные сети, особенно в странах первого мира, одновременно способствуют как и освобождению трудящихся, так и, наоборот, укреплению их оков, связывающих их с работой. С помощью смартфона и беспроводного соединения, мы можем быть где угодно и при этом всё еще заниматься своей работой. Как следствие, мы вскоре осознаём, что куда бы мы не пошли, мы всё еще загружены своей работой! Таким образом, главным фактором, стирающим различия между жизнью и работой, является медиатизация.

Следовательно, подобных работников было бы более корректно называть не отчуждёнными, а «медиатизированными». Сознание отчуждённых работников разорвано или разделено на части, сознание «медиатизированных» включено в сетевую среду или же поглощено ей. Сознание «медиатизированных» не расколото, но скорее фрагментировано и рассеяно. Медиа не делают нас пассивными. Наоборот, они постоянно призывают нас к участию, к выбору тому, что нам нравится, они помогают нам выражать наши мнения и рассказывать о своей жизни. Медиа постоянно реагируют на наши предпочтения и антипатии, и за это требуют от нас всё большего к ним внимания. Таким образом, «медиатизированный» – это такой странный субъект, ни активный, ни пассивный, но постоянно погружённый в медиасферу.

Но как же нам отделить репрессивную власть медиа над нами от заключенного в них освободительного потенциала? Есть ли возможность разделить те или иные потоки информации и средства коммуникации по их качественным характеристикам? Может быть, оглянувшись назад, исследовав роль, которую играли потоки информации и средства коммуникации, к примеру, на заводе, мы получим некоторые подсказки на заданные вопросы. В начале шестидесятых годов XX века Романо Альквати (Romano Alquati) изучал различные типы информации, производимые работниками завода компании «Olivetti» из итальянского города Иврея, и он заметил, что работники производили информацию, способствующую развитию и прогрессу, в то время как управленческая бюрократия производила информацию, направленную лишь на поддержание стабильности. Маттео Пасквинелли (Matteo Pasquinelli) перевёл замечание Альквати в плоскость различия между живой и мёртвой информацией, аналогично идеи Маркса о живом и мёртвом труде: «Живая информация непрерывно производится рабочими, но только с той целью, чтобы превратится в мёртвую информацию, застыв навсегда в машинах и во всём бюрократическом аппарате». На заводах было, по крайней мере, два способа коммуникации. Поскольку мёртвый язык машин и управления систематизирует и укрепляет существующую дисциплину и иерархические отношения, обмен живой информацией среди работников может быть мобилизован в коллективное действие и неподчинение. Так же, как и образ должника скрывает человеческую производительность, в образе «медиатизированного» прячется мистифицированный и лишённый всякого потенциала человеческий интеллект. Или, вернее сказать, «медиатизированный» наполнен мёртвой информацией, препятствующей созданию информации живой.

Но еще раньше похожие различия между различными типами информации и средствами коммуникации заметил Маркс, когда заявил, что французское крестьянство XIX века не способно действовать как класс. Он говорил, что с тех пор как крестьяне оказались разбросанными по всей сельской местности и не могли эффективно взаимодействовать друг с другом, они оказались не способны к коллективному политическому действию и не могли себя представлять, их должны были представлять другие. Сельской жизни крестьян Маркс противопоставлял жизнь городского пролетариата, который способен к взаимодействию, способен к политическому действию и может представлять себя как класс. Однако было бы ошибочно считать, что с точки зрения Маркса проблемы информации и средств коммуникации заключаются лишь в количественном вопросе. Он не говорит, что крестьяне не поддержали бы Луи Бонапарта и не разрушили бы его имперские мечты, если бы они читали все газеты, знали бы о его политических интригах, бессмысленных войнах и его игорных долгах. Гораздо более важно то общение, которое сопутствует жизни пролетариата и которого лишёно крестьянство, а именно общение, включающее в себя реальное и физическое взаимодействие, неизбежно возникающее во время работы на заводе. Класс и база политического действия формируются не через распространение информации или даже идей, но скорее через создание политического воздействия, которое не может обойтись без физического сближения.

Палаточные лагеря и «оккупации» 2011 года вновь обнаружили истинную силу такого взаимодействия. Facebook, Twitter, в целом Интернет и другие коммуникационные механизмы несомненно полезны, но ничто не способно заменить взаимодействие и общение живых людей, что является базисом коллективного политического разума и действий. Во всех «оккупациях» США и по всему миру, от Рио-де-Жанейро до Любляны, от Окленда до Амстердама, даже если акции и длились совсем недолго, участники чувствовали созидательную силу коллективного политического воздействия, благодаря тому, что они были все вместе, общались и взаимодействовали вживую. Может быть, в этом отношении показательно то, что призыв «оккупировать» Уолл-Стрит летом 2011 года впервые прозвучал со стороны «Adbusters», призыв был выражен в довольно художественной форме, и как следствие был услышан и нью-йоркским коллективом художников. «Оккупация» является чем-то вроде хэппенинга, небольшое представление, которое имеет политический смысл и способно оказывать влияние на эту сферу.

Средние классы и традиционные левые осознают нашу жёсткую интеграцию в медиасферу и то пагубное влияние, что она на нас оказывает, но единственный выход, что они могут предложить, опирается на смесь их ностальгии со старомодным левым морализмом. Они знают, что медиа всё глубже и глубже проникают в наши жизни, они знают, что газеты, ТВ и сетевые медиа могут накормить нас лишь поверхностными впечатлениями. Раньше процесс написания и отправления письма занимал немалое количество времени – ведь для того, чтобы отправить письмо, его надо было обдумать, составить, запечатать в конверт, отнести к почтовому отделению и опустить в почтовый ящик, – сейчас же весь процесс стал протекать очень быстро и письма превратились в немногословные e-mail сообщения. Подробные жизненные повествования, рассказы о своих страстных желаниях и глубоких стремлениях сейчас свелись к типичнейшим вопросам социальных сетей: Ты где? Что ты делаешь? Богатство дружеских традиций свелось к примитивной процедуре «добавления в друзья». Возможно, необычайно широкую поддержку «оккупаций» можно объяснить тем фактом, что средний класс и традиционные левые видят, что эти движения заявляют о проблемах, от которых они также страдают, но не способны это явно выразить.

«Секьюритизированный»

Если думать о той информации, которую мы все постоянно производим, можно сойти с ума. И мы понимаем, что в некоторых местах наблюдение за нами только усиливается. Чтобы пройти через охрану аэропорта, мы должны дать им просканировать наше тело и наши вещи. Чтобы въехать в некоторые страны, с нас должны снять отпечатки пальцев и просканировать сетчатку глаза. Если ты безработный и живёшь на социальное пособие, за тобой будут наблюдать, фиксировать все твои попытки получить работу, следить за твоим прогрессом и намерениями. Система работы школ, больниц и правительственных учреждений требует регулярного проведения мероприятий по контролю, обработке и хранению полученной информации. И не только тогда, когда это действительно необходимо. Даже просто прогуливаясь по своей улице, ты рискуешь попасть под объективы нескольких камер наблюдения, твои покупки, сделанные с помощью кредитной карточки, и Интернет-запросы скорее всего отслеживаются, а твои звонки с мобильного телефона можно с лёгкостью перехватить. Технологии безопасности за последнее время совершили большой прыжок в развитии и глубоко проникли в наше общество, наши жизни и наши тела.

Но почему мы согласны с тем, чтобы с нами обращались как с заключенными? В былые времена тюрьма, будучи отделена от общества, представляла собой институт тотального надзора, где заключенные пребывали под постоянным наблюдением, и любое их действие сразу же фиксировалось, однако сегодня тотальное наблюдение становится неотъемлемой частью жизни всего общества. «Тюрьма, – как писал Мишель Фуко, – не начинается со своих дверей. Она начинается тогда, когда вы покидаете свой дом» – если не раньше. Мы соглашаемся с этим, потому что не осознаём, что за нами наблюдают? Или потому что мы считаем, что у нас нет иного выбора? Отчасти верно и то, и другое, однако главной причиной здесь является страх. Мы соглашаемся на тюремные условия в обществе, потому что считаем, что без них будет еще опасней.

Мы являемся не только объектами наблюдения, но также и его субъектами. Мы отзываемся на призыв к бдительности, у нас постоянно вызывают подозрение люди в метро, пассажиры в самолёте и даже наши соседи. Страхом можно оправдать то настороженное внимание, которое мы уделяем вроде бы универсальным средствам безопасности, представляющим добровольную помощь нашим глазам

В секьюритизированном обществе есть два типа действующих лиц: заключённые и стражники. И мы призваны играть обе роли одновременно.

«Секьюритиззированные» – это такие субъекты, которые могут жить и развиваться только при введении чрезвычайного положения, когда нормальное функционирование закона, общепринятые порядки и ограничения приостановлены всемогущей властью. Такое «состояние отклонения» («state of exception») является своего рода состоянием войны – сегодня в разных частях света ведутся войны как с низкой, так и с высокой интенсивностью, но везде, где идёт война, нет надежды на её завершение. Однако подобное «состояние отклонения» не стоит считать нормальным явлением человеческого общества, и не надо представлять его как сущность современного государства или конечной точки, к которой стремятся все нынешние деятели власти. Нет, «состояние отклонения» является особой формой тирании, которая, как и все остальные формы тирании, существует только благодаря нашему добровольному согласию, нашему добровольному рабству.

Если мы говорим, что мы являемся объектом и субъектом наблюдений как заключённые и стражники в обществе тюремного типа, это не значит, что мы все находимся в одинаковой ситуации, что нет разницы между нахождением в тюрьме и свободой. За последние десятилетия количество заключённых по всему миру действительно значительно увеличилось, особенно если считать не только тех, кто заключён в традиционные тюрьмы, но также и тех, кто находится под судебным надзором, помещён в места предварительного заключения, отправлен в лагерь для беженцев или подвержен любой другой форме ограничения свободы.

Большим позором должен считаться тот факт – и многие задаются вопросом, почему это не так – что население тюрем США после достигнутого послевоенного минимума в семидесятых годах XX века выросло более чем на 500%. В процентном соотношении Соединённые Штаты Америки опережают все другие государства по количеству содержащихся в них заключённых. Даже с учётом специальных проектов строительства тюрем, разработанных за последние десятилетия, камеры всё равно остаются переполненными. Массовое увеличение числа заключенных нельзя объяснить ростом преступности в США или повышением эффективности правоохранительной деятельности. В действительности уровень преступности за это время практически не изменялся.

Позорная ситуация, связанная с увеличением числа заключенных, становится еще более драматичной, если посмотреть на неё в расовом аспекте. Латиноамериканцев содержится в тюрьмах примерно в два раза больше чем белых, а афро-американцев – почти в шесть раз. Еще больше поражает расовый дисбаланс в камерах смерти. Несложно найти соответствующую статистику. К примеру, каждый из восьми афро-американцев в возрасте от 20 до 30 лет, сейчас находится в тюрьме или в заключении. Как отмечает Мишель Александр, число афро-американцев, находящихся под контролём в исправительных учреждениях, сейчас больше чем количество рабов в середине XIX века. Некоторые авторы воспринимают подобный расовый перекос в увеличении числа заключенных как возвращение некоторых элементов плантационной системы или же введения новой версии законов Джима Кроу.

Не стоит забывать, что подобная расовая дифференциация заключённых свойственна не только США. И в Европе, и в любом другом месте, если учитывать места предварительного заключения, лагеря для беженцев и любые другие тюремные учреждения, мы увидим, что темнокожие иммигранты попадают в неволю гораздо чаще.

Таким образом, «секьюритизированный» не является некой однородной формой субъективности. Более того, бесконечное количество степеней лишения свободы – ключ к функционированию «секьюритизированного» субъекта. Всегда существуют другие, кто ниже тебя, кто находится под большей степенью наблюдения и контроля, даже если разница в степени совсем незначительная.

В то же время пока расширялись тюрьмы, происходила милитаризация американского общества. Здесь больше всего удивляет то, что росло не количество солдат США, а их социальная значимость. Не так давно, в годы войны во Вьетнаме, ходили слухи, что протестующие плевали на возвращающихся солдат и называли их детоубийцами. Возможно, это и был миф, распространяемый в целях дискредитации протестующих, но он указывал на то, что солдаты и их социальные функции пользовались низким уважением. Поразительно, что всего лишь за несколько десятилетий военнослужащие снова стали объектом национальной гордости. Когда военнослужащие в форме пользуются услугами коммерческих авиалиний, они имеют преимущества при посадке, они не обязаны соблюдать очередь, но людей, находящихся там, это не смущает, более того, они обычно останавливаются и благодарят военных за их службу. В США повышение уважения к военным свидетельствует о растущей милитаризации всего общества. И всё это происходит, несмотря на неоднократные свидетельства о незаконной и аморальной деятельности военной тюремной системы, несмотря на Гуантанамо и Абу-Грейб, где распространённой практикой стало применение пыток.

Увеличение населения тюрем и рост милитаризации, во главе которых стоит американское общество, являются лишь наиболее явными и концентрированными проявлениями распространённого ныне «режима безопасности», при котором мы все можем быть интернированы и завербованы. Почему же всё это происходит сейчас? Одним из явлений, исторически соответствующих усилению «режима безопасности» и его различных форм, является господство неолиберальной стратегии в капиталистической экономике. Возрастающее число «прекариата», их гибкий и мобильный режим работы требуются неолиберальной экономике для провозглашения новой стадии первоначального накопления, при которой из избыточного населения создаются новые различные слои. Если безработную и частично безработную бедноту предоставить самой себе, она может сформироваться в опасные для сил порядка классы.

Подобные меры, вроде интернирования и вербовки, для включения нас в особый «режим безопасности», играют роль того, что Маркс называл «кровавым законодательством», которое в докапиталистической Англии было адресовано бродягам и неимущим классам. В дополнение к принуждению некогда сельского населения принять постоянные места работы в городских центрах, законодательство также устанавливало такую дисциплину, которая предписывала будущим пролетариям воспринимать наёмный труд так, как если бы он был их собственным желанием и неизбежной судьбой. Аналогично, принятие нашим обществом «режима безопасности» означает своего рода тренировку и испытание наших желаний, наших надежд и, что более важно, наших страхов. Тюрьма не только играет роль своеобразного склада для хранения избыточного населения, но кроме того она является пугающим уроком и для якобы свободного населения.

Тем временем, текущий финансовый и экономический кризис способствует появлению новых страхов. В большинстве случаев самым главным страхом является страх потери работы и как следствие дальнейшие проблемы, связанные с выживанием. Ты должен быть хорошим работником, ты должен быть предан своему работодателю, ты не должен принимать участие в забастовках, иначе тебя уволят, и ты не сможешь оплатить свои долги.

Для «секьюритизированных» страх является главной мотивацией не только при принятии своей двойственной роли, роли стражников и роли заключенных, но также и при принятии того факта, что многие другие лишены свободы даже в еще большей степени. «Секьюритизированные» живут в постоянном страхе, их пугает и наказание, и возможность появления внешних угроз. Они боятся и правящих сил, и их охранителей, но для власти более важным и эффективным является их страх перед неизвестностью, перед угрозой со стороны, то есть, универсальный общественный страх. В некотором смысле, даже те, кто находятся в тюрьмах, испытывают меньше страха, вернее, те серьёзные опасности, которым их подвергает тюремный аппарат, стражи и сокамерники, более известны и понятны, имеют свои пределы. Страх при особом «режиме безопасности» является лишь символом, в котором могут воплощаться все пугающие общество иллюзии.

Томас Джефферсон, в один из своих менее знаменитых и менее отважных моментов, находился под действием страха, когда колебался и пытался найти компромисс не только в вопросе допущения рабства в новом штате Миссури, но также и в вопросе продолжения рабства во всех Соединённых Штатах. «Мы находимся в сложной ситуации, – писал Джефферсон, – мы имеем волка, которого мы не может ни оставить у себя, ни отпустить его на волю. На одной чаше весов – справедливость, на другой – самосохранение и безопасность». «Те несправедливости, которым подвергалось не одно поколение чёрных, преобразовались у них в правомерную ярость, – рассуждает Джефферсон, – следовательно, если дать им свободу, их ярость будет способна уничтожить всё белое общество, поэтому, рабство, хоть оно и несправедливо по своей сути, необходимо оставить, чтобы держать зверя на безопасном от нас расстоянии». Нынешнее «секьюритизированное» общество работает по той же позорной логике, с тем только отличием, что волки давно на свободе, таятся в тени и постоянно выискивают угрозы. Любую несправедливость можно оправдать призрачным появлением всеобщего страха.

«Представленный»

Нам постоянно говорят, что мы находимся только в середине долгого исторического пути – пути, который начинается с различных форм тирании и завершается демократией. Несмотря на то, что в некоторых местах люди до сих пор могут оказаться жертвами тоталитарных и деспотичных режимов, представительные формы правления, которые одновременно пытаются сочетать в себе капитализм и демократию, становятся всё более распространёнными. Всеобщее избирательное право ценится и практикуется по всему миру, пусть и с различной степенью эффективности. Нам говорят, что глобальный рынок капитала постоянно расширяет модель парламентской представительской власти, пользуясь этим как инструментом для политической интеграции населения. И, тем не менее, большинство движений 2011 года отказывались от этой модели и сильнейшую критику направляли в адрес представительских структур. Как же они посмели с таким кощунством отнестись к представительской демократии, к этому бесценному дару, который им достался в наследство от современного мира? Неужели они желают вернуться в средневековье, неужели им нужен деспотизм и формы правления, лишённые представительства? Нет, конечно, нет. Чтобы понять их критику, мы должны уяснить, что на самом деле представительство не является средством достижения демократии, наоборот, оно ей препятствует, и вскоре мы увидим, что субъект, который мы именуем «представленным» одновременно сочетает в себе «должника», «медиатизированного» и «секьюритизированного», мы увидим, как он олицетворяет собой конечный результат их подчинённого положения и разлагающегося состояния.

Во-первых, из-за того, что избирательные кампании требуют огромных расходов, которые с каждым годом то и дело увеличиваются, финансовая власть и власть капиталов лишают людей возможности объединяться и создавать организации, представляющие их интересы. Только если ты очень богат, у тебя есть возможность с помощью собственных средств включиться в предвыборную гонку. В противном случае, чтобы достичь заявленной цели, необходимо воспользоваться коррупционными методами. И когда так называемые «народные избранники» попадают в правительство, они и дальше продолжают заниматься лишь собственным обогащением. Во-вторых, сконструировать «новую правду» никак нельзя, не взяв под контроль влиятельные СМИ. Лоббисты и капиталисты, финансирующие избирательные кампании, крайне удачно справляются с ролью политических пастырей, удел которых властвовать над нами. Влиятельные СМИ после символического перевоплощения могут заняться освещением различных социальных движений, они могут рассказывать о независимых протестах и народных альянсах, они могут показать диалектическую сущность, борьбу и единство массовых движений и правительства, но помимо того, их перевоплощение часто может сопровождаться и подавлением подобных инициативных процессов. Словом, влиятельные СМИ могут создавать преграды на пути всякой зарождающейся формы демократического участия. В-третьих, появление страха у «секьюритизированных» напрямую связано с действиями таких СМИ, чья тактика основана на хитрости и сенсационности. Достаточно просмотра вечерних новостей, рассказывающих о похищении детей из супермаркета, о террористах, готовящих новые взрывы, и живущих неподалёку психах-убийцах – и человеку уже страшно выйти на улицу. Природа социальных взаимоотношений, построенных на общении, исказилась настолько, что теперь нормой является изоляция, основанная на всеобъемлющем страхе. Как говорится: «Человек человеку волк» – и для всего человечества самым опасным врагом теперь стал сам человек. Нас то и дело преследует первородный грех, постоянно прогрессирует фанатизм и насилие, а за отдельную плату, нас можно подбить на поиск козлов отпущения и организацию погромов, направленных против меньшинств и носителей альтернативных идей. Посредством представительской демократии политика обрушивает этот грязный мир на «представленных».

В буржуазном обществе XX века эксплуатируемые массы работников, дисциплинированный рабочий класс и другие граждане еще имели возможность политического действия, пусть и осуществляли их, как правило, через государство, гражданское общество и другие зачастую корпоративные институты. Участие в профсоюзах, политических партиях и других объединениях, построенных на основе гражданского общества, открывали людям дорогу в политическую жизнь. Многие люди до сих пор ностальгируют по тем временам, хотя их ностальгия не лишена и некоторого лицемерия. Ведь как скоро мы явились свидетелями увядания и исчезновения былого гражданского общества! На сегодняшний день структуры, которые могут обеспечить политическое участие, недоступны посторонним – обычно они связаны либо с криминалом, либо с лоббистами (о чём мы уже говорили).В нынешнем обществе, которым манипулируют посредством непроходимой глупости СМИ, всё более напоминающих настоящий цирк, в обществе, утратившим всякий смысл и влияние на текущие процессы, в обществе, страдающем от недостатка добродетелей и избытка неопределенности, в обществе, где явно можно констатировать лишь циничную власть капиталов – именно в этом обществе из-за отсутствия ответственности «представленные» могут действовать только крайне грубо и нелепо.

«Представленные» осознают, что структуры представительской демократии находятся в глубоком кризисе, но из-за того, что они не видят альтернатив, у них это вызывает лишь жуткий страх. Из этого страха вырастают популистские, а иногда и харизматичные политические формы, лишённые даже претензии на представительство. Исчезновение гражданского общества и широкой сети его институтов явилось частично следствием того, что рабочий класс, его организации и профсоюзы перестали проявлять активное участие в социальной жизни, то есть, уменьшили своё так называемое «социальное присутствие». Также это явилось вследствие ослепления надеждой на преобразование или, вернее, на добровольное отмирание предпринимательского потенциала, которое в действительности обернулось лишь гегемонией финансового капитала и исключительного значения арендной платы в качестве механизма для достижения социального единства. В таком обществе особенно для тех, кто в прошлом назывался буржуазией (сейчас это средний класс, который во время кризиса легко принять за пролетариат), социальная мобильность может выступать в качестве спуска в тёмную, бездонную яму. Здесь господствует страх. И вот, чтобы защитить эти классы приходят харизматичные лидеры, приходят и популистские организации, чтобы убедить эти классы в том, что они обладают общей идентичностью, несмотря на то, что если у этих классов и есть что-то общее, то это лишь принадлежность к социальной группе, ныне лишенной какой бы то ни было общности.

Но даже если представительская демократия и работала бы как следует, даже если бы она и отличалась совершенством и прозрачностью, представительство само по себе, по определению, является механизмом, отделяющим народ от реальной власти и управляющих от управляемых. Когда в XVIII веке были составлены республиканские конституции, и представительство являлось основой набирающего силы политического порядка (главным образом, как самостоятельного субъекта), уже было совершенно ясно, что представительство не давало населению реальной возможности участия в политической жизни, оно не давало его даже белым мужчинам, называемым «народом». Скорее, это задумывалось как «относительная» демократия, работа которой заключалась в том, чтобы связать между собой народ и отделённые от него властные структуры.

Жан-Жак Руссо представил теорию общественного договора (заложив, таким образом, основы современной демократии) в следующем виде. Он говорил, что необходимо создать такую политическую систему, которая могла бы гарантировать демократию в условиях существования частной собственности, учитывая то, что частная собственность порождает неравенство и ставит под угрозу свободу, он говорил, что нужна такая система, которая создаст государство, защитит частную собственность и определит общественную собственность как нечто, что принадлежит одновременно и всем, и никому. Представительство и должно стать таким институтом, принадлежащим одновременно и всем, и никому. Для Руссо представительство определяется (метафизическим) переходом от «воли всех», которой характеризуется всё общество, к «общей воле», которую предварительно определяют все, но за которую никто не отвечает. Как говорил Карл Шмидт: «Быть представленным – значит сделать себя несуществующим, стать никем». Заключение Шмидта прекрасно согласуется с предположениями Руссо, которые, в свою очередь, закреплены в Конституции США и в конституциях Французской Революции. В этом и заключается главный парадокс «представленных». Удивительно, что эта система могла работать так долго, учитывая её пустоту, она могла работать только потому что её поддерживали влиятельные силы, обладатели капиталов, производители информации и адвокаты страха, проповедующие предубеждения и насилие.

Однако сегодня, даже если нас и заставляли верить в современные мифы о представительской демократии и принимать их в качестве средств для достижения реальной демократии, политические условия, из-за которых это раньше было возможно, радикально изменились. Из-за того, что системы представительской демократии были построены на национальной основе, появление властных структур, определяемых глобализацией, способны их кардинально подорвать. Появление институтов, рождённых глобализацией, частично претендует и на то, чтобы представлять волю всего населения земного шара. Политические соглашения основываются на бизнес-контрактах, которые подписываются и гарантируются через структуры мирового управления, вне любых представительских систем национальных государств. Не важно, существуют ли «конституции без государств», функции представительства заключаются в том, чтобы создать иллюзию, будто наделение народа властью не является эффективным в сформировавшейся глобальной перспективе.

А «представленные»? Что остаётся от них, как от граждан, в этой глобальной перспективе? Они уже давно не участвуют в активной политической жизни, «представленные» видят себя беднотой среди бедноты, они сражаются в джунглях социальной жизни только поодиночке. Если сложившаяся ситуация не пробудит их жизненные чувства и не поспособствует их стремлению к демократии, она окажется полностью под контролем власти, их чистым продуктом и пустой оболочкой механизма управления, которого больше не волнуют граждане и рабочие. «Представленный» как и другие формы субъективности является результатом мистификации. Как и «должник» он лишён контроля над продуктивностью своих социальных сил; как и «медиатизированному» ему пришлось предать свой разум, эмоции и утратить стремление к непосредственному общению; как и «секьюритизированный», живущий в мире страха и террора, он лишён возможности социального взаимодействия, чувства справедливости и преданности, а также, что самое главное, «представленный» не в состоянии совершать какие-либо эффективные политические действия.

Большинство движений 2011 года выступали с критикой против политических структур и форм, подразумевающих представительство, они ясно осознавали, что представительство, даже если оно и справляется с возложенными на него обязанностями, препятствует демократии, а не способствует её достижению. Куда же, спрашивается, исчез наш проект по достижению демократии? Как нам снова заняться его выполнением? Что это значит – вернуть обратно, или, вернее, впервые осознать, политическую власть граждан и рабочих? Одна дорога, как нас тому учат движения, лежит через протесты и восстания против обедневших и лишённых всякого потенциала форм субъективности, которым мы посвятили эту главу. Демократия станет возможна только тогда, когда появится субъект, способный её понять и утвердить.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/34815/122813

Переводчики: Exercise_Book